громкая опека

пишу впервые, надеюсь зайдет.

***

Меня зовут Саша. Мне семнадцать, и мой мир ограничивается размером капюшона и длиной провода от наушников. В моей реальности нет солнца — только серый бетон панелек и вечный запах перегара из кухни, где мать снова «празднует» своё одиночество с кем-то, чьего имени я не помню. Я научился быть прозрачным. Если не дышать и не смотреть в глаза, тебя как будто и нет. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое, пока я окончательно не растворюсь в этом сером шуме.

***

Двор встретил Сашу привычным холодом. Он шел, ссутулившись, глубоко засунув руки в карманы черного худи. Музыка в ушах била по вискам, заглушая звуки проезжающих машин. Он надеялся проскочить незамеченным мимо старой детской площадки, где на облупившейся скамейке всегда «дежурила» местная шпана. Рома, в своей неизменной ярко-красной олимпийке, сидел на спинке скамьи, лениво щелкая семечки. Он был полной противоположностью Саши: резкий, громкий, живой. Его мать пила не меньше Сашиной, но Рома не прятался — он огрызался этому миру. Заметив знакомую черную фигуру, Рома вдруг спрыгнул на асфальт, преграждая дорогу. Его олимпийка режет глаза, как открытая рана на фоне этого грязного снега и серости. Он стоит слишком близко. Я чувствую запах дешевых сигарет и морозного воздуха. Зачем он это делает? Почему просто не даст мне дойти до школы? Сердце колотится где-то в горле. Рома протянул руку и бесцеремонно вырвал один наушник из уха Саши. — Слышь, ты че, в трауре? — Рома усмехнулся, но взгляд его оставался цепким и серьезным. — Куртку застегни, бледный. Насквозь же просвечиваешь. Не дожидаясь ответа, Рома грубовато схватил «собачку» замка на Сашиной куртке и одним рывком дотянул её до самого подбородка, едва не прищемив кожу. — Вот так. А то кони двинешь, а мне потом на твоих похоронах скучать, — Рома хлопнул его по плечу и кивнул в сторону школьных ворот. — Потопали, ученик. Мне всё равно по пути. Я всю дорогу шел, уткнувшись в воротник, который он мне застегнул. Край замка царапал кожу, но это было даже приятно — этакая тонкая полоска реальности, которая не давала окончательно провалиться в привычное оцепенение. Рома шел рядом, громко шурша своей олимпийкой, и иногда специально задевал меня плечом, будто проверял: я всё еще здесь или уже испарился? Они дошли до школьного крыльца. Рома остановился, достал из кармана помятую пачку и, не оборачиваясь, бросил: «Давай, не сдохни там на математике». Саша ничего не ответил, только ускорил шаг, ныряя в душную тишину школьных коридоров. Уроки тянулись как густой серый кисель. Саша сидел на задней парте, засунув руки в рукава, и смотрел в окно, где небо окончательно налилось свинцом. Голоса учителей казались фоновым шумом, а в тетради вместо конспектов появлялись рваные линии. Каждый раз, когда в коридоре хлопала дверь, он вздрагивал, вспоминая резкий жест Ромы. Весь день я думал о том, что мне придется вернуться домой. Там сейчас — ад. Мать привела своих «дружков», и я уже заранее слышал этот звон бутылок и пьяный бред, от которого хочется содрать с себя кожу. И вдруг я поймал себя на мысли: Рома ведь тоже идет в такой же ад. Только он там будет орать и драться, а я — просто медленно умирать в углу. Когда прозвенел последний звонок, Саша вышел на улицу. Рома был там же, у ворот, будто и не уходил. Он выглядел злым, дерганым — видимо, из дома прилетела какая-то плохая новость в смс. — Че, всё? Отмучился? — Рома сплюнул и посмотрел в сторону их квартала. — Погнали, че стоишь.Они дошли до их двора, где из окон Сашиной квартиры уже доносился громкий хохот и звуки разбитого стекла. Саша остановился как вкопанный. Его трясло. Он посмотрел на Рому — тот стоял, сжав кулаки, глядя на свои окна этажом выше. — Слышь... — голос Саши сорвался, и он прочистил горло, не узнавая самого себя. — Моя там совсем... разошлась. У тебя, походу, тоже не сахар. Рома коротко и зло кивнул. — Может... — Саша зажмурился на секунду, боясь собственного предложения. — Может, у меня пересидим? У меня в комнате замок есть. Переночуешь... если хочешь. Рома замер. Он медленно повернул голову, глядя на Сашу так, будто увидел его впервые. Наглые глаза гопника на мгновение стали совсем растерянными. — У тебя? — переспросил он, а потом как-то криво усмехнулся и поправил воротник своей красной олимпийки. — Ладно. Пошли, бледный. Только чур твою музыку я не слушаю. Они шли по улице, и вечерний город казался особенно враждебным. Рома в своей красной олимпийке вышагивал так, будто бросал вызов каждому фонарю, а Саша старался держаться в его тени, пряча лицо в воротник. Ветер швырял в лица холодную пыль, но странное чувство локтя рядом не давало Саше окончательно провалиться в привычную тревогу. Я иду рядом с ним и не верю, что это происходит. Мои кеды шлепают по лужам, а в голове набатом бьет одна мысль: «Что я творю?». Я пригласил самого опасного парня района в свой личный ад. Но когда я смотрю на его напряженные плечи, я понимаю — он боится возвращаться к себе не меньше, чем я к себе. Мы как два тонущих, которые решили схватиться друг за друга, чтобы пойти на дно вместе. Они вошли в подъезд. Запах сырости и мусоропровода привычно ударил в нос. На лестничной клетке третьего этажа Рома вдруг остановился. Сквозь тонкую дверь Сашиной квартиры доносились крики и звон стекла — мать явно была «в ударе». Рома нахмурился, его кулаки сжались, а челюсть заходила желваками. — Слышь, — Рома обернулся к Саше, когда тот дрожащими руками пытался попасть ключом в скважину. — У тебя тут... это... ну, короче, не парься. У меня вообще вчера дверь с петель сняли. Они быстро проскользнули внутрь, стараясь не привлекать внимания компании на кухне, и закрылись в комнате Саши на щеколду. Рома стянул кроссовки и прошел вглубь комнаты. Он медленно обвел взглядом плакаты на стенах, полку с дисками и аккуратно застеленную кровать. — А у тебя тут... уютно, — Рома остановился посередине, не зная, куда деть руки. — Реально, Санек. Тишина такая. Пахнет не кислятиной этой, а... духами какими-то или типа того. Как в кино, бляха, про нормальных людей. Саша прислонился спиной к двери, чувствуя, как внутри что-то лопается от нелепости момента. Рома, гроза дворов в красной олимпийке, стоит посреди его убежища и хвалит запах в комнате. — «Как в кино»? — Саша не выдержал и негромко рассмеялся, прикрывая глаза ладонью. — Ром, у меня на полке пыль в палец толщиной и плакаты депрессивные. Тоже мне, «нормальный человек». Рома посмотрел на него, и в его взгляде на секунду проскользнуло что-то теплое, почти человеческое, чего он никогда не показывал пацанам во дворе.