Звёзды для тебя

Буэнос-Айрес засыпал медленно и неохотно, словно большой уставший зверь. Дневная жара отступила, уступив место мягкой сентябрьской прохладе — той самой, когда ещё не хочется доставать тёплую куртку, но лёгкий свитер уже приносит удовольствие. Каток «Jam & Roller» опустел около часа назад. Последними ушли Симон и Нина, громко обсуждая новую хореографию; за ними, цокая каблуками, прошествовала Амбар, бросив через плечо что-то колкое — Луна уже не вслушивалась. Потом погасили основные прожекторы, и огромный зал, ещё недавно наполненный музыкой, стуком роликов и смехом, погрузился в густую, почти осязаемую тишину. А Луна всё не уходила. Она сидела на заднем дворе, куда редко заглядывали посетители. Это было её тайное место — маленький уголок с потрескавшейся бетонной дорожкой, старым клёном, чьи листья уже начали желтеть по краям, и одинокой деревянной скамейкой, выкрашенной когда-то в зелёный, а теперь облупившейся до серого. Со скамейки открывался вид вовсе не на парадный Буэнос-Айрес, а на тихие задворки: кирпичные стены соседних домов, увитые плющом, ржавый флюгер на чьей-то крыше, бельевые верёвки, на которых ветер лениво покачивал забытую прищепку. Но главное — отсюда было видно небо. Луна запрокинула голову и смотрела вверх. Звёзды в Аргентине располагались иначе, чем в Мексике, — она до сих пор не могла к этому привыкнуть. Дома, в Канкуне, она знала каждое созвездие: отец научил её находить Орион, Южный Крест и Скорпиона, когда она была совсем маленькой. Здесь же небесная карта была другой, и Луна каждый вечер словно заново знакомилась с этим чужим, но уже начинающим становиться родным небом. Она так глубоко ушла в свои мысли — о сегодняшней тренировке, о словах Амбар, которые всё-таки задели её чуть сильнее, чем хотелось бы, о маме, которая прислала смешное голосовое сообщение, — что не услышала шагов. Только когда гравий хрустнул совсем близко, Луна вздрогнула, оторвала взгляд от звёзд и обернулась. В полумраке, подсвеченный лишь далёким уличным фонарём, стоял Маттео. Он успел переодеться после тренировки: вместо привычной яркой толстовки — простой серый свитер с высоким горлом, который делал его почему-то старше и серьёзнее. Тёмные волосы, обычно уложенные с той небрежной тщательностью, которую он сам считал стилем, сейчас были слегка влажными после душа и падали на лоб прядями, что придавали ему совершенно домашний, почти беззащитный вид. В каждой руке он держал по бумажному стаканчику, над которыми поднимался пар. — Можно? — спросил Маттео, кивая на свободный край скамейки. Голос его прозвучал чуть хрипловато, видимо, после долгого дня. Но в нём была осторожность — та самая, которая появлялась каждый раз, когда Маттео не был уверен, что его общество желанно. Хотя за последние месяцы Луна, казалось, сто раз дала ему понять, что оно более чем желанно, он всё равно иногда спрашивал. Просто на всякий случай. — Я думала, ты уже ушёл домой, — сказала Луна, подбирая ноги и освобождая место. Скамейка была неширокой, так что, когда Маттео сел, их плечи почти соприкоснулись. От него пахло гелем для душа — чем-то хвойным, свежим, — и ещё чуть-чуть корицей от горячего шоколада. Он протянул Луне один из стаканчиков, и она заметила, что на донышке шариковой ручкой нацарапана буква «L». Маттео, заметив её взгляд, чуть смутился и пояснил: — Чтобы не перепутать. Валерия сказала, ты любишь с корицей, и я попросил её добавить побольше. А в моём без корицы, я её не очень... Он осёкся, поняв, что тараторит. Луна улыбнулась — той самой тёплой улыбкой, от которой, как Маттео однажды признался Симону, у него «сердце проваливается куда-то в район коленей». Она осторожно приняла стаканчик, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Это было совсем короткое касание. Подушечки её пальцев скользнули по его костяшкам — тёплым, несмотря на вечернюю прохладу. И оба на секунду замерли, не отдёргивая рук. Луна первой опустила взгляд, чувствуя, как по щекам разливается тепло — от кончиков ушей до подбородка. Она терпеть не могла эту свою особенность: краснела мгновенно и по любому поводу. Но Маттео, кажется, это нравилось. — Спасибо, — сказала она тихо и сделала глоток. Горячий шоколад был именно таким, как она любила: густой, сладкий, с яркой, чуть пряной ноткой корицы. Он согревал изнутри, прогоняя прохладу, которая уже начала забираться под лёгкую джинсовую куртку. Они замолчали. Но это молчание было совсем не похоже на те неловкие паузы, которые иногда повисают между людьми и заставляют судорожно искать тему для разговора. Оно было уютным и полным. Таким, в котором можно просто быть рядом и не нуждаться в словах. Ветер лениво шевелил ветви старого клёна, и сухие листья шуршали по бетону, словно перешёптывались о чём-то своём, ночном. Где-то вдалеке, кварталах за пяти, взвыла автомобильная сигнализация и тут же смолкла. На чьём-то балконе зажёгся жёлтый прямоугольник окна, а потом погас. Луна грела ладони о стаканчик, перекатывая тепло от пальцев к запястьям, и думала. Она думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё полгода назад она и представить не могла, что окажется здесь — в Аргентине, за тысячи километров от дома, на задворках катка, который стал ей второй семьёй. Что рядом будет сидеть тот самый парень, который в первые дни показался ей высокомерным, избалованным и совершенно невыносимым. Она помнила, как они сцепились на катке из-за какого-то пустяка — кажется, из-за музыки для тренировки, — и как он, вздёрнув подбородок, заявил: «На этом катке решения принимаю я». А она, Луна Валенте, никогда не умевшая держать язык за зубами, выпалила в ответ что-то дерзкое на испанском с мексиканским акцентом, от чего у него дёрнулся глаз. Она ошиблась в нём. Сильно ошиблась. И была этому безумно рада. — Эй, Луна. Голос Маттео прозвучал совсем тихо, почти шёпотом, и она повернула голову. Он смотрел не на неё, а вверх, на небо, и лицо его было совершенно серьёзным — таким, каким Луна видела его, только когда он думал о чём-то по-настоящему важном. — М-м? — Видишь вон ту звезду? — он поднял руку, указывая куда-то влево от старой телевизионной антенны, торчащей на соседней крыше. — Самую яркую. Чуть выше флюгера, видишь? Луна прищурилась. После яркого дневного света глаза отвыкли от темноты, и звёздное небо казалось россыпью серебряной пыли на чёрном бархате. Она нашла взглядом антенну, потом флюгер — жестяного петушка, который тихонько поскрипывал на ветру, — и, наконец, ту самую звезду. Она действительно была ярче остальных. Не просто точка, а маленький живой огонёк, который, казалось, дрожал и переливался. — Вижу. Очень красивая. Маттео опустил руку и замялся. Луна знала это его выражение лица: брови чуть сведены к переносице, губы слегка поджаты, а пальцы правой руки машинально постукивают по колену — верный признак того, что он хочет сказать что-то важное, но никак не может решиться. — Я тут подумал... — начал он и осёкся. Постукивание по колену стало быстрее. Луна молча ждала. Она уже научилась: если Маттео колеблется, его нельзя торопить. Зато если он всё-таки решится, то говорит от всего сердца — так, как мало кто умеет. — Ты иногда скучаешь по Мексике, — произнёс он наконец, и это была не совсем фраза, потому что интонация в конце чуть поползла вверх, делая её вопросом. — Я вижу. Когда ты думаешь, что никто не смотрит, ты становишься... ну, чуть-чуть грустной. Совсем на секундочку. Как будто облако на солнце набегает. У Луны перехватило дыхание. Она понятия не имела, что он это замечает. Она сама-то не всегда отдавала себе отчёт в этих секундных приступах тоски по дому — по маминым блинчикам на завтрак, по запаху моря, по друзьям из старой школы, которые теперь писали всё реже. А он заметил. — И я подумал, — продолжал Маттео, по-прежнему глядя на небо, словно боясь посмотреть на Луну и запнуться, — эта звезда... она ведь светит и здесь, и в Мексике. Ты можешь смотреть на неё отсюда, а твои родители, или друзья, или кто угодно — они могут смотреть на неё оттуда. И получается, что вы смотрите на одно и то же. На один и тот же огонёк. — Он на мгновение замолчал, судорожно вздохнул и добавил совсем тихо: — Получается, ты не так уж далеко. Понимаешь? Луна почувствовала, как в носу начинает предательски щипать, а в горле встаёт комок — тёплый, не болезненный, но такой плотный, что не проглотить. Она опустила взгляд на стаканчик в своих руках, на нацарапанную шариковой ручкой букву «L», на дрожащую коричную пенку, и попыталась сморгнуть то, что уже набухало на ресницах. Маттео, который до этого храбро смотрел исключительно на звёзды, кажется, почувствовал перемену. Он повернулся. Увидел её лицо. Его брови взметнулись вверх в панике. — Луна, ты чего? Я что-то не то сказал? Я не хотел... Просто... Я вообще не умею такое говорить, я знаю, Симон вечно смеётся, что я несу какую-то чушь... Прости, я... — Нет, — перебила она и, наконец, подняла на него свои огромные карие глаза, в которых дрожали отблески далёкого фонаря. — Нет, Маттео. Это... это самое прекрасное, что мне кто-либо говорил. На его лице отразилась целая гамма эмоций: сначала испуг, потом недоверие, потом облегчение — такое сильное, что плечи, которые он до этого напряжённо держал, заметно опустились. Он выдохнул, и выдох этот превратился в воздухе в маленькое облачко пара. — Правда? — переспросил он. — Правда. Луна поставила уже полупустой стаканчик прямо на землю, у ножки скамейки. Затем, не раздумывая больше ни секунды, подвинулась ближе. Скамейка скрипнула, принимая смещённый вес. Она прижалась плечом к его плечу, положила голову ему на предплечье — потому что до плеча не доставала, он всё-таки был выше, — и её волосы, мягкие, чуть вьющиеся после долгого дня, щекотнули его шею и подбородок. От них пахло ромашковым шампунем и ещё чем-то, неуловимо напоминающим о летнем луге. Маттео замер. Он перестал дышать — буквально, до звона в ушах. Сердце колотилось так громко, что он испугался, как бы Луна не услышала. Однако через несколько секунд — осторожно, словно боясь спугнуть, — он поднял руку, обнял её за плечи и притянул чуть ближе. Ладонь его легла на рукав её джинсовой куртки — прохладный, шершавый, — и он начал медленно, почти невесомо поглаживать большим пальцем ткань. В этот момент мир сузился до размеров этой старой зелёной скамейки. Звёзды, ветер, далёкий шум проспекта, скрип флюгера — всё это продолжало существовать, но стало неважным, фоном, декорацией. Важным было только тепло, которое шло от Луны, только ритм её дыхания, который постепенно становился спокойнее и глубже, только её волосы, щекочущие его кожу. — Знаешь, — прошептала Луна, не поднимая головы, и её голос прозвучал чуть сонно, убаюканно, — дома у меня была целая карта звёздного неба. Папа нарисовал. Мы вешали её на стену и каждое лето находили новые созвездия. А здесь я ещё ни одного не знаю. Всё по-другому. Маттео помолчал, переваривая услышанное, а потом сказал: — Хочешь, я нарисую тебе новую карту? Ну, здешнюю. Я не очень хорошо рисую, если честно. Но могу научиться. Луна чуть отстранилась — ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Глаза её всё ещё блестели, но теперь в них плясали совсем другие искорки — озорные, счастливые. — Ты нарисуешь мне карту звёздного неба? — переспросила она с ноткой недоверия и восторга одновременно. — Маттео Бальсано, который однажды сказал, что рисование — это «для тех, у кого нет iPad»? Он закатил глаза и простонал: — Ты будешь вспоминать это всю жизнь, да? — Всю жизнь, — подтвердила Луна и улыбнулась так широко, что на щеках появились ямочки. Маттео посмотрел на эти ямочки, на её улыбку, на мокрые ещё ресницы, на отблески звёзд в тёмных глазах — и понял, что безнадёжно, окончательно и бесповоротно пропал. Даже если бы захотел, уже не выбраться. Впрочем, выбираться ему совершенно не хотелось. — Значит, будет тебе карта, — вздохнул он, стараясь, чтобы голос звучал обречённо, но получалось только нежно. — Созвездия, подписи, всё как полагается. Скажешь потом, какая звезда твоя любимая, я её обведу золотым. — Вот эта, — Луна, не задумываясь, ткнула пальцем вверх, в ту самую яркую звезду у флюгера. — Та, которую ты для меня нашёл. И снова положила голову ему на плечо. Маттео ничего не ответил. Просто прижал её чуть крепче, уткнулся подбородком в её макушку, вдохнул ромашковый запах и закрыл глаза. Он вдруг подумал, что никогда в жизни не делал ничего более правильного, чем сейчас — когда вышел на задний двор с двумя стаканчиками горячего шоколада и нашёл Луну на старой скамейке. С флюгера с тихим скрипом сорвалась невидимая в темноте птица. Где-то за квартал запоздалый прохожий насвистывал мелодию танго. Ветер тронул верхушки клёна, и на бетон упало ещё несколько жёлтых листьев. А звезда, которую Маттео выбрал для Луны, горела ровно и ярко — как маленький маяк, которому суждено светить сразу для двух городов, двух стран и двух сердец, бьющихся сейчас в унисон. Они просидели так ещё очень долго. Горячий шоколад остыл, стаканчики покрылись конденсатом, а звёзды незаметно сдвинулись по небу, отсчитывая время, которое, как Луна и Маттео оба знали, уже никогда не повернуть вспять. Но этой ночью время было не важно. Важна была только Луна. Только Маттео. И одна-единственная звезда над их головами.