Незабываемое

Ленинград, 1985 год. Расстрельный подвал. Серый бетон. Лампочка под потолком мигает, но не гаснет,  перегорает медленно, мучительно, как всё в этом месте. На стенах - сырость, на полу - старые пятна, которые не отмываются, сколько ни три. В углу деревянный стул. Приговорённая сидит на нём, руки связаны за спиной, губа разбита, но глаза сухие. Девушка, которой около 30 лет.  Офицер входит без стука. Сапоги не скрипят. Шинель перекинута через руку; в подвале холодно, но она, кажется, не замечает. Майор КГБ. Тёмные волосы коротко подстрижены, ни одной седой пряди. Глаза серые, как ленинградское небо. Лицо без возраста и без жалости. За ней стоит конвой. Двое. Встали у дверей. Она подходит ближе, останавливается в двух шагах. Достаёт папиросу, прикуривает. Смотрит на диверсантку сверху вниз - не с презрением, а как на документ, который нужно подписать.  - Фамилия, - говорит она. Голос ровный, без интонаций. Девушка называет фамилию. Голос хриплый, но не дрожит.  - Имя. Называет. - Год рождения. Статья. Приговор. Она отвечает на всё. Майор слушает, не перебивая, и кивает, когда та замолкает. Потом затягивается и выпускает дым в сторону - не в лицо, в сторону. Это почти жест. Почти по-человечески. - Вам разъяснили ваши права? - спрашивает женщина. - У меня нет прав. Меня уже приговорили.  - Верно. Но я обязана спросить. Пауза. Она затягивается снова, и в этом движении - усталость. Не жестокая, а просто... очень, очень уставшая женщина. Девушка смотрит на неё. Не на мундир, не на погоны, не на сапоги. На лицо. На короткие тёмные волосы. На тонкую сеточку морщин у глаз. На губы, сжимающие папиросу. - У вас красивые глаза, - вдруг сказала арестованная. Женщина не вздрагивает. Не меняется в лице. Только пальцы, держащие папиросу, чуть дрогнули - едва заметно, на долю секунды. Но сидящая заметила.  - И добрые, - добавляет та. - Странно для человека вашей профессии. Она медленно выдыхает дым. Её глаза сужаются - не от гнева, а от чего-то другого. Изучение. Будто она впервые за долгое время увидела не подследственного, а человека. - Вы понимаете, что сейчас произойдёт?  - спрашивает она. Голос всё такой же ровный, но что-то в нём изменилось. Едва уловимо. Может, появилась хрипотца. - Понимаю. - И вы всё равно говорите мне про глаза? - А что мне терять? Жизнь? Её уже нет. Страх? Я его перешагнула. Осталось только сказать правду. У вас правда красивые глаза. И, по-моему, вы сами этого не знаете. Она молчит. Смотрит на девушку. Затягивается. Теперь глубже, чем раньше, и дым выходит тонкой, почти злой струйкой. Её пальцы больше не дрожат - она взяла себя в руки. Но та уже видела. Она уже знает. - Вы странная, - говорит офицер наконец. - За всю мою службу мне никто не говорил про глаза. Тем более, перед расстрелом. - Значит, я первая. - Первая. И последняя. Она гасит папиросу о подошву сапога - резко, как ставят точку в приговоре. - Встаньте. Она встаёт. Ноги затекли, но держится прямо. - К стене. Идёт к стене сама - конвой не трогает её. Встаёт лицом к бетону, слышит, как за спиной щёлкает предохранитель. Обернуться нельзя. Но она и не хочет. - Последнее слово, - говорит женщина. Девушка думает секунду. Потом говорит, глядя в стену: - Я не жалею. Ни о чём. И глаза у вас правда красивые. В другой жизни я бы, наверное, в вас влюбилась. Тишина. Такая густая, что кажется, будто само время остановилось. Она не видит её лица, но чувствует: она медлит. Всего полсекунды, но медлит. А потом - выстрел. *** Конвой ушёл. Майор осталась в подвале одна. Стояла над телом, смотрела на кровь, растекающуюся по бетону, и думала о том, что девушка была права. У неё действительно красивые глаза. Только добрыми они не были. Она закурила снова. Пальцы не дрожали. Уже нет. А ночью, дома, в пустой квартире, она сидела у окна, смотрела на ленинградский дождь и впервые за двадцать лет службы не могла уснуть. Перед глазами стояло её лицо: разбитое, но не сломленное. И слова: «В другой жизни я бы, наверное, в вас влюбилась». Она не верила в другие жизни.