The blue stain

Город, где пахнет морем и старым деревом. Джисон не любил свадьбы. Шум, тосты, чужие счастливые лица — всё это всегда высасывало из него силы быстрее, чем месяц работы над выставкой. Но Чонин был хорошим другом, поэтому он купил билет в Пхохан, взял на работе отпуск на две недели и решил: после торжества он просто останется здесь. Побудет один. Посмотрит на море. Подышит воздухом, в котором нет ни капли офисной пыли. А свадьба — ну что ж, свадьба будет вечером. А пока — город в его распоряжении. Пхохан встретил его серым небом и солёным ветром. Джисон вышел из поезда, зажмурился — не от солнца, его не было, — от того, как резко пахнуло морем. Вокзал здесь был крошечным: одна платформа, покрытая трещинами, ржавая крыша, автомат с кофе, который, судя по сколам на корпусе, не работал уже лет пять. Напротив — пустырь, за ним — ряды невысоких домов с черепичными крышами и облупившейся краской. Чайки сидели на фонарных столбах и орали так, будто им платили за каждое «мяу». Джисон взял рюкзак, сунул руки в карманы и пошёл пешком. До гостевого дома, где он снял комнату, было полтора километра. Он не спешил. Ему нравилось рассматривать незнакомые улицы, замечать детали, которые потом могли бы стать частью его рисунков: дверные ручки в форме львиных голов, почтовые ящики с выцветшими номерами, трещины на асфальте, где пробивалась трава. В одном дворе старик смолил лодку — перевёрнутую, с облупившимся дном, — и воздух пах гарью и горячим варом. В другом — женщина развешивала на верёвке синие простыни, которые полоскались на ветру как паруса. Где-то играла музыка — старая, из распахнутого окна на втором этаже, где, наверное, кто-то мыл посуду. Джисон шёл и думал о том, что в таких городах время течёт иначе. Не как в Сеуле — быстро, агрессивно, заставляя поспевать. Здесь оно тянулось, как смола, густо и вязко, и хотелось замереть, чтобы продлить каждую секунду. Он любил это чувство. И одновременно боялся его, потому что после таких поездок возвращаться в столицу было особенно тошно. Гостевой дом стоял на тихой улочке, в двух шагах от набережной. Белые стены, синие ставни, крошечный сад, где сушилось бельё и пахло жасмином. Хозяйка — невысокая женщина с добрым лицом и вечно мокрыми руками — встретила его на пороге, назвала «дорогой» и сразу начала рассказывать, где можно вкусно поесть. Джисон слушал, кивал и смотрел на её руки — красные, потрескавшиеся, пахнущие хлоркой. «Вы не переживайте, — сказала она напоследок, выдавая ему ключ. — У нас тут тихо. Только кошки иногда орут, но вы их не бойтесь, они свои». Он улыбнулся, поднялся на второй этаж и вошёл в комнату. Комната оказалась маленькой, чистой, почти стерильной. Кровать с белоснежным бельём, стол, стул, вешалка. На окне — герань. Он бросил рюкзак, умылся и лёг, глядя в потолок. Солнце уже садилось. В щель между штор пробивался оранжевый луч, ложился на пол полосой. Он смотрел на эту полосу и чувствовал, как усталость, накопленная за месяц, медленно отпускает. До свадьбы оставалось три часа. 🌊 На свадьбу он не хотел идти. Чонин был хорошим другом, но его друзья — нет. Слишком громкие, слишком весёлые, слишком чужие. Джисон знал, что будет сидеть в углу, пить шампанское и кивать, когда кто-то будет рассказывать историю, в которой он не участвовал. Он умел это делать. Умел улыбаться, задавать правильные вопросы, делать вид, что ему интересно. Но каждый раз после таких вечеров он чувствовал себя выжатым, как лимон. Он заставил себя встать и одеться. Белая рубашка, льняные брюки, старые кеды — других туфель у него не было. Посмотрел в зеркало: волосы растрёпаны, под глазами круги, щетина. Побриться не успел, да и не хотелось. Он всегда нравился себе немного небритым — так он выглядел старше, или серьёзнее, или просто другим, не тем, кого все привыкли видеть. В прихожей он столкнулся с хозяйкой. Она окинула его взглядом — быстрым, оценивающим — и сказала: «Красивый. Только кеды… ну ладно. Свадьба — она не про обувь». Джисон усмехнулся и вышел. Ресторан находился на берегу. Белое здание с большими окнами, деревянная терраса, гирлянды под потолком. Внутри было шумно. Человек пятьдесят гостей, кто-то кричал, кто-то смеялся, дети бегали между столами, а на небольшой сцене группа играла что-то медленное и очень громкое. Джисон сразу потерял Чонина из виду. Вместо этого его перехватила какая-то женщина в синем платье, представилась троюродной тётей невесты и минут десять рассказывала о том, какие нынче дорогие свадебные фотографы. «Вы верите? Пять миллионов за час! А мы в наше время…» Джисон кивал, пил шампанское, старался не смотреть на свои кеды. Потом его перехватил Сынмин — одногруппник, с которым они не виделись года три. Сынмин был в идеальном костюме, с идеальной укладкой и идеальной улыбкой. Он рассказывал о своей работе, о квартире, о том, как купил машину. Джисон слушал и думал о том, что ему, наверное, стоило бы завидовать. Но почему-то не хотелось. — А ты? — спросил Сынмин. — Как ты? Всё один? — Всё один, — ответил Джисон. — Знаешь, тебе надо быть смелее. Выходить из дома. Люди не кусаются. — Я знаю. — Тогда почему? Джисон пожал плечами. Он не знал, как объяснить, что ему нравится быть одному. Что тишина не пугает, а спасает. Что разговоры, которые ни о чём, высасывают из него силы быстрее, чем целый день за станком. — Думаешь, — Сынмин понизил голос, — может, ты просто не встретил того, кто тебе нужен? — Может быть, — ответил Джисон и взял ещё один бокал шампанского. Он оглядел зал. Люди танцевали, разговаривали, ели. Кто-то уже успел испачкать скатерть соусом, кто-то разбил бокал. Ребёнок в углу плакал, мать успокаивала, отец фотографировал. Всё как всегда. Джисону стало скучно. Тоска подступила к горлу. Он допил шампанское, поставил бокал на столик и вышел на улицу. 🌊 Ночной воздух обжёг лицо. Холодный, влажный, пахнущий морем и водорослями. Он прислонился спиной к стене, закрыл глаза. В животе урчало — он так и не поужинал. Шампанское ударило в голову, но не расслабило, а только усилило ощущение пустоты. Он побрёл к набережной. В университете он часто гулял по берегу ночью. Один. Ему нравилось смотреть на чёрную воду, на отблески фонарей, на силуэты лодок у пирса. Нравилось чувствовать себя маленьким и незаметным — просто точкой на карте, которую никто не собирается стирать. Набережная была почти пустой. Только вдалеке маячила пара фигур — пьяные парни, которые что-то кричали и смеялись. Джисон прошёл мимо них, свернул к парапету, сел. Свесил ноги. Волны лизали бетон внизу, ритмично, успокаивающе. Он закрыл глаза. Неизвестно, сколько он так просидел. Пять минут, десять, час. Время потеряло смысл. Он почти задремал, когда услышал шаги. — Смотри, не усни, — сказал голос рядом. Джисон вздрогнул и открыл глаза. Рядом стоял парень. Высокий, загорелый, в старой чёрной футболке с выцветшим принтом и мятых джинсах. Волосы выгорели на солнце до соломенного цвета, на концах темнее, у висков почти белые. Кожа смуглая, обветренная — видно, что он много времени проводит на открытом воздухе. Глаза — тёмные, с узким, почти кошачьим разрезом. Смотрели спокойно, чуть насмешливо. В руке он держал стаканчик с кофе, дымок ещё поднимался. — Не бойся, я не грабитель, — сказал он. — Я и не боялся. Просто задумался. — Над чем? — Так. Ни над чем. Парень сел рядом. Не спросил разрешения. Просто сел, как будто знал это место и привык сидеть здесь, свесив ноги, пить кофе и смотреть на волны. — Ты местный? — спросил Джисон. — Ага. — А я нет. Приехал на свадьбу. Парень кивнул. — Уже понял. Твоя рубашка слишком чистая. Джисон посмотрел на свои манжеты. На белой ткани сияла белизна. Потом перевёл взгляд на парня — на его футболку, на которую когда-то пролили кофе, а потом пытались отстирать, но осталось жёлтое пятно, которое теперь казалось частью узора. — А ты, видимо, на свадьбы не ходишь? — спросил Джисон. — Хожу. Но переодеваюсь. Парень ткнул пальцем в свои джинсы: на коленях потёртости, следы краски, засохшей и потрескавшейся, маленькая дырочка на бедре, из которой торчала нитка. — Это стиль, — сказал Джисон, улыбнувшись. — Это бедность, — ответил парень. — Но звучит лучше. Джисон засмеялся. Негромко, но искренне. Парень усмехнулся в ответ. — Как тебя зовут? — спросил Джисон. — Минхо. — Джисон. — Хан Джисон? — переспросил Минхо, и в его голосе мелькнуло узнавание. — Ты знаешь меня? — Нет. Но слышал. Чонин говорил, что приедет друг-художник. Что рисует синие картины. — Цианотипия, — поправил Джисон. — Это фотография, а не живопись. — Я не разбираюсь. Для меня синий — это синий. Минхо отпил кофе. Он пил маленькими глотками, держа стакан обеими руками, будто грелся. На его пальцах Джисон заметил татуировки. Маленький якорь на указательном, волнистая линия на среднем, а на запястье — котик в морской форме, с бескозыркой и нарисованными усами. Смешной, серьёзный. Джисон не удержался — улыбнулся. — Милый, — сказал он, кивая на тату. — Ты первый, кто так сказал, — ответил Минхо. — Обычно спрашивают, не шибанутый ли я. — А ты? — Немного. Они замолчали. Ветер стих. Волны почти не шумели, только дышали, как живое существо. — Ты часто здесь сидишь? — спросил Джисон. — Почти каждую ночь. Если не работаю. — А кем ты работаешь? — Чиню лодки. Строю корабли в бутылках. Джисон повернул голову. — Корабли в бутылках? Это… мило. Или странно? — И то, и другое, — Минхо пожал плечами. — Это не так сложно, как кажется. Просто надо много терпения. — И не бояться, что паруса застрянут в горлышке? — Паруса не застревают. Застревают пальцы. Он показал руку. Пальцы были грубыми, мозолистыми, с заусенцами на ногтях. На подушечках — следы от иглы и клея. — Тебе не больно? — спросил Джисон. — Привык. — Это не ответ. Минхо посмотрел на него долгим взглядом. В свете фонаря его глаза казались почти чёрными. — А что ты считаешь ответом? — спросил он. — Не знаю, — честно сказал Джисон. — Может, то, что боль бывает разной. И когда ты делаешь то, что любишь, даже самые неприятные мелочи — не боль, а часть процесса. Минхо кивнул. Задумался. — Ты философ, — сказал он. — Я художник. Это почти одно и то же. Они помолчали. Вдалеке крикнула чайка, и Джисон вдруг понял, что ему легко. Не нужно притворяться, не нужно улыбаться через силу. Можно просто сидеть и молчать. — Расскажи ещё, — попросил он. — О чём? — О лодках. О кораблях. О том, почему ты это делаешь. Минхо поставил пустой стаканчик на парапет, посмотрел на море. — Потому что я люблю, когда из ничего получается что-то, — сказал он. — Доски, гвозди, старая смола — и вот оно, плавает. Не тонет. Пусть не очень красиво, пусть криво, но своё. Джисон слушал и думал: он говорит о том же, о чём болит у него самого. О пустоте, которую хочется заполнить. — А корабли в бутылках? — спросил он. — То же самое, — ответил Минхо. — Ты берёшь пустое пространство — бутылку — и заполняешь его парусами, мачтами, терпением. И оно становится не пустым. Джисон вдруг подумал, что этот парень, которого он видит впервые, говорит о вещах, которые он сам чувствовал, но никогда не мог объяснить. — А ты? — спросил Минхо. — Почему ты рисуешь? — Ты запомнил, что я художник? — Ты запомнил, что у меня котик на руке. Джисон улыбнулся. — Я не всегда был художником, — сказал он. — Вернее, всегда был, но работаю в рекламе. Делаю картинки для сайтов, баннеров. Скучно, но умею. И платят. — И ты уехал в отпуск, чтобы отдохнуть от картинок? — Наверное. Или просто чтобы увидеть море. Он замялся, потом добавил: — И чтобы не быть одному. Слова вырвались сами. Он не планировал их говорить. Но когда оказалось, что они сказаны, не захотел их забирать. Минхо посмотрел на него. Долго. Так, что Джисон почувствовал, как краснеет. — И как? — спросил Минхо. — Получается? — Пока не знаю. Посмотрим завтра. Снова тишина. Теперь другая — тёплая, почти домашняя. — Завтра я работаю с утра, — сказал Минхо. — Но после обеда свободен. Если хочешь, покажу мастерскую. — А корабли в бутылках? — И их тоже. — Тогда в какое время? — Встречаемся у причала. В четыре. — Я приду. Минхо кивнул и поднялся. Отряхнул штаны, поправил воротник. Посмотрел на Джисона сверху вниз. — Только не теряйся, — сказал он. — Город маленький, но запутаться можно. — Не потеряюсь. — Хорошо. Минхо ушёл. Быстро, не оглядываясь. Джисон остался сидеть, глядя на волны. Внутри разгоралось что-то, чему он не решался дать имя. Он вернулся в гостевой дом в первом часу ночи. Хозяйка уже спала, входная дверь была не заперта — наверное, оставила для него. Он поднялся к себе, лёг и долго не мог уснуть. Ворочался, смотрел в потолок, слушал, как стучат капли в трубах. В голове крутились обрывки разговора: паруса, терпение, котик в бескозырке. «Ты берёшь пустое пространство и заполняешь его… и оно становится не пустым». Он закрыл глаза и наконец заснул. Море снилось ему синим и спокойным. Соль на пальцах Утром Джисон проснулся от шума чаек. Сначала ему показалось, что он всё ещё спит. Комната была залита бледным светом, почти молочным, и потолок медленно покачивался перед глазами, будто он всё ещё находился на лодке. Где-то за окном шумело море. Не громко. Осторожно. Волны перекатывались по камням с таким звуком, будто кто-то перелистывал страницы старой книги. Он лежал неподвижно и смотрел в потолок. Вчерашний вечер возвращался кусками: солёный воздух, тёплые фонари, чужой смех, руки Минхо, испачканные древесной пылью, и взгляд, слишком спокойный для человека, которого он встретил впервые. «Странный город», — подумал Джисон. И почти сразу: «Странный человек». На прикроватной тумбе стоял стакан с водой. Рядом лежала фотоплёнка, которую он вчера машинально вытащил из сумки и так и не убрал. Он покрутил её в пальцах, потом снова уронил на тумбу и сел. Номер был маленький. Настолько маленький, что если вытянуть руку, можно было коснуться стены. Старый гостевой дом у моря. Скрипучий пол, выцветшие шторы, запах соли, который въелся даже в подушки. Ему нравилось. В Сеуле всё было слишком громким. Телефон завибрировал. Три сообщения от коллег. Одно от арт-директора. Два непрочитанных письма. Напоминание о дедлайне. Джисон заблокировал экран. Потом снова разблокировал. Смотрел несколько секунд. И выключил телефон совсем. За окном кричали чайки. Он натянул первую попавшуюся футболку, спустился вниз и вышел на улицу. 🌊 Утро оказалось прохладнее, чем он ожидал. Ветер тянул с воды сыростью и чем-то металлическим. Рыбаки уже возвращались в порт. У маленького магазина женщина расставляла ящики с фруктами. Кто-то мыл плитку перед кафе. Город просыпался лениво. Джисон сунул руки в карманы и пошёл к морю. Самое неприятное было в том, что он уже заранее знал, куда именно идёт. Пирс оказался почти пустым. Только один старик возился с сетью у края, да несколько школьников сидели на бетонных блоках и ели мороженое, несмотря на утренний холод. Минхо он заметил сразу. Тот сидел почти там же, где вчера вечером. Старая тёмная футболка. Растянутый серый худи. Книга в руках. Джисон замедлил шаг. На секунду возникло дурацкое желание развернуться и уйти. Чтобы не выглядело так, будто он специально пришёл. Но было поздно. Минхо уже поднял голову. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Минхо закрыл книгу. — Ты опять здесь. — А ты как будто ждал. — Я ждал кофе, — спокойно ответил Минхо. Джисон фыркнул. — Очень романтично. — Не порть мне образ. Он подошёл ближе. На пирсе пахло мокрым деревом и водорослями. Вода под сваями была тёмной, почти синей до черноты. — Что читаешь? — спросил Джисон. Минхо показал обложку. — Не читаю. Делаю вид. — Зачем? — Люди меньше разговаривают, если видят книгу. — А я всё равно разговариваю. — Вот поэтому ты подозрительный. Джисон засмеялся. И вдруг поймал себя на мысли, что смеётся совершенно искренне. Без напряжения. Без необходимости казаться кем-то. Минхо поднялся. — Пойдём. — Куда? — За кофе. Я же сказал, что ждал. Они пошли вдоль набережной. Город постепенно наполнялся шумом. Открывались магазины, гремели ставни, где-то играло старое радио. Ветер трепал волосы Джисона, и он всё время пытался убрать их с лица. Минхо шёл рядом, сунув руки в карманы. Молчал. И почему-то это молчание не было неловким. Наоборот. Будто рядом с этим человеком можно было ничего не объяснять. Кафе оказалось крошечным. Синие ставни. Три столика внутри. Выцветшие открытки на стенах. Запах кофе и сладкого теста. Хозяйка улыбнулась Минхо так, словно видела его каждый день. — Опять пришёл? — К сожалению. — А это кто? Минхо бросил быстрый взгляд на Джисона. — Турист. — Звучит обидно, — заметил Джисон. — Ты и есть турист. — А если я решу остаться? Минхо пожал плечами. — Тогда купишь себе нормальную куртку. Тут зимой ужасный ветер. Джисон снова рассмеялся. Они сели у окна. За стеклом медленно двигалось море. Минхо пил кофе без сахара. Джисон размешивал уже третий пакетик. — У тебя лицо человека, который никогда не спит, — сказал Минхо. — У тебя тоже. — Но мне идёт. — Самоуверенно. — Зато честно. Хозяйка поставила перед ними тарелку с тёплым хлебом. Минхо тут же отломил кусок. — Осторожно, — сказал он. — Если попробуешь это утром, потом всю жизнь будешь ненавидеть сеульскую выпечку. — Я уже ненавижу. Минхо усмехнулся. И именно в этот момент Джисон понял, что пропал. Не влюбился. Не очаровался. Просто вдруг почувствовал странное, тихое желание остаться здесь ещё на день. Потом ещё на один. И ещё. 🌊 После кофе они долго бродили по городу. Минхо показывал короткие дороги между домами, старые лестницы, ведущие к морю, заброшенный маяк на окраине. Говорил мало, но всегда точно. — Здесь лучший закат. — Тут летом слишком много туристов. — А здесь никто не ловит связь. — Это место пахнет рыбой даже зимой. Джисон слушал. Иногда фотографировал. Иногда просто смотрел. В какой-то момент они вышли к узкой улице, где почти все дома были выкрашены в белый и синий. Минхо остановился возле старого здания с деревянной вывеской. — Вот. — Что «вот»? — Мастерская. Джисон поднял голову. Окна были распахнуты. На верёвке у входа висели куски ткани, окрашенные в глубокий синий. Внутри горел тёплый жёлтый свет. И почему-то сердце у него стукнуло быстрее. Минхо толкнул дверь. — Заходи. На длинном столе у окна лежала белая льняная рубашка. Совсем простая. Светлая ткань, мягкая после множества стирок. Рукава закатаны. На воротнике едва заметно торчала нитка. Минхо поставил кружку рядом и заметил взгляд Джисона. — Что? — Ничего. Просто смотрю. — На рубашку? — На то, как ты живёшь. Минхо усмехнулся. — Очень скучно живу. — Не похоже. Джисон подошёл ближе к столу. Рядом с рубашкой лежали прозрачные плёнки с фотографиями: волны, канаты, старые лодки, чайки на сваях. Между ними — один особенно удачный кадр. Корабль. Тёмный силуэт на светлой воде. — Это ты снимал? Минхо кивнул. — Лет пять назад. До шторма. — Красивый. — Он затонул через неделю. Джисон поднял плёнку к свету. Тонкие линии мачт просвечивали голубоватым серебром. — Можно? — Что? — Использовать его. Минхо посмотрел сначала на плёнку, потом на него. — Для чего? Вместо ответа Джисон уже закатывал рукава. — У тебя есть кисть? 🌊 Через десять минут мастерская пахла химией, мокрой тканью и морской солью. Минхо наблюдал, прислонившись к стене, как Джисон сосредоточенно смешивает раствор. — Ты делаешь это так, будто сто раз уже пробовал. — Сто раз и пробовал. — Тогда почему работаешь в рекламе? Джисон не поднял головы. — Потому что за искусство редко платят. Минхо ничего не ответил. Солнечный свет медленно полз по полу мастерской. Джисон аккуратно наносил раствор на ткань рубашки широкими мазками. Его пальцы уже были испачканы в жёлтом цвете. — Не двигай стол, — сказал он. — Я вообще ничего не делаю. — Вот и не начинай. Минхо тихо рассмеялся. Джисон уложил сверху плёнку с кораблём и накрыл стеклом. Потом наконец выдохнул. — Теперь ждём. — И всё? — Всё. — Скучная у вас, художников, работа. — А ты думал, я буду бегать с факелом? — Было бы эффектно. Они вынесли рубашку под солнце. Ткань лениво шевелилась от ветра. Где-то внизу шумело море. Минхо сел прямо на ступеньки мастерской, вытянув ноги. Джисон устроился рядом. Некоторое время они молчали. Потом Минхо вдруг спросил: — Почему корабль? — Не знаю. — Врёшь. Джисон провёл ладонью по колену. — Может, потому что он похож на тебя. Минхо повернул голову. — Это как? — С виду спокойный. Но кажется, будто может исчезнуть в любой момент. Минхо долго смотрел на него. Слишком долго. А потом тихо сказал: — Ты сейчас флиртуешь или анализируешь? — Я художник. Мы не различаем. Минхо усмехнулся и отвёл взгляд к морю. Когда ткань наконец промывали в раковине, изображение проявлялось медленно. Сначала только тени. Потом контуры. Потом белые паруса проступили на глубоком синем фоне. Минхо замер. Вода стекала с ткани прямо ему на руки. — Красиво, — сказал он тихо. Джисон поднял глаза. — Тебе нравится? — Ты ещё спрашиваешь? Он осторожно провёл пальцами по ткани, будто боялся испортить рисунок. И почему-то именно этот момент Джисон запомнил потом лучше всего. Не прогулки. Не море. Не разговоры. А чужие пальцы в синей воде. И взгляд Минхо, который вдруг стал совершенно беззащитным. 🌊 Вечером рубашка уже сохла у окна. Синий цвет стал глубже. Почти как вечернее море. Минхо стоял напротив, скрестив руки. — Я буду её носить. — Даже если ужасно получилось? — Особенно если ужасно. — Это звучит как угроза. Минхо подошёл ближе. Слишком близко. Потом поднял взгляд на рубашку. — Тогда я тоже тебе кое-что сделаю. — Что именно? Минхо чуть улыбнулся. — Увидишь. 🌊 Следующие несколько дней Джисон почти перестал замечать время. Оно растворялось где-то между шумом волн, запахом древесной стружки и короткими прогулками до магазина у набережной. Утром он просыпался под крики чаек, днём сидел в мастерской, вечером они уходили к морю, а ночью он лежал в своём маленьком номере и смотрел в потолок, пытаясь понять, почему ему так спокойно рядом с человеком, которого он знает меньше недели. Это пугало. И одновременно нравилось. На четвёртый день он поймал себя на том, что больше не берёт с собой камеру. Раньше без неё он не выходил даже за кофе. Теперь ему почему-то не хотелось смотреть на всё через объектив. Минхо действительно начал носить рубашку. Почти постоянно. Закатывал рукава до локтей, пачкал ткань краской и древесной пылью, забывал её на спинке стула, а потом снова надевал, даже не разгладив складки. И каждый раз, когда Джисон видел на тёмно-синем фоне белый корабль, внутри происходило что-то странное. Будто часть его самого теперь тоже осталась в этой мастерской. 🌊 В тот день шёл дождь. Не сильный. Тихий. Мелкий, как морская пыль. Минхо возился с каким-то деревянным корпусом у окна, а Джисон сидел прямо на полу среди коробок со старыми отпечатками. Радио шипело. Где-то наверху скрипели балки. — Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь? — спросил Джисон. — Прямо сейчас отдыхаю. — Это называется работа. — Для тебя, может быть. Джисон фыркнул и перевернул очередную фотографию. На ней был маяк. Старый. Почти разрушенный. — Ты его постоянно снимаешь. — Потому что он скоро исчезнет. — Откуда знаешь? — Его собираются снести зимой. Джисон нахмурился. — Жалко. Минхо пожал плечами, продолжая шлифовать дерево. — Всё когда-нибудь исчезает. — Ты всегда говоришь как человек, переживший кораблекрушение. — А ты как человек, который слишком много думает. — Это буквально моя работа. Минхо усмехнулся. Потом вдруг отложил инструменты и подошёл ближе. — Вставай. — Зачем? — Пойдём. — Куда? — Секрет. — Ненавижу секреты. — Врёшь. 🌊 Они шли вдоль берега почти сорок минут. Дождь давно закончился, но воздух оставался влажным. Волны с шумом разбивались о камни, оставляя на бетоне белую пену. Минхо шёл впереди, иногда оборачиваясь, чтобы убедиться, что Джисон не отстал. — Если ты собираешься меня убить, место очень красивое, — заметил Джисон. — Спасибо. — Ты даже не отрицаешь. — Я ещё думаю. В конце дороги появился маяк. Тот самый. Вблизи он выглядел ещё старше. Белая краска облупилась, железные перила покрылись ржавчиной, а стекло наверху было мутным от соли и времени. — Тут нельзя находиться, — сказал Джисон. — Именно поэтому тут никого нет. Минхо толкнул старую дверь плечом. Та со скрипом открылась. Внутри пахло сыростью и холодным камнем. Они медленно поднялись наверх по узкой винтовой лестнице. Джисон всё время касался стены кончиками пальцев, чтобы не потерять равновесие. — Если я сейчас упаду, призраком буду жить у тебя в мастерской. — Тогда хотя бы помогал бы по хозяйству. Наверху оказалось неожиданно светло. Море открывалось со всех сторон. Серое. Бесконечное. Живое. Ветер сразу ударил в лицо. Джисон остановился у окна. — Ничего себе… Минхо присел на старый деревянный ящик. — Я сюда приходил в детстве. — Один? — Иногда с отцом. — А сейчас? Минхо задумался. — Сейчас, наверное, тоже не один. Джисон медленно повернул голову. И снова этот взгляд. Спокойный. Тихий. Опасный. С ним всегда было так. Будто Минхо ничего не говорит напрямую, но оставляет между словами слишком много воздуха. Джисон сел рядом. Их плечи слегка соприкоснулись. Никто не отодвинулся. Ветер трепал волосы Минхо, и Джисон вдруг заметил маленькое пятно синей краски у него под ухом. Наверное, от рубашки. Или от мастерской. Он протянул руку раньше, чем успел подумать. Просто коснулся пальцами кожи. Минхо сразу замер. — У тебя краска. Очень глупое объяснение. Джисон понял это мгновенно. Но руку не убрал. Минхо медленно поднял на него глаза. И сердце у Джисона почему-то ударилось о рёбра так сильно, будто хотело вырваться наружу. Несколько секунд никто не двигался. Только ветер шумел где-то за окнами маяка. Потом Минхо тихо спросил: — Ты всегда такой смелый? — Нет. — Тогда почему сейчас? Джисон сглотнул. Потому что не знал ответа. Потому что рядом с этим человеком всё ощущалось иначе. Будто море постепенно смывало с него привычную осторожность. Он уже почти наклонился ближе. Почти. Но внизу хлопнула дверь. Оба сразу отстранились. Минхо коротко выдохнул и провёл рукой по волосам. — Наверное, рыбаки. — Очень вовремя. — Или нет. Джисон тихо рассмеялся. И всё напряжение вдруг стало ещё хуже. 🌊 Вечером они сидели прямо на полу мастерской и ели лапшу из одной кастрюли. Дождь снова начался. Капли стучали по крыше. Минхо перебирал какие-то инструменты, а Джисон листал фотографии в телефоне. Большинство были сделаны здесь. Море. Верёвки. Руки Минхо. Рубашка с кораблём. Свет в мастерской. — Ты меня слишком много снимаешь, — заметил Минхо. — Потому что ты красиво стоишь в кадре. — Это талант. — Это самовлюблённость. Минхо усмехнулся. Потом вдруг забрал телефон из его рук. — Эй. — Тихо. Он несколько секунд рассматривал фотографии. Особенно долго одну. Ту, где стоял у окна мастерской спиной к камере. Синий свет ложился на рубашку, а за стеклом почти растворялось вечернее море. — Отправишь мне потом? — спросил Минхо. — Какую? — Все. Джисон удивлённо поднял брови. — Ты же говорил, что не любишь фотографироваться. — Не люблю. — Тогда зачем? Минхо пожал плечами. — Хочу посмотреть, каким ты меня видишь. И Джисон вдруг понял, что ему нечего ответить. Потому что правда была слишком опасной. Он видел Минхо так, будто уже скучал по нему заранее. Поздно ночью Джисон проснулся от странного звука. Сначала подумал, что это ветер. Потом понял: телефон. Сонно нащупал его на тумбочке. Одно сообщение. От Минхо. «Выйди на улицу». Джисон нахмурился, но всё-таки натянул худи и спустился вниз. Город спал. Фонари отражались в мокром асфальте. Море шумело где-то в темноте. Минхо сидел на парапете возле пирса. В той самой рубашке. — Ты нормальный вообще? — спросил Джисон. — Три часа ночи. — Не спалось. — И ты решил испортить сон мне? — Я принёс еду. Джисон подошёл ближе. Рядом действительно стоял бумажный пакет из круглосуточной пекарни. — Это подкуп. — Работает? — Немного. Минхо протянул ему тёплый хлеб. И они снова остались сидеть рядом, слушая море. Как будто занимались этим всю жизнь. 🌊 Дни начали заканчиваться слишком быстро. Джисон понял это однажды утром, когда проснулся раньше будильника и вдруг отчётливо подумал: «Осталась неделя». Мысль была неприятной. Она осела где-то под рёбрами тяжёлым холодом и не уходила весь день. Он никому об этом не сказал. Минхо тоже. Но после этого они оба будто начали считать время. Не специально. Само получалось. Каждый вечер становился чуть тише предыдущего. Каждая прогулка дольше. Каждое прощание у гостевого дома медленнее. И между ними всё сильнее натягивалось что-то невидимое. Как канат перед штормом. На следующий день ветер был особенно сильным. Море шумело так громко, что разговоры на набережной почти терялись в гуле волн. Минхо работал у верстака, закатав рукава рубашки с кораблём. Деревянный корпус будущего судна лежал перед ним, окружённый тонкими стружками. Джисон сидел на полу и редактировал фотографии. Точнее, делал вид. На самом деле он уже минут десять просто смотрел на Минхо. На его руки. На сосредоточенное лицо. На синее пятно краски у запястья. — Ты опять пялишься, — сказал Минхо, не поднимая головы. — Неправда. — Правда. — Может, я думаю о высоком искусстве. — Моё лицо не настолько красивое. Джисон фыркнул. — Очень самоуверенно. — Зато честно. Минхо наконец поднял голову. И тут же прищурился. — Ты вообще спал? — Немного. — Врёшь. — Почему ты всегда это понимаешь? — У тебя лицо грустного студента перед дедлайном. — Спасибо огромное. Минхо усмехнулся и снова вернулся к работе. Некоторое время в мастерской было тихо. Только ветер стучал ставнями да радио едва слышно играло старую песню. Потом Джисон вдруг спросил: — Ты когда-нибудь хотел отсюда уехать? Минхо не ответил сразу. Провёл пальцем по деревянному борту корабля. Только потом тихо сказал: — Раньше хотел. — А сейчас? — Сейчас не знаю. — Из-за мастерской? Минхо покачал головой. И Джисон сразу понял: не из-за неё. От этого стало ещё хуже. Вечером они пошли к пляжу за городом. Тому самому, где почти никогда не было людей. Солнце уже садилось. Небо стало густо-синим, почти чернильным. Вода отражала длинные полосы света. Они сидели прямо на песке. Минхо курил. Джисон рисовал пальцем линии на влажной земле. — Ты молчаливый сегодня, — заметил Минхо. — А ты наблюдательный. — Это часть образа. Джисон улыбнулся. Потом снова посмотрел на море. — Мне не хочется уезжать. Он сказал это раньше, чем успел подумать. Минхо замер. Сигарета тлела между пальцами. — Тогда не уезжай. Так просто. Будто речь шла не о целой жизни в другом городе. Джисон тихо выдохнул. — Всё не так легко. — Почему? — Потому что там работа. Контракты. Люди, которые от меня чего-то ждут. — А ты сам от себя чего ждёшь? Вопрос прозвучал слишком спокойно. И именно поэтому оказался болезненным. Джисон не ответил. Минхо тоже больше ничего не сказал. Они сидели рядом, пока не стало совсем темно. Ветер становился холоднее. В какой-то момент Джисон почувствовал, как плечо Минхо касается его плеча. Совсем слегка. Но никто не отодвинулся. 🌊 На следующий день пошёл ливень. Настоящий. Тяжёлый. Море почти исчезло за серой стеной воды. Они провели весь день в мастерской. Минхо что-то чинил у дальней стены. Джисон разбирал старые фотографии и раскладывал их по коробкам. Иногда они переговаривались через комнату. Иногда молчали по полчаса. И почему-то это молчание ощущалось интимнее многих разговоров. К вечеру электричество ненадолго отключилось. Мастерская сразу погрузилась в мягкий синий полумрак. Только дождь шумел по крыше. — Отлично, — сказал Джисон. — Теперь мы официально в артхаусном фильме. — Не хватает трагедии. — Она у нас уже есть. Минхо поднял голову. И снова этот взгляд. Слишком долгий. Слишком тихий. Джисон почувствовал, как внутри всё сжимается. — Не смотри так, — сказал он почти шёпотом. — Как? — Будто хочешь что-то сказать. Минхо медленно вытер руки о тряпку. Подошёл ближе. Остановился всего в шаге. — А если хочу? У Джисона пересохло в горле. Дождь за окнами шумел так громко, будто весь мир исчез за этой мастерской. — Тогда скажи. Минхо несколько секунд молчал. Потом тихо усмехнулся. — Испугался? — Очень. — Я тоже. И это признание почему-то оказалось хуже всего. Потому что стало слишком настоящим. 🌊 До отъезда оставалось два дня. Они почти не расставались. Будто оба понимали: времени осталось слишком мало. Минхо заканчивал корабль в бутылке. Тот самый. Джисон заметил это случайно. Маленькая шхуна стояла на столе у окна, окружённая инструментами и тонкими нитями. Паруса были белыми. Джисон подошёл ближе. И замер. У него вдруг болезненно сжалось сердце. Так сильно, что пришлось отвернуться к окну. За стеклом медленно темнело море. Он понял: ещё немного, и уехать станет невозможно. В последний вечер воздух был удивительно тёплым. Будто лето не хотело заканчиваться. Минхо написал короткое сообщение: «Приходи в мастерскую». Без точки. Без объяснений. Джисон стоял перед дверью почти минуту, прежде чем войти. Внутри горел только один светильник у окна. Синие отпечатки медленно двигались от ветра. Мастерская пахла деревом, солью и чем-то тёплым, почти домашним. Минхо сидел на полу возле верстака. Рядом стояла бутылка пива. — Ты опоздал, — сказал он. — На две минуты. — Ужасно невежливо. Джисон сел рядом. И впервые за всё время между ними появилась настоящая тишина. Не спокойная. Напряжённая. Минхо протянул ему бутылку. Их пальцы случайно соприкоснулись. Никто не убрал руку сразу. Джисон почувствовал, как сердце начинает биться быстрее. Слишком быстро. — Завтра ты уедешь, — тихо сказал Минхо. — Да. И оба сразу поняли: это не просто разговор об отъезде. Море шумело за открытым окном. Где-то в темноте кричали чайки. Минхо медленно повернул голову к нему. Синий свет скользнул по его лицу, по воротнику рубашки, по белому кораблю на ткани. Джисон вдруг подумал, что запомнит этот момент навсегда. До мельчайших деталей. Как свет падал на его руки. Как пахла мастерская. Как дрожал воздух между ними. Минхо смотрел так, будто больше не собирался отворачиваться первым. И Джисон понял: ещё секунда — и всё изменится. В мастерской было тихо. Слишком тихо для места, где обычно пахло смолой и шумно гудело радио. Сегодня радио молчало, только море дышало за окном, и ветер иногда шевелил синие отпечатки, развешанные на верёвке. Джисон сидел на полу, прислонившись спиной к верстаку. Бутылка пива в его руках почти опустела, но он всё ещё сжимал её пальцами, потому что не знал, куда их деть. Минхо сидел рядом — достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его плеча, но не настолько, чтобы это казалось случайностью. — Знаешь, — сказал Минхо, глядя в потолок, — я думал, что привыкну к тому, что люди уезжают. Город маленький, все приезжают на лето, а осенью исчезают. Я даже перестал запоминать имена. — А моё запомнил? — Твоё — да. Потому что ты странный. Приехал на свадьбу, на которой никого не знал, гулял по городу один, разговаривал с незнакомцами на пирсе. У нормальных людей так не бывает. — Может, я не нормальный? — Точно не нормальный. Джисон тихо рассмеялся. Смех получился грустным — будто он смеялся не над шуткой, а над всем сразу: над временем, над отъездом, над тем, как глупо болит что-то, чему он не дал названия. — А ты? — спросил он. — Ты нормальный? — Я чиню лодки и строю корабли в бутылках. Какой из меня нормальный? — Тогда мы подходим друг другу. Слова повисли в воздухе. Джисон сказал их не думая — просто выдохнул то, что копилось внутри несколько дней. И только когда они прозвучали, понял, как много в них правды. Минхо медленно повернулся к нему. В полумраке мастерской его глаза казались почти чёрными. Но не холодными. Просто глубокими — как море ночью, когда не видно дна. — Знаешь, что самое обидное? — спросил Минхо тихо. — Я увидел тебя на пирсе и сразу подумал: «С этим не стоит начинать. Он уедет». Я так много раз себе это говорил, что уже научился слушаться. — А в этот раз не послушался? — Не послушался. Джисон почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Будто воздух в мастерской вдруг стал плотнее, тяжелее. — Я могу остаться, — сказал он. Сказал — и сам испугался. Минхо покачал головой. — Не можешь. Потому что ты не из таких городов. Ты привык к шуму, к людям, к своим выставкам и дедлайнам. Здесь ты заскучаешь через месяц. — Ты не знаешь, что я люблю. — А ты сам знаешь? Джисон замолчал. Потому что Минхо попал в точку. Он действительно не знал. Или знал, но боялся себе признаться. Он уставился в пол, на царапины на досках, на следы краски, которая давно впиталась в дерево. Там, в этих трещинах, была жизнь, которую прожили до него. И он вдруг понял, что ему хочется оставить здесь свой след. Пусть маленький. Пусть незаметный. Просто чтобы эта мастерская помнила, что он здесь был. — Ты слишком много думаешь, — сказал Минхо. — А ты слишком мало говоришь. Мы квиты. Минхо усмехнулся. Потом вдруг протянул руку и коснулся пальцами запястья Джисона. Легко. Почти невесомо. Как будто проверял, не исчезнет ли тот от прикосновения. Джисон замер. Сердце стучало где-то в горле. — Ты боишься, — сказал Минхо. — Да. — Чего? — Что завтра утром сяду в поезд и всю дорогу буду жалеть о том, чего не сделал. Минхо медленно убрал руку. Но не отодвинулся. Его лицо было совсем близко. — Тогда не жалей, — тихо сказал он. В мастерской было темно. Только синие отпечатки шевелились на верёвке, отбрасывая на стены тени, похожие на волны. И когда их губы наконец встретились, Джисон почувствовал, как море перестало шуметь. Или это просто у него в ушах зашумела кровь — он не понял. Он чувствовал только соль на чужих губах, запах дерева и смолы, и то, как пальцы Минхо сжали воротник его рубашки, будто боялись, что он исчезнет прямо сейчас. Джисон ответил на поцелуй, закрыл глаза и подумал: «Я запомню это навсегда. Даже если ничего больше не будет. Даже если завтра уеду. Это останется». Но потом он понял, что обманывает себя. Потому что сейчас, в этот самый момент, он уже не хотел ничего запоминать. Он хотел остаться. Вечер. Он не спал. Лежал на кровати в своей маленькой комнате, смотрел в потолок и слушал, как за окном шуршит море. Шторы были задёрнуты неплотно, и в щель пробивался уличный свет — жёлтый, фонарный, ленивый. Телефон завибрировал. Джисон взял его, не глядя на экран — и так знал, от кого. «Не спишь?» Он усмехнулся. Набрал: «Нет». Ответ пришёл через несколько секунд: «Выйди». Джисон приподнялся на локте. Сердце стукнуло — один раз, сильно, будто проснулось. Он не спрашивал «зачем», не спрашивал «куда». Просто натянул первую попавшуюся футболку, сунул ноги в кеды и вышел в коридор. Хозяйка спала. Внизу было темно, пахло старым деревом и жасмином из сада. Минхо стоял на крыльце. В той самой рубашке — синей, с белым кораблём. Волосы растрёпаны, в глазах — что-то, от чего у Джисона пересохло во рту. — Ты чего? — спросил он тихо. — Не хотел ждать до утра, — ответил Минхо. — Времени почти нет, помнишь? Он не вошёл. Ждал, пока Джисон отступит на шаг, пропуская его внутрь. Только тогда шагнул через порог — уверенно, бесшумно, как человек, который привык ходить по скрипучим половицам. Они поднялись на второй этаж. В комнате было душно, пахло морем, дешёвым шампунем из душа и — странно — чем-то сладким, может, от герани на окне. Минхо закрыл дверь. Повернулся к Джисону. Несколько секунд просто смотрел. Потом шагнул ближе — так, что Джисон упёрся спиной в стену. — Ты хотел, чтобы я пришёл? — спросил Минхо. Без улыбки. Всерьёз. — Да, — выдохнул Джисон. — Скажи это ещё раз. — Я хотел. Я всё время хотел. С самого первого вечера на пирсе. Минхо наклонился и поцеловал его. Не нежно. Жёстко. По-настоящему. Одна рука легла на шею Джисона, пальцы сжались на затылке, вторая прижала его за талию к стене. Джисон всхлипнул — от неожиданности, от того, как сильно это отозвалось где-то внизу живота. Он вцепился в рубашку Минхо, смял синюю ткань, потянул на себя. Минхо оторвался от его губ, прошёлся губами по скуле, по уху, шепнул прямо в кожу: — Я хочу, чтобы ты запомнил эту ночь. Даже если уедешь. Даже если больше никогда не вернёшься. — Не говори так. — Правда. Он отстранился ровно настолько, чтобы стянуть с Джисона футболку. Движение было резким, почти грубым — ткань затрещала, и Джисон почувствовал, как воздух комнаты касается его голой кожи. — Холодно? — спросил Минхо. — Нет. — Врёшь. Он накрыл его плечи своими ладонями — горячими, шершавыми, пахнущими деревом и смолой. Провёл большими пальцами по ключицам, спустился к груди. Джисон замер, прикрыл глаза. — Смотри на меня, — сказал Минхо. Джисон открыл глаза. Минхо был совсем близко. Серьёзный, собранный, без тени своей обычной ленивой усмешки. Только сейчас, в полумраке комнаты, Джисон понял, как сильно тот себя сдерживал всю неделю. Как ровно дышал, когда хотелось дышать чаще. Как не касался, хотя руки, наверное, горели. — Раздевай меня, — сказал Минхо. Это не было просьбой. Джисон расстегнул пуговицы на его рубашке — одну, вторую, третью. Пальцы дрожали, и он злился на себя за эту дрожь. Минхо ждал. Не помогал. Смотрел, как Джисон справляется, как дышит, как кусает губу, когда ткань застревает в петле. Когда рубашка упала на пол, Джисон провёл ладонями по его груди. Кожа была горячей, гладкой на плечах и чуть шершавой на животе. Минхо перехватил его запястья. — Не торопись. — У нас мало времени. — Поэтому не надо спешить. Он подхватил Джисона под бёдра — легко, будто тот ничего не весил — и перенёс на кровать. Джисон охнул, когда лопатки коснулись простыней. Минхо навис сверху, опираясь на руки, и несколько долгих секунд просто смотрел на него снизу вверх? Сверху вниз. С высоты своих рук, своих плеч, своего спокойного дыхания. — Ты красивый, — сказал Минхо. — Даже когда не веришь в это. — Я верю, когда ты говоришь. — Тогда буду говорить чаще. Он стянул с Джисона штаны — вместе с бельём, одним движением. Джисон дёрнулся, прикрылся рукой, но Минхо мягко отвёл её в сторону. — Не прячься. — Я не… — Прячешься. Всю неделю прятался за шутками. Сейчас не надо. Джисон выдохнул. Расслабил руку. Позволил смотреть. Минхо провёл пальцем по его животу — от пупка вниз, медленно, едва касаясь. Джисон закусил губу, закрыл глаза. — Открой, — приказал Минхо. Он открыл. И смотрел, как тот раздевается сам. Как расстёгивает джинсы, стаскивает их вместе с трусами, не стесняясь, не торопясь. Тело Минхо было худым, но не хрупким — узкие бёдра, твёрдые мышцы на руках, длинные ноги. На левом бедре — ещё одна татуировка, маленькая, чёрная: волна. Джисон протянул руку, коснулся её кончиками пальцев. Минхо замер. — Ты тоже прячешься, — сказал Джисон. — Не прячусь. Просто не показываю всем подряд. — А мне показываешь? — А тебе — да. Минхо опустился на него, прижался всем телом — горячим, тяжёлым, живым. Кожа к коже. Грудь к груди. Джисон обхватил его руками, вцепился в лопатки, выдохнул в плечо: «Боже…» — Не боже, — шепнул Минхо. — Я. Он поцеловал Джисона в шею. Сильно, жадно, почти больно. Потом спустился ниже — ключицы, грудь, сосок — и прикусил. Джисон выгнулся, вскрикнул, вцепился в простыни. — Тихо, — сказал Минхо. — Не могу. — Можешь. Ты же умеешь терпеть. Джисон закусил губу. Минхо втянул сосок в рот, провёл языком, отстранился — и на его месте стало холодно, пусто, неправильно. Джисон рванулся следом, но Минхо придержал его за бёдра. — Лежи. — Зачем? — Я хочу смотреть. Джисон лёг. Дышал часто, сбивчиво, смотрел, как Минхо берёт с тумбочки презерватив и смазку — откуда они там? Джисон не покупал. Минхо заметил его взгляд, усмехнулся краем губ. — Я подготовился. В отличие от тебя. — Самоуверенно. — Уверенно. Это разные вещи. Минхо надел презерватив медленно, глядя на Джисона. Тот — и это было унизительно, потрясающе, невыносимо — не мог отвести взгляд. Смотрел, как пальцы Минхо сжимают его собственное тело, как двигаются, дразнят, готовят. Один палец вошёл легко — Джисон выдохнул. Второй — он замер. Третий — всхлипнул и выгнулся. — Хорошо? — спросил Минхо. — Да. Но я хочу… — Знаю, чего ты хочешь. Он убрал пальцы. Подтянул Джисона за бёдра ближе к краю кровати, приподнял, закинул его ноги себе на плечи. Джисон чувствовал себя открытым — беззащитным, наглым, свободным. Он не знал, можно ли так. Но Минхо смотрел на него так, будто всё было правильно. — Ты уверен? — спросил Минхо. — Ни в чём в этой жизни я не был так уверен. Минхо вошёл в него. Медленно. Глубоко. До конца, кажется, до самого дна. Джисон закричал — громко, не сдерживаясь, не думая о хозяйке и тонких стенах. Минхо замер. Провёл рукой по его щеке. — Смотри на меня. Джисон смотрел. В тёмные глаза, в сбившуюся чёлку, в родинку под глазом. Минхо начал двигаться. Медленно — раз, два, три. Джисон чувствовал каждый сантиметр внутри себя, каждый выдох Минхо у своего лица. Потом темп ускорился. Минхо двигался жёстко, уверенно, не спрашивая. Одна его рука сжимала бедро Джисона, другая — его член. Джисон выгибался, хватал ртом воздух, и каждое движение Минхо стирало его в порошок. Он что-то говорил — не помнил что. Разорванные фразы: «пожалуйста», «ещё», «не останавливайся». — Я и не собирался, — ответил Минхо ровно, хотя голос дрожал. Он ускорился снова. И снова. Кровать скрипела, где-то за стеной что-то упало — или показалось. Джисон был везде — в потолке, в простынях, в пальцах, которыми впивался в плечи Минхо. Он подумал, что сейчас умрёт. Что это самый лучший способ умереть. Минхо наклонился и прошептал ему прямо в губы, почти касаясь: — Я не хочу, чтобы завтра настало. Я хочу, чтобы это не заканчивалось. Я хочу, чтобы ты остался. Пожалуйста. Пожалуйста, останься. Джисон кончил — резко, без предупреждения, выгнувшись дугой и закричав в потолок. Минхо вошёл в него ещё несколько раз — глубоко, сильно — и замер, выдохнул, сжимая его бёдра так, что наверняка останутся синяки. Потом упал рядом. И долго они лежали, сплетённые, мокрые, тяжело дышащие. Джисон первым нарушил тишину: — Ты и правда хочешь, чтобы я остался? — Не задавай глупых вопросов. — Тогда почему ты не попросил раньше? Минхо повернул голову на подушке. В полосе уличного света его лицо было измученным — и красивым, как никогда. — Потому что боялся, что ты согласишься, а потом пожалеешь. — Я не пожалею. — Ты не знаешь. — А ты откуда знаешь? Минхо не ответил. Только притянул Джисона к себе и уткнулся носом в его волосы. За окном шумело море. Они заснули так — в обнимку, на узкой кровати, которая пахла геранью и потом. Утро Джисон проснулся от холода. Рядом было пусто. Простыня остыла — значит, Минхо ушёл давно. Он сел, растёр лицо руками. В комнате было светло — солнце уже поднялось высоко. На тумбочке лежала записка, придавленная стаканчиком с водой. Почерк был мелким, торопливым: «Я не умею прощаться. Не ищи меня сегодня. Твой корабль в бутылке я закончу. Может, пришлю почтой. Приезжай ещё. Или нет. Решай сам. М.» Джисон сидел на кровати, сжимая листок, и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Такая же, как в первый день в Пхохане — только теперь острее, потому что теперь у неё было имя. Он не поехал на вокзал. Пролежал до обеда, глядя в потолок. Вспоминал. Его пальцы, его голос, его «пожалуйста, останься». В час дня телефон завибрировал. Сообщение: «Ты опоздал на поезд». Джисон усмехнулся, провёл пальцем по экрану. Написал: «Я специально»