Маргарита

…И четыре долгих года

Вместе мы с тобой

Смотрим, как полощет ива

Лист зеленый над водой.

Сара Тисдейл, «Серые глаза»

      Август, 1950. Четыре года спустя       Ей было спокойно. Больше не тревожили ночные кошмары, только приходили воспоминания — каждый день, с утра до вечера, пока она не ложилась спать. Воспоминания были разного рода: и мама с папой, и дядюшка Боб, и Амос, и Дом, и Марсель, и Мари, любимая Мари, так скоропостижно умершая от лихорадки полтора года назад, и Париж, и… Дальше этого «и» речь не заходила. Голова отказывалась воспринимать осень и зиму 1945-го как действительность. А сны — сны принимали все без остатка. Это был ее Последний кошмар.       Жизнь циклична: теперь — небольшой флористический магазинчик, не приносящий практически никаких проблем: ни пыльных страниц, ни жадных покупателей, ни грохота бобин — ни-че-го. Только тишину, холод и влюбленных парнишек, выбирающих своим не менее влюбленным, загоревшим под нантакетским солнцем мисс, охапку цветов.       Покой — самое страшное, что может случиться с человеком. Но, если уж Дьявол выбрал ей такой Ад, она была не против. И тем не менее каждое утро в семь часов тридцать минут утра она покупала ежедневную газету, открывала магазин и сразу же, еще на пороге, разрывала ее и выбрасывала, так и не решаясь взглянуть даже на первую полосу. Себе она говорила: не за чем.       Пружина в голове стягивалась все сильнее. Она была из решительных, да, но она очень устала. После 1948-го, когда она снова вернулась на Бальзака, 112, не было ни дня, когда она чувствовала себя полной сил. Физически все было хорошо, а в голове… Творилось неизвестно что. Но это точно был не страх и не боль. Что-то совершенно иное. Наверное, это можно назвать тихим любопытством новоиспеченного следователя, приступающего к своему первому делу. Он получил папку на руки — и вот сидит поздним вечером за столом, смотрит на нее, рассматривает фотографии и улики и совершенно не понимает, что ему делать.       «Вальтер и Ко» закрылся в один день. Точнее, он не работал с того января 46-го, но поставить точку все же требовалось. Она поставила — и навсегда покинула Париж.              Все дома, на самом деле, похожи друг на друга. Отличаются только количеством комнат и декорациями. Ланда не выбирал себе дом, ему его просто отдали. С барского плеча: забирай, на, но помни: ты — бастард, даже если на твоем счету изощренная победа, тебя не ждут, тебя не хотят.       Эйзенхауэр допрашивал его пять часов кряду, а после — полагающаяся премия, ничего не значащая медаль и сделка: дом плюс военная пенсия. Хорошо. Ладно.       Карно отзванивался регулярно. «Состояние стабильное, ухудшений не наблюдается», «Ну конечно, месье, только снотворные, никаких экспериментов», «Много спит и молчит», «Нет, ничего не говорит о вас». Как никак, эта девочка тоже была его сделкой. Есть должок за ним, есть. Рая нет, Ада тоже нет, но есть незавершенная сделка — а это ужаснее потустороннего.       В последнее время Ганс бесновался. Он думал: это на погоду, но погода была такой же, как и всегда. А пудель все лаял днями и скулил ночами, не давал спать, постоянно дергал за руку — иди, иди за мной. Здесь что-то не так. Мне не нравится.              Она не искала его специально. Просто Америка — это далеко, там можно спрятаться. Просто Нантакет — неплохое место, совершенно не вызывает эмоций. Просто она абсолютно случайно год вычитывала все справки, изворачивалась и доставала разрешения на архивы, поднимала на уши журналистов, хотя бы раз упомянувших его имя, которое она до сих пор не могла произнести даже в голове. Вечное «Он».       Зачем это нужно? Опробовать метод. Она старалась не думать, что это был, в общем-то, его метод — жестокий, ломающий, но почему-то действенный. Черт даже здесь обыграл ее. Дал науку в руки. Вот тебе, лечись. Кроме тебя самой, тебе никто не поможет.       Адрес даже не пришлось записывать. Он запомнился сразу.       Шошанна доехала на такси — шофером был американец средних лет, а не радист-немец, почему-то всегда называвший ее «мадам», а не «мадемуазель» и смотревший так, будто ему была известна какая-то особенно жестокая тайна ее жизни, о которой она пока что даже не подозревает.       И рядом с ней больше никто не сидел.       Аккуратные домики в ряд, но его — самый дальный, на отшибе. Исчезнуть решил. Тошно тебе стало. Теперь ты меня понимаешь. Даже звонок с двери снял.       Она постучала знакомо, вальсом: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз! Этого хватило, чтобы Ганс громко залаял, а Ланда застыл на месте. Ее стук был твердым, уверенным — она не извиняется за свое присутствие. Она ставит точку.       — Вы, — первое, что говорит Шошанна, когда он открыл дверь. Какой-то совершенно нелепый выдох, вырвавшийся случайно. Не так она себе это представляла.       — Ты, — глупо, в тон ей ответил Ланда.       Она толкнула его в дом и в следующую секунду влепила смачную пощечину.       — Это за родителей.       Следующую:       — А это за меня.       Ее шея покрылась красными пятнами, дыхание сбилось — нервничает, страшно нервничает, едва сдерживается.       — Заслуженно, — ответил Ланда.       — Скажи спасибо, что не пристрелила.       — Спасибо.       Ну вот и все. Все? Что в таких случаях делают дальше? Ее глаза забегали.       — Ты изменилась, — сказал он совершенно спокойно и даже безучастно.       Какая она теперь. Темные волосы, помада, одежда — ну… мисс. Совершенно ты не американка, в тебе твое французско-еврейское горит и будет гореть до самой смерти.       — Ты тоже. Отвратительно выглядишь.       Она оглянула его: какой-то весь обмякший, похудевший, без ухмылки этой своей, без взгляда — уставшая тень. Тебе-то по чем страдать? У тебя все хорошо, тебе выживать не надо.       — Ради этого приехала?       — Я здесь живу вообще-то.       — Ну в дом-то пройдешь?       Ишь ты.       Шошанна вошла и осмотрелась. Жил он, как среднестатистический американец: два этажа, гостиная, кухня, ванна, несколько комнат. Стандартный интерьер. Стерильный порядок — его порядок. И смешно, и страшно. Она вдруг поняла, что ни разу не видела ни его кабинет, ни дом, когда он жил в Париже. Где он вообще жил? Тогда ее это не интересовало.       — На легкую руку? — спросила она.       — А есть причины разживаться?       — Ты же тут навсегда.       Ланда промолчал. «Навсегда» никак не хотело прививаться к нему.       Ганс, доселе прятавшийся под столом, наконец вылез и тихо подал голос — невнятный скулеж. Шошанна подскочила на месте и застыла. Пудель подошел к ней и сел напротив. От его странного полудикого песьего взгляда ей поплохело.       — Я думала, он сбежал.       — Я же обещал присмотреть.       — Ты много что обещал.       Ганс лизнул ей ладонь через силу, нехотя, мол, привет, я доволен, я тебя помню, но давай-ка как-нибудь сама выкручивайся.       Пудель выглядел хорошо: гладкая шерсть, поправился. Не то что при ней, хотя они и не успели толком пожить вместе.       — Скучал за тобой, — кивнул Ланда на пса.       — Он меня терпеть не может.       — Наоборот. Мне он не поддается, а тебя, видишь, принимает. Хозяйка вернулась.       — Я не вернулась, — мигом отрезала Шошанна. Ланда незаметно улыбнулся.       — Забирай его. Без тебя он совсем одичал.       Он прошел в гостиную и позвал ее:       — Чего в дверях застыла? Заходи. Поговорим, раз пришла.       Шошанна села в кресло и сложила руки на груди — ну какая своенравная, только пять минут назад встретились, а уже права выдвигает. А тогда ты была не такой смелой, девочка.       — Кофе будешь?       — Нет.       Нет так нет. Ланда сел напротив. Оба они молчали и слышали только первый августовский прохладный ветер из открытого настежь окна.       — Пришла-то зачем? — спросил он тихо.       — Пристрелить тебя хочу.       — Давай.       — Револьвер забыла, — хмыкнула Шошанна.       — Как ты нашла меня?       — Случайно.       — Случайно по архивам бегала?       Он не усмехнулся. Даже не улыбнулся. Только посмотрел на нее пусто, отрешенно. Она промолчала.       — Почему из Франции уехала?       — Один мудрый человек сказал: нельзя возвращаться туда, где тебе однажды было хорошо.       — А тебе там было хорошо?       — Очень давно.       — Оставалась бы в Париже.       — Решишь за меня?       Она не язвила — сил не было. Огрызалась разве что, но это давно выработанная привычка на одно только присутствие Ланды в ее поле зрения.       — Видишь, все вышло не так страшно, как ты думала. Всего-то два года потерпеть.       — Я чуть не рехнулась там.       — Брось. Чем поили?       — А то ты не знаешь? Карно тебе все докладывал, я не идиотка, Ланда.       Ланда.       Он наконец усмехнулся.       — Должен тебе.       Шошанна опустила голову вниз и зло фыркнула. Часы отбили половину восьмого вечера. Она подняла глаза.       — Зачем ты это сделал?       — Ты мешала.       Она горько хмыкнула.       — Мешала? Как же?       — Своим существованием и длинным носом.       — Пока ты не приехал, я и не думала влезать. Я о суде даже не знала.       — Пойми, милая, — Шошанна нервно дернула губой. — Такая игра стоит свеч.       Ланда хлопнул ладонями по коленям и встал. Смеркалось. Он подошел к окну и закурил. Шошанна подумала: если все собрать в кучу, все — от 41-го до сегодня — по этой истории, наверное, можно написать книгу. Что-то из разряда трагических антиутопий.       — И согласись, тебе это пошло на пользу, — выдохнул Ланда. — Ты живая.       — Да. Всего-то чуть не сошла с ума и два года пролежала в психушке.       — У всего есть своя цена, Шошанна.       Шошанна.       — Элиан Девéро.       Он обернулся и удивленно посмотрел на нее.       — Третье? Ты не перестаешь восхищать.       — Карно посоветовал не высовываться — из-под земли достанут. Сказал, что лучше уехать.       — Думаешь, здесь тебя не узнают?       — Американцам важнее, чтобы их чествовали, а не меня или еще кого.       — Ты молодец. Но ты все равно Шошанна. Эммануэль шло тебе больше, если честно, нынешнее слишком мягкое для тебя.       Она уперлась ладонями в сидение. Ее сердце успокоилось.       — Скажи, к тебе действительно кто-то приходит на частную консультацию? — вдруг спросила она насмешливо. — Такие идиоты существуют? Пойти к нацисту дела расследовать?       Ланда улыбнулся и потушил сигарету.       — Ты говоришь, американцы тщеславные. Я тебе больше скажу — они еще и без принципов.       Шошанна тихо посмеялась.       — А ты, мадемуазель, дай угадаю: флористика?       — Все так очевидно?       — Нет. Просто случайно нашел.       Ганс снова дал о себе знать. Он подошел к Шошанне и положил голову ей на колени.       — Говорю же, скучал. Видишь, как ластится.       Она осторожно, едва касаясь, положила ладонь на его голову. Никогда раньше он не давался гладить, а сейчас выглядел уставшим, словно за то короткое время, что Шошанна пробыла в этом доме, его покинули последние силы.       Ланда подошел к ним.       — Я рад тебя видеть, Шошанна, — сказал он.       Она убрала руку и встала, Ганс выдохнул, провел по ним равнодушным взглядом и снова отошел в темный угол.       — Я тебя ненавижу, — беззлобно прошептала она. Беззлобно только потому, что так часто говорила себе эти слова, что забыла, что они значат.       Ланда раскинул руки и криво усмехнулся. Вот он. Почти такой же, как прежде.       — Я тебя — нет.       — Я тебя никогда не прощу.       — Я и не прошу.       Шошанна пошла к выходу. Ее вдруг одолело непонятное смятение. Она думала, все будет иначе: она придет и просто перережет ему глотку. Сделает то, что должна была. А вышло все совершенно по-дурацки. И нож с собой не взяла — почему-то. И даже на кухню к нему не зашла — как бы между прочим, чтобы схватить кухонный. У нее бы не дрогнула рука. А в итоге что? Идет как-то некстати, будто ей только что зачитали какую-то невероятно сложную загадку жизни, и теперь она обязана ее разгадать. Ни мысли в голове. Только и может, что хмурить брови.       Она вышла на террасу. Ланда — за ней. Она забыла вызвать такси из его дома — теперь нужно дойти до ближайшей телефонной будки. Просить его, чтобы уйти так бесславно и нелепо, — нет уж.       — Шошанна, — окликнул ее Ланда. Она обернулась. — Пошли в оперу.       — Что? — опешила она.       Он деловито оперся плечом о косяк и нахально улыбнулся.       — Тогда, по дороге в Сальпетриер, мы проезжали мимо Гранд-оперы, и ты сказала, что давно там не была. Америка, чай, не Франция, но я знаю хорошее место.       «Козел», — решила Шошанна и немного погодя собралась с силами и ответила:       — Пайн-стрит, 34. После шести.       — Как прикажет мадемуазель, — знакомо слащаво протянул Ланда.       Шошанна привычно закатила глаза.       — Куда ты? Давай отвезу тебя.       — «Дойти домой сама сумею», — гордо ответила она.       Ланда провел ее взглядом. Ему наконец стало тихо.