Время Прометея

В начале всего, что смертно и нет, был Хаос, темный и непостижимый, волей своею, природой своей создавший из бездны и вечного мрака, из пепла и пыли, из тьмы и своей Сердцевины, из самого разлома время-пространства, землю, прекрасную, вечную Гею. В мире огромном, раскинувшем плоть свою в стороны разные света, в мире, рожденном из тела Геи, богини земли, в слиянии с Небом-Ураном, в мире, который сияньем своим озаряет на золотой колеснице лучезарный Гелиос, войны и ссоры были спутниками вечных богов и богинь, и титанов могучих. В страстном союзе с Ураном она, матерь всего, что живет и что дышит сладким эфиром, из чрева, из недр земли породила титанов, циклопов одноглазых и великих, как хаос, сторуких, стоногих гекатонхейров. Горы, пронзающие облака, выросли из нее грядами, точно зубы в чудовищной пасти, а от края до края земли раскинул и задышал просторами лазоревыми ее сын, бескрайний, великий Океан. Вместе с Геей, в глубине ее, такой же далекой, как от нее до Урана, до неба, Хаос породил вековечный, ужасный, мрачный Тартар, всех в трепет собой приводящий. Он словно нечто незыблемое из ничего воздвигся, и никому он не был подвластен, был он другим непокорен. Только лишь Гея сковала в себе грозный Тартар, но не хозяйкой ему она была, как не хозяин чужому добру за замком — страж, охраняющий ключ. Хаос безграничный волей своей породил страшную, жестокую силу, с которой тягаться не могли ни боги, ни вседержители, ни даже сам он — то был беспощадный Эрос, Эрос Крылатый, сила Любви. Он повелевал всеми, и смертными, и бессмертными, и много бед и счастья проистекло из воли его. После из бездны, разломившей ткань времени и пространства, Хаос исторг мрак вечный, с севера пологом тянущийся на покров неба: то был Эреб, и темную ночь, его спутницу — загадочную, темноокую Нюкту. В нежном союзе от них родились Гемера, радостный день, и Эфир, вечный свет, мир озаривший. Больше всего сыновей и дочерей подарили новому миру Гея и Уран. От союза их потекли по земному лику моря и реки, взошли на небо звезды, солнце и луна, задули могучие ветры и ласковые ветерки, заткала облака розоперстая заря Эос, а огненный Гиперион подарил миру багровый закат. Мир сотворен был, и песнь сотворенья лилась безгранично. Думали все, что так будет целую вечность, в тихом покое и красоте: на изломе света и тьмы, земли и неба, друг другу — нежных супругов. Но дети Хаоса, непредсказуемую природу его унаследовав, они все решили иначе. Стали противны Урану циклопы и гекатонхейры, порождения чрева Геи; хоть мать любила их, как любит даже уродливое свое дитя, но он безобразный их облик мигом возненавидел. Знал Уран, обладающий даром предвидеть, что циклопы, сколь были мерзки, столь сильными были. Пусть одноглазые, с кожей жесткой, точно гранит, бродили по свету они будто бесцельно — пока, но в их сердца, видел он, вольется однажды жестокость. Знают они, как ненавистны отцу, и захотят его место занять. Посему Небо-Уран, не желая детей столь уродливых видеть, свергнул их в Тартар, сковал их цепями, запер их в Гее, в самых мрачных глубинах. Думал он, нет для власти его никакой уж угрозы, но страшно ошибся. Сильнее земли, разрушительней неба, хаос подчиняя себе и владея порядком, непостижимое, страшное, родилось то, что саму жизнь уничтожит: необоримое, беспощадное Время, и Гея дала ему имя — Кронос. Младший из всех сыновей Урана и Геи, был он прекрасен и добр, могуч и душою, и телом. Светел был разум его, но и о мрачном он думал. Думал о том, как томятся в цепях его братья. Думал о том, как Уран и его так низринет. Он, всех детей своих в Тартара мрак заточая, скоро и за него, за Кроноса, тоже возьмется. Долго страдала и мучилась бедная Гея. Жалко своих ей детей было, жалко и мужа. Но если он был в порядке, над телом ее разливаясь небом огромным, то они, неповинные, в тьме беспощадной томились. Злоба росла и теснилась в истерзанной Гее. Чрево ее болело от криков и воплей титанов, циклопов и гекатонхейров, внутри заточенных, желающих выйти наружу. Втайне от мужа она изготовила серп и часть сил своих влила, чтобы железом поверг ее сын — ее мужа. Долго молила Гея хоть одного из детей, чтобы бой они дали Урану, но не нашлось среди них того, кто осмелился бы, пока зов матери не услышал Кронос. Сразу он взялся за серп и велел ей позвать к себе мужа. Он был решителен и отступать не намерен. И как Уран появился пред ликом взывающей Геи, вмиг Кронос, силой своею отца победив, оскопил бога-небо. Мир весь сотрясся от вопля; остался бесплоден Уран. Сын, поразив его, вытер от крови свой серп, а от семени омыл его в море, и из крови той родились чудовища Неба: жестокосердные богини возмездия, стражи стремительные правопорядка, эринии; мелии, нимфы, кормилицы будущего вседержителя, громовержца Зевса; и гиганты. А из семени море обрядилось в белую пену, и из нее, бьющей о берег, явилась богиня великая, жемчужная, золотоликая Афродита. После победы был век процветанья и покоя. Сильной любовью Кронос воспылал к титаниде Рее и звал ее нежно Кибелой. Она материнства была богиней, и только ее любил Кронос. Однажды — провидцем он был, как и Уран, отец, им сверженный — пришло к нему страшное знание: краток будет покоя век, век золотой и счастливый. Власть и порядок, Кроносом установленный, попраны будут его же ребенком, каким — непонятно. Его самого в Тартар низвергнут, как и титанов, в цепи. Так и решил, пусть любил супругу Кибелу, Кронос, что будет детей пожирать, чтобы власть свою вечно возглавить.

***

Долог был век вседержителя Зевса, победителя и громовержца. Вынул он из чрева Кроноса всех богов-олимпийцев, а самого его в Тартар низринул, в оковы. Как и предсказывал Хаос усталому Времени-Крону, сын победил его в долгой войне, Титаномахии, и дольше бы длилась она между богами и титанами, как если бы не один из них, бессмертный, могучий и умный, предвидящий более чем остальные, не стал бы на сторону Зевса: имя ему — Прометей. Кроме воинской силы, заключенной в теле его, он наделен был милосердием, красноречием и убеждения даром. В ужас пришел Прометей, оглянувшись кругом и на землю, на море, на небо взглянув: разрушали мир боги и титаны, все, что было создано, и все умирало и увядало. Кто-то из них должен был за разум взяться и остановить эту страшную войну. Мягкою речью он упросил Гею встать на сторону Зевса, чтобы закончить Титаномахию, истерзавшую тело ее. Хоть и жалость Гея к титанам питала, но прометеевым речам вняла и детей своих вновь поглотила, Зевсу же в мрак помогла их сковать. В вечной тюрьме и поныне они томятся. Сторукие, стоногие, великие гекатонхейры, молниями Зевса сраженные, в цепи закованы там же. Ждут они нового мига, как месть олимпийцу свершат. И пусть Прометей богов к победе привел, но ненавидел его Зевс пуще прочих. Вечность смеялся он над Прометеем, вечность ему поручал то, что терзало добрую душу его. Он был титан, а титанам доверия нет.

***

3600 лет до н.э. Спарта. Город Йитион, Лаконийский залив Едва розоперстая Эос коснулась небесной ткани и озарила все нежным своим светом, Девора открыла глаза. На заре, пробудившись, она умылась холодной водой из кувшина и подставила лицо, еще мокрое и усталое, нежному Зефиру, колеблещему воды залива. Морская гладь, пошедшая рябью, вся бирюзовая, как драгоценные камни, блистала в лучах Гелиоса, выкатившего средь облаков свою золотую колесницу. Начинался новый день, но не было в нем ни радости, ни улыбки для бедной Деворы. Прожив двадцать лун, она в одну тяжкую ночь лишилась единственно близкого ей человека: матери Поликсимены, той, что с рождения другом ей верным была и опорой, и жестокой была ее смерть. Хоть не стара была Поликсимена, но лихорадка свалила ее. Тяжкий мор, который спартанцев в то лето измучил. Раз заболев, не вставал человек и сгорал за день, в Тартар спускаясь. Шептались жрецы в храмах и говорили простые и знатные люди, что мор тот был послан богом-лучником, златокудрым, но жестоким Аполлоном, наследником Зевса, тем, кому поклонялись, как поклоняются свету и солнцу. Дрожа от гнева и ярости, в ночь ту страшную, когда задыхалась от мора Поликсимена, когда он терзал и мучил ее, когда на губах ее, точно гранатовые зерна, застыла рубиновая кровь, изрыгнула проклятия сияющему Фебу Девора. Сдержанная, тихая, чтящая всех богов, ибо сама была дочерью бога, пусть не этих земель, она почитала и Феба, но тоска по матери затмила ей разум. — Ты, светозарный, великий бог-лучник, — гневно проговорила она в миг, когда из тела матери утекала жизнь, а она сжимала иссохшую руку в своих ладонях, — ты, сын Зевса, оракул, тот, кто людей от вины очищает, сам на себя наказание взял большее, чем у любого, кто творит самые страшные преступленья! От кого ты ждешь прощения, кто искупит твою вину? Никто! Я не прощаю тебя! В ярости наслал ты на земли Спарты мор, потому что жрецы наши в Дельфах не воздали тебе ту честь, которую ты сам возжелал. Тебе преподнесли на празднества в честь восхождения царя Менелая тельца с золочеными рогами, но оскорбился ты, поскольку в Фивах восславили богиню Афродиту и дали ей белую телку и позолотили еще и копыта, и подумалось тебе, что она краше, чем твой телец! О, боги, как мелочно! Люди дали тебе великую жертву, но ее оказалось мало! Столько веков мы законом своим тебя прославляли! Мы почитали тебя как царя всех спартанцев! Празднуем мы пышнее всего твой праздник, Карнеи! Девять дней забывают воинственные дорийцы, что значит кровавая сеча, хотя ею они живут и славятся, и воздают тебе почести, состязаясь в спорте, в искусствах, в музыке! Нет, тебе и этого мало! Сжав холодную уже руку усопшей матери, Девора дрожащим голосом роняла слова, становящиеся проклятием — ее собственным и Аполлона. — Все, кто живет в Спарте, тебя почитают! Но жадность твоя затмила твой взор, светлоликий, а потому чтить я тебя не желаю, и больше не будет в святилищах жертв от меня! Ты забрал мою мать, и из каждой семьи, что я знаю, мором изъял ты отцов, сыновей, и сестер, и детей, и родных, и любимых! Земли спартанские полнятся плачем. Стоны тяжкие слышатся тут и там, мне больно их слышать. Но почему не больно тебе?! Почему родители должны оплакивать детей? Почему возлюбленные должны остаться одинокими? У тебя жестокое и алчное сердце, Аполлон, и будь ты проклят мной, как проклял ты — нас! Застонав наутро, вспомнила свою речь, сказанную в минуты отчаяния, Девора. Уткнувшись лицом в ладони, опустилась она на холодные ступени своего дома, оикоса, скромного, лаконичного, как у каждого спартанца, сложенного из грубого камня, и сжалась, желая сделаться маленькой, как мышь-полевка, чтобы не увидел ее зорким оком оскорбленный Аполлон. Но поздно, сказанного даже в сердцах не вернуть в уста, слова уже прозвучали. Вчерашней ночью, едва Эреб заткал небо своим мрачным саваном, в оикос вошли спартанские воины. Взоры потупив, они пояснили, что должны забрать тело Поликсимены и предать его огню, чтобы страшная зараза не сгубила всех в этих землях. Не дали дочери попрощаться с матерью. Роняя горькие слезы, Девора оплакивала ее несчастную участь быть схороненной в общей могиле из пепла, так, что нечего будет положить в ее погребальную урну, и некому будет положить ей на глаза монеты для Харона, чтоб переправили ее душу через реку Стикс. Таким был гнев Аполлона, так наказал он живых — через страдания их близких мертвых. Тело заткали саваном, снесли из оикоса по ступеням; став в дверях, рыдала Девора, глядя, как множество тел из домов других тоже выносят. Большие и малые саваны воины снесли к грозным скалам, где, близ жертвенника Аполлона, сложили их вместе и подожгли. Душный костер чадил дымом к небу, и тошно было Деворе. Она смотрела, как волочатся за воинами матери, разлученные с мертвыми детьми, и как любовники не могут проститься друг с другом. Стоном и плачем наполнился Лаконийский залив, и по земле он разнесся, будто эхо от мора. Сжав свои плечи, Девора упала на камни, и на ступенях рыдала, пока не забылась в печали. Очнулась она на постели своей и не помня сама, как легла и накрылась покрывалом-строматой, в глубокой скорби была. Дом ее опустел. Тихим он стал и безжизненным. Там, где вчера лишь улыбалась Поликсимена, сегодня была ее робкая тень. Вот ее чашка стоит, вот лежит ее гребень, вот ее красивый синий хитон падает складками на пол, усыпанный травами и полевыми цветами — а ее самой уже нет. Крепко зажмурившись, слезы глотала Девора. День как назло был и светел, и ярок, и солнце блистало, словно издевался над ней Феб-Аполлон. Солнце и так невзлюбила с младенчества молчаливая Девора. Ярким и грубым оно ей казалось, жестоким, чрезмерно горячим, все обличающим — и красоту, и уродство. Дочь вавилонского бога Луны, Сина, или Нанны — смертная дочь — она тем не менее силу черпала во тьме. Ночью она восхваляла богиню Селену, лунным серебром напитывая кожу, а для того нагой бродила у моря: так становилась искусней она в колдовстве. Навык чародейский Девора взяла от отца. Его, но, увы, не бессмертие. Страстно влюблен был он в Поликсимену, когда с луной заглянул случайно в покои ее, странствуя в чужих землях из разлома великого Хаоса. Богам воспрещалось миры свои покидать, но ослушался правила Син. Спартанка гордая, Поликсимена вмиг покорила его, и Син, обернувшись лунным светом, ласкал ее тело до исступления много ночей, к ней возвращаясь, пока не разрешила она овладеть собою — и он явился к ней уже в другом совсем обличье. А явившись, зачал дитя и оставил его с матерью по ту сторону Вавилонского Разлома, среди эллинов, чтобы жена его, великая богиня Нингаль, не нашла и не убила и Поликсимену, и дитя. Не навещал Син свою семью и не вспоминал о дочери, заперев Разлом за собою, а тем временем Девора, кровь от крови его, росла и крепла на землях Спарты по ее законам и обычаям. Девора чтила богов-олимпийцев, ибо жила в мире эллинов, и поклонялась им, она сжигала жертвы на алтарях Артемиды и Аполлона, она писала им посвятительные тексты на всех важных праздниках. Она училась пению и танцам, письму и чтению, верховой езде и борьбе. Она метала копье и состязалась с другими девами в беге, на охоте, положенной в шестнадцать лет, стрелой убила жертвенного оленя и возложила его голову на алтарь девственной богине Артемиде. Казалось, она ничем не отличалась от других спартанок, и все же было такое отличие. Втайне от всех, как повелела мудрая мать ее, Поликсимена, Девора держала способность прорицания. Чтоб не прогневать бога-оракула Аполлона, чей культ возносился в Дельфах во славу громовержца Зевса, молчала о даре своем Девора, хоть был он велик. Не такой воинственной была она из-за тренировок, какими становились некоторые спартанские девы, чтящие Афину и Артемиду, но сила ее исходила из божественного происхождения. Быстрой, выносливой, сильной, как полубогиня, она была. Ростом высокая, крепкая телом, с бедрами крутыми, с высокой налитой грудью, взгляды многих мужей и юношей она влекла, хоть к ним и была равнодушной; волосы темные, точно Нюкты покров, посеребрил у лица лунный свет. То была отметина Сина, отца ее великого; раньше времени покрылась она серебром, и средь темных волос блестели пряди седые, и чем больше в крови ее магии было, тем белее чело ее становилось. Убрав назад локоны и расчесав их гребнем, изрезанным знаками Елены Прекрасной, почитаемой женщинами в Спарте жены Менелая, и обернувшись в дорийский светлый пеплос с разрезами на бедрах, она скрепила его серебряными фибулами. Затем надела длинный синий хитон, подпоясала его, а после взялась собирать узел в дорогу. Туда пошло все нужное, без чего в пути не обойтись: и фляга с водой, и оринд, сытный рисовый хлеб, и полоски вяленого мяса, и оливки, и порошки, и лепешки из трав и цветов — то были лекарства, и тунику, и пеплос один, темный цветом. Все убрала в ткань и кожаным шнуром связала она поскорее, материн гребень с собой положила — и на палец надела перстень ее с луной и браслет, серебряный наруч. Кольцо то было подарено Поликсимене еще милым Нанной во время любовных утех. В ласке оставил он перстень с божественной своей руки. Из трех колец оно состояло, и на каждом кольце фазы луны составить мог бог ее, Нанна. Теперь то кольцо на пальце было Деворы. Осушив свои слезы, она поспешила из дома, все там оставив, как было, нетронутым ныне. Из конюшни она забрала любимца, Мениска: значило имя то — полумесяц. Конь был весь в яблоках, с белой, как мраморной, мордой. И, пошептав ему ласковые речи, надела ему удила и уздечку, псалии посеребреные на щеках ему нежно оправив, и вдоль хребта ему спину попоной прикрыла. Поклажу свою не тяжелую к ремням привязав, закуталась в складки тяжелого темно-синего гиматия бедная Девора, чело свое им же покрыла и ловко взобралась без стремени на коня. В последний раз оглядела она дом родной, и платаны, и дым от сожженных тел, курящийся близ Аполлонова храма. Море плескало и било о берег, шепча и взывая: Девора! Поторопись! Вот взойдет когда солнце, взор обратит к тебе гневный Аполлон. И ветра, и трава, и земля в округе, все донесут, что его прокляла ты ночью. Строго карает он тех, кто ему не угоден. Или забыла судьбу ты бедняги сатира, Марсия? Кожу сорвали с него лишь за то, что решил состязаться он в игре на флейте с Кифаредом. Вечно страдает он, в облике страшном том, на стене Аполлонова храма теперь заключенный, и, заслышав, как поет вдали флейта, пляшет, волнуется шкура сатира, вися на гвоздях. Прикрыла глаза Девора, серые, точно жемчужные блики. Увидела ясно она: останься в Спарте, и наказание понесет за необдуманные слова. Страшные стрелы помчатся с Олимпа. Звон раздастся окрест ее дома. На берегу моря, где топчет сейчас камни копытами ее Мениск, сразят эти стрелы Девору, проткнут ее спину и груди, и на алтарь ее бросит к себе Аполлон. Снимет с ее головы он волосы темно-седые, туго сплетет их в косы — и украсит свой тяжелый колчан. Ни сожаление, ни страх не проснулись в Деворе. Тысячу раз повторила она бы проклятье. Снова его прошептав, будто Фебу в отместку, пятками тронула дева Мениска — и понес ее конь прочь от дома. От дыма прочь, сладко курящегося близ Аполлонова храма. Дыма, где в жертвенном костре возгорелись тела неповинных спартанцев. Жизнью они поплатились за жадность олимпийского бога. Так началась история эта. Эпос слагают о ней певцы и сказители. День тот, с гибели женщины смертной начавшись, породил страшную битву богов и титанов, несущую общую гибель.