The Ghost of Your Smile in the House Where We Burned the Maps

--- The Ghost of Your Smile in the House Where We Burned the Maps В их мире всегда было слишком много правил. Вольт понял это в тот самый момент, когда впервые увидел Люси не как напарницу, а как женщину. Запах её шампуня, случайное касание пальцев при передаче рации — всё вдруг стало острым, как лезвие. Правила гласили: команда — семья. Работа — превыше всего. Личное — под запретом. Он соблюдал эти правила три года. Семь месяцев назад она пропала. Не то чтобы её похитили — нет. Она просто ушла в рейд, из которого должна была вернуться через три дня. Вернулась через десять, бледная, с чужой кровью под ногтями и пустым взглядом. Доктор сказал: множественные ушибы мягких тканей, трещина в ребре, сильное истощение. Сказал: «Ей повезло, что она жива». Вольт тогда сломал дверь в медблоке. Не специально — просто рука соскользнула. Она не смотрела на него. Два дня — ни слова. А на третий просто встала, оделась и ушла в свою квартиру, которую раньше использовала только для хранения лишней амуниции. Теперь она там жила. И не пускала никого. — Опять не пришла на разбор полётов, — сказал Макс, глядя на пустой стул. — Третий раз за месяц. — Я схожу, — голос Вольта прозвучал глухо. — Ты уже ходил. Она не открывает. — Сегодня откроет. Он не знал, откуда взялась эта уверенность. Может быть, из отчаяния. Может быть, из того, что устал видеть её тень в каждом углу штаба. Она появлялась на задания — исправно, чётко, смертоносно. И исчезала сразу после, словно её выключали. Он стоял у её двери в десять вечера. В руке — пакет с едой, которую она любила. Дешёвый китайский лапшичный суп и две палочки для вонтонов. Она называла это «едой для бедных студентов». Он называл это «единственным, что она ест, не морщась». Три стука. — Люси. Тишина. — Я знаю, что ты там. Слышу твоё дыхание. Шорох. Он представил, как она стоит по ту сторону, прижавшись лбом к холодной двери. Её дыхание. Её упрямый подбородок. Её руки, которые когда-то так легко лежали на его плечах — в шутку, просто чтобы дотянуться до верхней полки в оружейной. — Иди домой, Вольт, — голос севший. Будто она не разговаривала несколько дней. Что, скорее всего, было правдой. — Это и есть мой дом. Открой. — Я не хочу, чтобы ты видел меня такой. Такой. Он не знал, что это значит. И эта неизвестность разрывала его сильнее, чем любая пуля. — Я видел тебя в луже крови, Люси. Видел, как ты падаешь с высоты пятого этажа и встаёшь. Видел, как ты смеёшься над смертью. Что может быть хуже? Долгая пауза. Он уже решил, что она ушла вглубь квартиры, когда замок щёлкнул. Дверь приоткрылась на цепь. В щели — её глаз. Тёмный, уставший, с кругами, которые красноречивее любых слов говорили о бессоннице. — Ты не отстанешь? — Никогда, — сказал он просто. Цепь звякнула. Она впустила его. --- Квартира напоминала бункер. Шторы задёрнуты, свет не горел — только тусклый экран ноутбука на столе да две свечи на подоконнике. В воздухе пахло йодом, сухими бинтами и чем-то сладким — она что, жгла ароматические палочки? Зачем? Он огляделся. Аптечка на кухонном столе. Развёрнутая карта города с красными пометками — места засад, маршруты отхода. И самое страшное: её куртка, висящая на спинке стула. Коричневая кожа, простреленная в трёх местах. На ней всё ещё была кровь. Её кровь. — Хочешь сказать, что ты здесь живёшь? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Адаптируюсь, — она пожала плечом и тут же поморщилась. — Не включай свет. — Почему? — Потому что я прошу не включать, чёрт возьми. Он не включил. Вместо этого поставил суп на стол, подвинул аптечку и сел на единственный свободный стул. — Раздевайся. Она замерла. — Что? — Ты слышала. Раздевайся. Я хочу посмотреть, что ты скрываешь под этой толстовкой три размера больше. — Вольт, какого хрена… — Люси. — Он никогда не произносил её имя так. Тихо. Требовательно. Словно она была гранатой, у которой он только что выдернул чеку. — Ты хромала, когда шла открывать. Левую ногу бережёшь. При разговоре наклоняешь голову — значит, болит шея, скорее всего, защемление. Ты не спала минимум двое суток, иначе под глазами не было бы таких теней. Ты не приходила на разборы, потому что не могла сидеть прямо. Я прав? Она молчала. В полумраке он видел, как напряглись её плечи. Она сжимала край толстовки так, что костяшки побелели. — Ты пришёл не потому, что волновался, — прошептала она. — Ты пришёл проверить, в строю ли я. Годна ли ещё для боя. — Нет. — Да. Вы все — да. Вы смотрите на меня как на сломанный прибор, который можно либо починить, либо списать. — Я пришёл потому, что люблю тебя, идиотка. Воздух в комнате стал другим. Давление упало, кислород кончился. Она рассмеялась — коротко, горько, почти беззвучно. — Не говори так. Пожалуйста. Не говори. — Почему? — Потому что я не могу сейчас. Не могу слышать это. Если ты скажешь это ещё раз, я… — она не закончила, просто отвернулась к окну, за которым было темно. — Ты не знаешь, что они со мной сделали. Вольт встал. Она не обернулась. Он подошёл к ней сзади — медленно, как к раненому зверю — и положил руки ей на плечи. Сквозь ткань толстовки он чувствовал жар. Не больной — лихорадочный. Словно всё её тело горело изнутри. — Тогда покажи, — сказал он в её волосы. — Покажи, что сделали. И обещаю: я не сломаюсь. А если сломаюсь — соберёшь меня заново. Как я соберу тебя. Она дрожала. Он чувствовал это всем телом — мелкую, отчаянную дрожь, которую она не могла контролировать. — Ты будешь меня ненавидеть. — Никогда. — Ты будешь смотреть иначе. — Посмотрю — тогда и скажешь. Она повернулась. Лицо её было в полумраке, но он увидел глаза — влажные, злые, испуганные. Она не плакала. Она была слишком сильной для слёз. Но грань между силой и отчаянием стиралась, и они оба это знали. — Ты прав. Я спала одиннадцать часов за последние пять дней. У меня два сломанных ребра — нет, не сломаных, трещины. Доктор сказал, что они заживут сами, если я не буду дышать. Смешно, да? И ещё — она подняла толстовку до груди. — Это. Он посмотрел и понял, почему она не включала свет. Вдоль левого бока, от талии почти до подмышки, тянулся шрам. Не обычный, хирургический — уродливый, словно её проволокой резали. Вокруг него кожа была сине-зелёной, с жёлтыми разводами — заживающая гематома, но не простая. Он видел такие раны только один раз: после взрыва, когда в тело влетают осколки неправильной формы и рвут плоть изнутри. — Осколки, — сказал он. Не вопрос — утверждение. — Фугас. Мы зашли в здание, а там… — она замолчала. — Я закрыла их собой. Макса и самого младшего, как его… новичка. Дверью закрыла. А стена рухнула. — Сколько осколков вытащили? — Три. Один прошёл навылет, два застряли. — Она опустила толстовку. — Теперь ты знаешь. Я похожа на карту боевых действий. И я не хочу, чтобы ты видел это каждый раз, когда… — Когда что? — он всё ещё стоял слишком близко. Она подняла на него глаза. — Каждый раз, когда ты посмотришь на меня. Я не хочу быть для тебя потерпевшей. Не хочу твоей жалости. — А ты получишь не жалость, — сказал он и взял её лицо в ладони. Её кожа была горячей. Сухой. Губы потрескались. Он провёл большим пальцем по её скуле, стирая невидимую слезу. — Ты получишь злость. Ярость. Я хочу найти каждого ублюдка, который это сделал, и… — Их уже нет, — перебила она. — Я всех нашла. Всех. Он не спросил, как. Он знал эту её улыбку — тонкую, жестокую, которая появлялась только перед тем, как она нажимала на спуск. — Тогда я просто буду злиться за тебя, — прошептал он. — Пока ты не перестанешь бояться света. Она закрыла глаза. Её пальцы вцепились в его куртку — не отстраняя, притягивая. — Поцелуй меня, — сказала она. — Пожалуйста. Я забыла, каково это — чувствовать что-то кроме боли. Он поцеловал её. Медленно, словно пробуя на вкус каждый миллиметр её губ. Она ответила не сразу — сначала замерла, напряглась, будто ожидала удара. А потом выдохнула в его рот и расслабилась. Вся. Сразу. Как струна, которую наконец отпустили. Её руки скользнули под его куртку. Он снял её, не разрывая поцелуя. На ней была чёрная майка, и он чувствовал под тканью тепло её тела — живое, настоящее, пусть и израненное. — В спальню, — выдохнула она ему в губы. — Только там. Не здесь. Среди бинтов и аптечек. Он подхватил её на руки — она вскрикнула от неожиданности, потом застонала, когда движение отозвалось в рёбрах. — Чёрт, Вольт, предупреждать надо! — Извини. — Он нёс её осторожно, словно стеклянную. — Сильно больно? — Заткнись и неси. Спальня оказалась такой же сумрачной, как и остальная квартира. Но здесь было чище. Розовый светильник в виде starfish — деталь, которую он никак не ожидал у неё увидеть. И кровать. Большая, застеленная серым бельём, с горой подушек. Он опустил её на край кровати и сам опустился перед ней на колени. — Теперь сними майку, — сказал он. Не приказ — просьба. — Но только если ты готова. Люси смотрела на него сверху вниз. В её глазах металась паника — звериный страх показать себя настоящую, уязвимую, изуродованную. — А если я никогда не буду готова? — Тогда я буду ждать. — Он взял её руки в свои. — Я умею ждать, Люси. Я ждал тебя три года. Ещё немного — без разницы. Она зажмурилась, сильно, до звёздочек, и стянула майку через голову. Движение вышло резким, и она снова застонала — от боли, от страха, от чего-то ещё. Он посмотрел на неё. Шрамы. Синяки. Следы от уколов на локтевых сгибах — обезболивающее, наверное. И повязка на левом предплечье, которую она не сняла. Грудь — обычная, красивая, кроме одного: на правой, чуть ниже ключицы, был след от ожога. Маленький, круглый, словно от сигареты. Она не курила. Значит, это сделал кто-то другой. — Кто? — спросил он глухо. — Не важно. — Она открыла глаза и увидела его взгляд. Не жалость. Не отвращение. Она увидела ярость, такую чистую и холодную, что по коже побежали мурашки. — Вольт… — Каждую. — Он провёл пальцем по краю гематомы на её боку. Так легко, что почти не касался. — Каждую отметину я запомню. И каждую я сотру. Не сегодня, но я сотру. У тебя будет новая кожа. Новые воспоминания. Новый я, если захочешь. — Захочу, — выдохнула она. — Боже, как же я захочу. Он начал целовать её шрамы. Не как врач — осматривая. Не как любовник — просто ради возбуждения. Как человек, который говорит «спасибо» каждой клетке её тела за то, что она продолжает биться. Первый поцелуй — туда, где шрам от ожога на ключице. Она вздрогнула и вцепилась в его волосы. Второй — на плечо, где кожа была стянута старым рубцом. Она выгнулась, тихо, почти неслышно всхлипнув. Третий — на живот, у самого края гематомы. Там, где синий переходил в жёлтый, где боль уже отступала, но память о ней осталась. Она разрыдалась. Негромко, не надрываясь — просто слёзы текли по её щекам, а она сжимала его волосы так сильно, что это должно было быть больно. Но он не чувствовал боли. Только её. — Вольт, — прошептала она. — Пожалуйста. Не останавливайся. — Не собирался. Он поднял голову и посмотрел на неё. В розовом свете ночника её лицо было прекрасным — измученным, но живым. Живым, чёрт возьми. Он чуть не потерял её. Семь месяцев назад, в том здании, она была на волосок от смерти, а он даже не знал об этом — был на другой стороне города, вытаскивал из-под завалов гражданских. Он никогда себе этого не простит. — Я должен был быть там, — сказал он. — Ты бы умер, — ответила она. — Ты бы полез за мной, и ты бы умер. Так что спасибо, что не был. Там не хватало ещё и твоего трупа. Он усмехнулся — коротко, горько. — Ты всегда знаешь, что сказать. — Одно из моих умений. Он снова поцеловал её. Теперь в губы — жёстче, требовательнее, с языком, с прикусом. Она застонала — открыто, не стесняясь. Этот стон разбил вдребезги последнюю его сдержанность. Он помог ей лечь на подушки. Сам лёг рядом, на бок, чтобы не давить на её рёбра. Она повернулась к нему, прижимаясь всем телом, словно хотела слиться, раствориться, исчезнуть в нём и тем самым спастись от самой себя. — Я боюсь, — прошептала она ему в шею. — Я не боялась ничего с четырнадцати лет. А сейчас боюсь. — Чего? — Что это будет в последний раз. Что ты утром посмотришь на меня и… уйдёшь. — Глупая, — он поцеловал её в висок. — Я не уйду. Меня вынесут только ногами вперёд. И то я буду пинаться. Она почти рассмеялась. — Обещаешь? — Обещаю. --- Той ночью они занимались любовью. Он был осторожен — нежно, до дрожи в руках, боясь причинить боль. Но она сама направляла его, шептала: «сильнее», «не бойся», «я не сломаюсь, я уже сломана». И он слушал. Слушал её дыхание, её стоны — тихие, срывающиеся, когда он касался особенно чувствительных мест. Она кусала его плечо, когда боль смешивалась с удовольствием, и оставляла следы — маленькие полумесяцы зубов на его коже. Он стянул с неё штаны — медленно, не торопясь. Она была прекрасна: бёдра с едва заметной мускулатурой бойца, колени в старых ссадинах, татуировка на левой лодыжке — маленькая молния. Он поцеловал и её. — Ты с ума сошёл, — выдохнула она. — Целовать мою ногу. — Это не нога. Это часть тебя. — Он поднял взгляд. — А всё, что часть тебя, я буду целовать. Хочешь спорить? — Не хочу, — она потянула его за плечи к себе. — Иди сюда. Я хочу чувствовать тебя. Весь. Он вошёл в неё медленно — так, чтобы она могла остановить его в любой момент. Но она не остановила. Она обхватила его ногами, прижала к себе, впуская глубже, и застонала — громко, почти криком. В этом стоне было всё: боль, облегчение, голод, нежность, ярость. Он двигался плавно, чувствуя каждую её дрожь. Они не смотрели друг на друга — они были слишком близко для взглядов. Лбы соприкасались, дыхание смешивалось, сбиваясь в единый ритм. Его пальцы переплелись с её на подушке. Она сжимала их так сильно, что трещали суставы — и он сжимал в ответ. — Я люблю тебя, — прошептал он в её раскрытые губы. — Люблю, люблю, люблю. Она заплакала снова — и одновременно рассмеялась, счастливо, истерично, освобождающе. — Идиот, — сказала она. — Чёртов идиот. Я тоже. Я тоже люблю тебя. Ещё до того, как ты пришёл. Ещё до того, как я ушла в тот рейд. Ещё до того, как мы встретились. Кажется, я любила тебя всегда. Он почувствовал, как мир смещается на своей оси. Всё, что было важно — оружие, приказы, правила — вдруг стало декорацией. Главным было это: её тело под ним, её сердце, бьющееся в унисон с его, и её голос, шепчущий его имя как молитву. Он кончил первым — не выдержал, слишком долго сдерживался. Но продолжал двигаться, пока не довёл и её до пика — она вскрикнула, коротко, остро, и вцепилась ногтями ему в спину, оставляя алые борозды. А потом они лежали молча. Слышно было только их дыхание — тяжёлое, сбитое, постепенно успокаивающееся. Она провела рукой по его спине, нащупала царапины. — Прости, — прошептала. — Не смей извиняться, — ответил он, не открывая глаз. — Это самое лучшее, что ты могла мне оставить. Она усмехнулась. Потом накрыла их одеялом — обоих, вместе, укутала, словно кокон. И прижалась к нему так, что между их телами не осталось воздуха. — Не уходи, — сказала она. — Утром. Не уходи тихо. — Я вообще не уйду, — пообещал он. — Завтра я принесу свой зубную щётку и поселюсь здесь. Будешь жаловаться на занятое пространство. — Буду, — она поцеловала его в ямочку на шее. — Но не выгоню. --- Утром он проснулся от того, что солнце — чёрт возьми, она раздвинула шторы — било прямо в глаза. Люси сидела на краю кровати, завёрнутая в простыню, и пила кофе из большой кружки с надписью «World's Okayest Agent». — Ты чего не спишь? — прохрипел он. — Смотрела на тебя, — сказала она просто. — Боялась, что приснится. Он сел, потёр лицо. В свете дня всё выглядело иначе: её шрамы были видны отчётливее, синяки ярче. Но и она сама — спокойнее. В её глазах больше не было того звериного ужаса, что жил там последние месяцы. — Не приснилось, — сказал он. — Иди сюда. Она поставила кружку и вернулась в постель, нырнув под одеяло. Её ноги были холодными — она всегда ходила босиком по холодному полу. — Мне нужно на оперативное совещание в десять, — сказала она. — Ты никуда не пойдёшь. — Это приказ. — Пошли они к чёрту. Она улыбнулась. Настоящей улыбкой — той, что он не видел целую вечность. — Знаешь, — сказала она, — я, кажется, начинаю привыкать к такому неповиновению. — Привыкай, — он обнял её, прижимая к себе. — У тебя ещё будет много практики. Они лежали так до девяти утра. Разговаривали. О несмешном и неважном. О том, кто оставил грязную чашку в раковине. О том, что её любимый суп из китайской забегаловки на самом деле ужасен, но она ест его, потому что так делала её мама. О том, что он боится грозы — не грозы, а того, что молния может ударить в здание, где она будет. В девять тридцать он всё-таки позвонил Максу и сказал, что они оба сегодня не придут. — Почему? — спросил Макс. — Потому что мы жжём карты, — ответил Вольт, глядя, как Люси разрывает надвое план очередной операции, лежавший на тумбочке. — Все. Он не стал ждать ответа. Просто сбросил звонок, отложил телефон и повернулся к ней. Она смотрела на него. Светлая, израненная, живая. — Что теперь? — спросила она. — Теперь, — он взял её за руку, — мы учимся жить не на картах. И она улыбнулась — уже без призрака. Настоящей улыбкой, от которой у него перехватило дыхание. Дом, где они сожгли все карты, наконец-то перестал быть полем боя. Он стал домом. Конец.🦋