Немного после.

Клочья волос падают на каменный пол тяжело и устало, и Энки чувствует, как голову резко перестает тянуть вниз. Женщина, облаченная в бархатные черные перчатки стряхивает остатки материи с плеч жреца, немного виновато отводя взгляд и поднимая с близлежащей тумбы небольшое зеркало в золотой огранке, предлагая его мужчине. Энки смотрит на себя. Да, это все еще он. Даже несмотря на все то, что произошло. Возможно, если бы его волосы итак не были грязно-серыми, среди них можно было отличить пару седых прядей. Однако сейчас даже не их отсутствие озадачивает. Лишь тот факт, что без своих длинных волос он начал походить на свою сестру, какую он ее запомнил в тот судный день, определивший его дальнейшую судьбу и, возможно, позволивший ему испытать на себе Божественный взор в самых недрах этих земель. Плохо ли это? Жрец не знает. Но смотреть на себя становиться неприятней с каждой секундой того, как он вглядывается в собственный черты лица, ранее скрываемые за полотном светлых прядей, так хорошо подчеркивая сейчас всю бледность не видевшего и до прихода в подземелья холодного солнца лица. Энки хмурится, оглядываясь вниз, на уже мертвые локоны. Он говорил, что достаточно будет лишь замочить их в травяных отварах и всю застывшую кровь и грязь можно будет отмыть. Но нет. Понадобилось же их отрезать, конечно! Неужели все приемники церкви, его ученики да и просто знать решили полюбоваться лицом Высшего Жреца, боле ничем не скрываемого? Раньше бы ему эта мысль льстила, однако сейчас, единственное, что ему хочется — остаться одному перед статуей своего Спасителя Аллл’Мера и просто помолиться. Может посидеть перед окном и посмотреть за тем, что происходит там, снаружи. Немного стыдно признавать, но он так хотел бы оказаться на месте этих крестьян, честно трудящихся и вечно занятых. Это возмутимо, когда ты такого высшего чина. Это возмутимо, когда у тебя есть все. Это дикость. И ведь еще стыднее признавать, что, смотря на улицу, он будет искать лишь одного человека.

***

— Кахара! Хозяин борделя роняет из рук глиняный стакан с алкоголем и тот с пронзительным звоном разбивается о пол, заставляя парня вздрогнуть. Этот звук навевает противные воспоминания. Никаких больше глиняных горшков, иначе от их стуков он свихнется. — Я то уже думал, что ты откинулся там, в своей треклятой гробнице! — Мужчина неловко смеется, нервно поглядывая на тяжелую сумку на уставших плечах, бледное лицо, глядящее исподлобья, синяки под глазами, явно намекающие на то, что сон не обременял их довольно продолжительное время. — Да, да, — Отстраненно откликается Кахара, желая лишь увидеть ту, ради которой он пришел, ту ради которой он и уходил. Все мысли только о ней. — Я тоже думал, что там останусь. — Он запинается, явно нервничая оттого и недобро хихикнув, хотя смеяться совсем не хочется. — Не скажешь где Селеста? — Уже не церемонясь спрашивает он, резко хмурясь, когда уголки рта собеседника дрогнули. Это не к добру, и Кахара стискивает в пальцах лямку сумки еще сильнее. Любая новость выведет его из себя. — Кахара. — Севшим голосом начинает мужчина, на что парень лишь продолжает ожидающе смотреть ему прямо в глаза. — Боже, в самую последнюю очередь я хотел бы говорить об этом-… — Не томи! — У наемника сдают нервы, голос срывается на хрип. Он уже накричался. Достаточно. — Что-то случилось с ней?! Где она?! — Он бьет кулаком по стойке, отчего хозяин ступает назад, чуть не нарываясь на осколки стекла под ним. — Она начала рожать! Во время работы! — Подрагивающим голосом отвечает мужчина, выставляя руки немного вперед. — И… И все заметили это уже… слишком поздно. — Он смотрит на Кахару, дыхание которого сбилось окончательно. — В смысле слишком поздно?! — Он ударяет по стойке, не жалея уставших рук, — Какого хуя вы не могли понять, что она-?! — А как мы должны были?! — Уже в ответ кричит хозяин борделя. — Как мы должны были отличить стоны боли от-! Наемник с размаху бьет в сторону мужчины, даже не целясь. Он не понимает. Зачем были все эти жертвы? Зачем он вообще ходил в это ебучее подземелье, если та, ради которой он и выживал, погибла так гадко?! Он говорил! Он говорил ей! Нужно завязывать! Он… должен был позаботиться о ней с самого начала. Он должен был позаботься о них. Он не должен был никуда уходить. Он не должен был оставлять их! Нет! Не должен! Кахара, перестав избивать мужчину под ним, впивается пальцами в кожу головы. Он откидывается на стойку, глубоко дышит, перед глазами все плывет так, как будто он беспросветно пьян, откидывает голову назад, пытаясь не дать слезам скатиться по щекам. Он потерял ее. Он потерял их. Потерял. У него мог бы быть ребенок. Ребенок, которому он подарил бы иное детство, нежели какое было у него самого. Он мог бы заботиться о них двоих, мог бы дать все то, о чем он в детстве не мог и мечтать. Ему надо было лишь вернуться раньше, немного раньше и.! Кахара разразился жалобным плачем. Совсем немного. Ему не хватило совсем немного времени. Он бы успел прийти к самому рождению, заплатил бы сколько угодно серебра на самых лучших повитух, и все было бы хорошо. Они бы зажили все втроем. И… Он больше не потрогает ее прекрасные волосы. Больше не ощутит ее белую кожу. Больше не услышит ее любящий голос. «Просто обещай, что ты вернешься» — таковы были ее последние слова. Он вернулся, а толку то?.. — Скажи… — Охрипшим голос обращается Кахара к побитому вусмерть мужчине. — Где она хотя бы похоронена? — Ему нужно хотя бы попрощаться. Ему нужно попросить прощения. Это меньшее, что он может сделать. Он надеется, что это хотя бы немного упокоит ее бедную, бедную душу. — …Ее забрали жрецы. — С булькающим звуком произносит хозяин. — А дальше я не знаю. — Кахара еле заметно кивает. — Жрецы значит… — В голове у наемника проскакивает только одно имя.

***

Энки по привычке хочет убрать волосы с плеча за лопатки, однако поздно осознает, что их беспечно отрезали пару дней назад. Нахалы. «Наверняка, просто хотели утащить себе пару локонов и продать всяким коллекционерам из Абиссонии» — думает он и закатывает глаза. От всего этого негодования Энки совершенно позабыл о хоре, что отчаянно тужился и вытягивал самые проницательные высокие ноты; разрывая горла, пели юные послушники своими несломавшимися голосами. Не то, чтобы он пришел сюда целенаправленно. Монахиня настояла на том, чтобы он пришел посмотреть на успехи новых послушников, а Энки, что вчера заснул только с рассветом, не смог противостоять натиску доброй женщины. Не очень то и хотелось на самом деле. Хотя он и не собирался долго обрамлять хор своим присутствием. Ему наскучило и он, не церемонясь и не предупреждая, просто направляется к выходу. Крайнее неуважение — уходить прямо во время выступления, но не Энки ли должно быть абсолютно начхать? Он никогда не отличался высокими моральными ориентирами. Сопровождавшие его мелкие жрецы просто направляются за ним, перед этим кинув пару слов монахине. Кажется, извинились за Анкариана. Он не просил этого. Роба путается под ногами, — или это сами ноги не слушаются? — когда он бредет вдоль длинных коридоров с высокими потолками. Самый большой храм в Рондоне, посвященный Аллл’Меру, высшего жреца не поражает. После увиденного в подземелье… трудно удивляться. Кажется, архитектура города Богов навечно отпечаталась в его мозгу, как остатки древнего создания в камне, кое потом признают ископаемым. Весь тот неосмысляемый бред все еще мучает разум. Тьма пропиталась в его кожу и уже никогда не отпустит. Он не будет прежним… А правда ли это так? Кажется, тьма колодца уже сделала свое дело, а тьма подземелья — лишь укрепила узы с чем-то древним в душе Энки. Просветленной душе… Он так и не достиг просветления. Все его паломничество было выдрано на корню, когда он понял, куда попал. Было не до него. Может быть, если бы его не подгонял дышащий в спину наемник — собраться с мыслями и продумать план своего постижения древних запретных знаний было бы легче. Хотя без этого самого наемника он бы вряд ли вообще остался жив. Или хотя-бы в здравом уме. Жрец резко чувствует накативший к лицу красной краской стыд, когда вспоминает о том, что не смог удержать в руках обычный клеймор. Что уж говорить о тяжелой броне. Но это быстро проходит. — Вы не знаете, где Энки? Высший жрец, все дела… — это голоса в его голове? — Он мне очень нужен… Да плевать мне на-… — нет, не они. По крайней мере, святая голова Энки не могла бы передать этот надоедливый голос во всей красе. Жрецы позади него останавливаются и говорят своему мастеру пойти обратно, ради безопасности. Но тот лишь отмахивается от них и выходит навстречу. — …Я так и знал, что нужно было искать тебя именно тут-!.. — он запыхавшийся. От него разит потом и грязью. Он выглядит просто омерзительно, как будто даже не помылся после того, как вернулся из подземелий. Энки тут же морщится. — Мне пиздецки нужна твоя помощь, клянусь… — он даже не дает ему вставить и слова. Не то, чтобы жрец так сильно хотел пообщаться с ним. — Тебя же все здесь слушаются, да?! Ты можешь попросить у них узнать, где… — он глотает слюну. Или ком в горле. Энки в таких тонкостях не разбирается. — где закопана моя жена… О, да. Энки помнит о ней. Точнее, о рассказах Кахары о ней. О том, что она работает в борделе и носит его ребенка. И что он пришел в подземелия как раз для того, чтобы заработать побольше денег и обеспечить его семье безбедную жизнь. Неужто умерла? Жрец по какой-то причине не удивлен. — Спросить у жрецов, где захоронена твоя жена? Мне не нужна их помощь, чтобы ответить. На кладбище. — он язвит. Хоть и видит в каком состоянии его «спаситель». Тот, кто помог ему выбраться из самых глубин ада. — Блять, Энки… Ну прошу… Я же не знаю, на каком и где… Сейчас столько людей дохнет от чумы, что кладбищ больше, чем городов… Умоляю, помоги мне. — его уже собираются уводить попы. Но Энки смотрит на них, как бы говоря, что они еще не договорили. — …Не подумай, что твои мольбы меня разжаловали. — он поворачивается к мелким жрецам и приказывает им найти кучера и запрячь лошадь.

***

Они собираются объехать те кладбища, на которых захоронены погибшие не от чумы. Иначе пришлось бы натягивать маски и тяжелые плащи. Кахара и Энки сидят в повозке. На довольно приличном состоянии, ибо от Кахары все еще разит не хуже, чем от монстров в подземельях. Тот царапает обивку мозолистыми пальцами и кусает губы. Даже не смотрит на то, что происходит за окном. Да там и смотреть не на что. Пустые поля да хмурое, бессолнечное небо. Ему гадко. Ему плохо. Он все еще винит себя. И хочет не по-человечески выть. Он не позволил себе ни на секунду передохнуть после возвращения. Продал все сбытое как можно быстрее и рванул в бордель, а оттуда он сразу побежал в храм. Из храма он уже тут. Он надеялся, что больше никогда в своей проклятой жизни не увидит морду Анкариана. Но теперь он с ним в одной карете. Все кончено. Он не знает, зачем теперь жить. Он только-только был готов к тому, что у него будет семья, что они будут счастливо жить в достатке, что он никогда больше не вернется к той грязной жизни, в которой рос с детства, и уж тем более не позволит возвращаться к ней и жене, и ребенку. Но теперь их нет. Их просто нет. Во мгновение ока они пропали из его жизни. Они пропали. Все пропало. Кахара мертв. И его убило даже не подземелье. Он всхлипывает и уж был готов начать протяжно скулить, как шипящий голос тут же прерывает его. — Приехали. Вылезай. Наемник опомнился. Он смотрит на то, как кучер подает руку Энки и тот, пошатываясь, нелепо сходит на землю. Точно. Второй руки то у него уже нет. Кахара уже успел и позабыть. Он вылезает следом. Слышит, как Энки приказывает перевозчику стоять и ждать их тут, на дороге подле могильных крестов. — …Как нам ее найти?.. — только сейчас задается вопросом наемник, оглядывая большое кладбище. — Просто ходи и оглядывай имена на крестах, невежа. Если, конечно, умеешь читать. — тот уже начинает оглядывать захоронения в первых рядах. — Она не могла умереть давно. Ее могила должна быть спереди. И они начинают поиски. Ходят и читают на табличках десятки имен умерших, продвигаясь все дальше и дальше… — А что если мы ее не найдем?.. — Поедем на следующее кладбище. И они молча продолжают. Но, по достаточному истечению времени, они поняли, что тут ее нет. Они возвращаются к карете. Кахара, кажется, белее, чем сам Энки. На нем нет лица. Он не слышит, как тот говорит что-то кучеру, и не помнит, как они доезжают до следующего кладбища. Не помнит, как снова ходит средь могил и молится услышать голос жреца, говорящий, что нашел ее. Но на поверхности Аллл’Мер так просто не исполняет любую просьбу. Да и вряд ли мертвый Бог смог бы вернуть безвозвратно умерших Селесту и малыша. … Здесь ее тоже не оказалось. И на следующем. Они возвращаются в храм ни с чем. Кахара разбит вдребезги. Он только сейчас понимает. Какого черта хозяин борделя сказал ему, что его жену забрали жрецы, если ее должны были забрать ебаные врачеватели?! Да и стали бы они вообще разбирать от чего она умерла? Просто бы выкинули ее труп к таким же подохшим от чумы бедолагам! Кто бы стал ее хоронить? На какие, мать его, деньги? На чьи?! Он ее уже не найдет. Он не найдет своего неродившегося малыша. Он не даст ему или ей имя. Не возьмет на руки. Кахара садится на лавку около храма и закрывает лицо руками. Он уже не может рыдать. Он отрыдал всего себя тогда, когда бежал за Энки. Сейчас у него нет сил. Он не спал нормально. Он не ел. Ему плохо. Ему жутко плохо. Судьба слишком жестоко прошлась по нему. Слишком. Ни один человек на земле не заслужил бы такого. Ни один. Кахара уверен. Энки удрученно смотрит на эту картину. Он бы мог тысячу раз соврать, что его это не колышет, что ему плевать, и вообще он согласился на эту изнурительную поездку только из-за скуки, но он не станет. Как минимум потому, что он все равно не собирается признавать обратно вслух. И не собирается показывать сочувствие самым очевидным образом. Зачем? Разве то, что сейчас Энки также упадет на колени и заплачет, замолится за упокоение души какой-то проститутки, поможет Кахаре? В представлении жреца — нет, не поможет. — Иди домой, Кахара. Приведи свой вид и разум в порядок. Ты ужасно выглядишь. — Снисходительно. Но только так и может общаться Анкариан. — У меня нет дома, Энки… Мой дом был там, где была она. Теперь ее нет… Больше их нет… — Собираешься прожить на этой лавке всю оставшуюся жизнь? — …Мне некуда идти…

***

Им не впервой спать в одном помещении. Только сейчас это не дряхлая и задрипанная тюремная камера и не древняя и ветхая вершина бесконечно длинной башни. Это покои жреца. И в них Кахара будет спать на полу. Без подушки и одеяла. Положив под голову ту самую сумку, в которой он и принес все преневероятнейшие драгоценности из подземелья, и укрывшись единственным куском материи, что Энки было не жалко отдать, зная, что оно все равно провоняет насквозь. Они оба не проронили ни слова с того момента, как Анкариан великодушно привел наемника к себе. Почему он вообще решил сделать это?.. Потому что непрекращающееся чувство опасности постоянно будило его все ночи до этого. Он просыпался с чувством того, что ему сейчас отклюют голову или отрубят ноги, после выбросив в мясную яму. Но сейчас он заснул спокойной. Как будто лишь один факт, что кроме него самого в комнате есть тот, кто не настроен к нему враждебно, заставлял беспокойный разум перестать биться в черепушке, как в клетке. Как будто изможденный Кахара бы его защитил, раз умеет держать тяжелое оружие, носить тяжелую броню и быстро делать ноги, когда дело начинает пахнуть керосином. Кахара тоже спал. И не видел никаких снов. Хотя все еще беспокойно вертелся на полу. Иногда плакал. Иногда подвывал. Но не просыпался. …Недолго. Наемник слышит незнакомые голоса и вскакивает. На него удивленно глядят служанки, будящие жреца. Готовы прогнать, посчитав за вора, но Энки напоминает им относится к нему не с уважением, но с терпимостью. Он тут на неопределенный срок. В лучшем случае — небольшой. В худшем… Энки сам выгонит его отсюда, когда посчитает нужным. Это заставляет Кахару усмехнуться. Невесело усмехнутся. Он не встает с пола, просто смотрит, как служанки помогают Анкариану одеться. Как снимают с него ночную рубашку и натягивают робу. Как одна расчесывает ему волосы, а вторая надевает сандали на его ноги. Как обрабатывают пахнущей древесной корой мазью его культю, что осталась от левой руки. И слышит, как Энки шипит во время этого процесса. Он смотрит на это, слышит это, но в его голове нет никаких мыслей. Селесты больше нет. И все мысли, когда-то занимаемые только ею, пусты. Как и его жизнь без нее. — Кахара. — он слышит обращение к себе и тут же поднимает голову. — Оставляй вещи тут и пошли. Тот просто слушается. Думает, что их ведут на завтрак. Но они выходят из высокого, богатого на вид здания и направляются… в баню? …Точно. От Кахары все еще разит смертью. Сопровождающие стоят снаружи. Одна служанка осталась в предбаннике, забирая их грязные одежды. Кахара впервые за долгое время видит свои ноги без сапог. Омерзительное зрелище. Точно такое же, как и запах. Энки морщится. Он, по какой-то причине, с ним. Хотя, наверное, в этом есть смысл — для одного лишь Энки не стали бы растапливать баню. Или стали. Кахара не уверен. — Я никогда не был фанатом помойки. Однако сейчас… блять, как давно мое тело не видело воду. И жара не чувствовало. — Я заметил. Энки, держа в оставшейся руке ковш, поливает волосы горячей водой. В бане духотень. Либо тут кто-то был до них, либо топильщики очень долго ждали жреца и его гостя. Неважно. — Полей меня тоже. — Сам поливайся. У тебя две руки. Он кладет ковш рядом и растирает кожу головы, более не обрамленную длинной копной тонкий волос, что его больше разочаровывает, чем приносит облегчение. Умывает лицо. Все одной рукой. Культя бесполезно болтается в это время. Наемник, недолго поглядев на это, набирает воду и охлестывает себя ею в ту же секунду. Ему хорошо. Ему пиздато. Он раньше вряд-ли бы мог позволить себе даже общественную баню. Хоть сейчас тяжелые мысли отступают, стекают на пол вместе с засохшей грязью, кровью, дерьмом и боги знают чем еще. Вместе с усталостью. Вместе со старой жизнью. Какой по счету раз он снова начинает новую жизнь? — …Энки. — он зовет его, разглядывая его все такое-же некрасивое лицо. — Чего? — Помнишь, ты говорил про какой-то брак, когда тебе отсек руку стражник? — …Помню. Брак плоти. К чему ты? — …Это же как та самая шняга, которая переубивала всю деревню пещерных жителей, да? Типа, срастились два те- — Да, оно. Еще раз повторяю, к чему это? — …Я чувствую, что мы с тобой уже брак. Но не телом… а рассудком. Ты же тоже уже не можешь без меня, да? Я слышал, как ты бормочешь мое имя во сне. Энки хмурится от этой идиотской мысли. — Ты бредишь от голода? — Не переводи тему, Энки. Кахара смеется. Энки не до смеха. Его это оскорбило до самой души. Кажется. — Ты идиот, Кахара. Это не так работает. — он делает паузу… — И то, что я впустил тебя, как драное животное, к себе — лишь жест милосердия и… благодарности. — он цедит это. — …А я вот уже не знаю, как мне без тебя. Я один тут… Меня прознали только как наемника, втыкающего кинжалы в чужие спины. И- — Намекаешь на то, что я — последний в твоей жизни человек? Какая жалость. — …Да. Так и есть. Но ты говоришь так, будто у тебя здесь дохрена близких. — Нахождение в беде сближает людей. Но не до такой степени, о которой говоришь ты, Кахара. — Разве тебе не хочется быть с кем-то близким? Энки молчит. Кахара смотрит на него, нахмурив брови. — Нет. Не хочется.