Команда

      Ваня Кислов рос особенно симпатичным ребенком, на которого приходились восторженные восклицания каждой второй Ларисиной коллеги или родственницы о том, что мальчика нужно отдать в модельное агентство или на телевидение — грех такую красоту не сберечь. Лариса смущалась, отшучивалась и полуулыбками отвечала на эти реплики, придерживая неугомонного сына, рвущегося к оконному стеклу в помещениях или к выкрашенным в яркие цвета горкам на детской площадке, за хрупкую ручку.       С каждым годом напор увеличивался: на редкие приглашения Ларисы на чашку чая хорошие знакомые отвечали встречным предложением привести свою маленькую дочку, чтобы «Ванечке твоему так скучно не было. Братика-то нет у него». Застенчивая женщина никак не могла отказывать такой безобидной инициативе и думала, что может, польза от этого для ее одинокого ребенка в чем-то да есть.       Лариса слишком поздно спохватилась, когда осознала, что все это время женщины неочевидно подкалывали ее за статус «брошенки с прицепом» (что было более непривлекательным, чем если бы с отцом Вани она официально развелась). И что при этом про сестренку ни слова не говорили — вместо этого сватали своих непривлекательных дочерей со скверным характером ее маленькому сыну, способному оберегать и вовремя заступаться. Они считали его беспорядочно любвеобильным, поэтому спешили предложить кандидатуры своих детей. Но вот загвоздка: Ваня никогда не любил кого-то, кроме матери и ее сказок про отца.       Поэтому если Лариса не могла перечить своим лицемерным подругам, Кислов делал это сам: дерзко, грубо, но честно. Он находил правильным не возиться с чужими чувствами, когда те плевали на его. Вопреки тем же ожиданиям и надоедливым, повторяющимся советам, Ваня в свои почти полные шесть лет очутился в ДФК «ЮНИОР» в новенькой желто-синей форме с гетрами и поношенных бутсах, потому что новые Лариса приобрести не могла.       Кислов носил на своей спине материнские переживания и ненавистный десятый номер, свидетельствующий о том, что он на шаг позади. Что он — всего лишь тень центрального нападающего, «ложная девятка». Сосредоточиться на командном духе он даже не пытался — ходил обособленным и играл свою игру против Тимы-центрфорварда на поле. Ваня, игнорируя работу на износ по вторникам, четвергам и субботам, копил в себе такую злость, что однажды это превратилось в образ жизни. Неудачная голевая передача путем пропуска удачного момента? Резиновый мяч для домашних тренировок бьет стекло балкона. Вовремя не открыл пространство? Костяшки сбиваются об шершавую стену пустой раздевалки.       Голы, забитые не в счет его команды, всегда мотивировали на новый, пылкий скандал. Кислов чаще играл ложную девятку именно как дополнительный полузащитник в перегруженной зоне, где вместе с ним разыгрывать должны были еще двое, но ребята были старше и, следовательно, новоприбывшего малолетнего выскочку не приветствовали. Ни одну тактическую концепцию с Ваниным участием они поддерживать не хотели, поэтому значительно проигрывали соперникам, списывая это все на единственную в клубе курчавую голову.       Кислов не нуждался в чужой доброжелательности и старался превзойти того, на чье место метил. Ставил на кон все свое здоровье и выносливость, лишь бы Игорь Анатольевич, тренер их возрастной группы, принял решение о смене центрального нападающего на него самого. Ваня ему наедине честно заявлял, что не добивается ухода Тимы и не пытается свести с ним личные счеты — он лишь предлагает махнуться предназначением в команде. Тренер на это лишь процитировал Хорхе Вальдано:       В 10‑м номере по замыслу, а в прежние времена и по существу была воплощена самая творческая и романтическая часть футбола.       Не встретив в этих словах поддержки, Кислов обругал Игоря Анатольевича в перьевую подушку и к седьмому дню рождения подарил себе негласное альтер-эго, отвечающее за борьбу и гласность, — Кису. Ему не требовалось одобрение, ласка со стороны встревоженной матери и людская любовь; все, что стало его целью, — признание и уважение. Даже заиметь понимание со стороны Киса не стремился, за что получил от одноклассников в подарок на грядущий Новый Год разбитый нос и вымоченные в луже тетрадки.       Это его не сломало, а лишь вывело на новый уровень — тот, где жестокость не губила, а решала возникающие проблемы и доказывала правоту. Поэтому ловил Кислов каждого по дороге домой после тренировок и безжалостно бил кулаком в живот, добавляя к этому короткое «От Кисы». Соклубовцы террор не жаловали — устроили коллективную забастовку, в комплекте с которой шли сорванные тренировки и бойкот Ване. Даже Тима, будучи самым понимающим и дружелюбным в их скотской команде (тем самым замещая «должность» капитана) принял в этом участие, пусть и невольно. Для Кисы врагами считались все вокруг; Лариса тихо плакала и умоляла тренера по-мужски с сыном поговорить, предполагая, что агрессия в мальчике родилась от недостатка отца.       Игорь Анатольевич на эту мольбу откликнулся своеобразным методом: купил два под завязку наполненных мешочка «Мишек на Севере» и велел Кислову съесть это до следующей тренировки, а оставшееся раздать ребятам из группы — мама за этим проследит. Ваня, не желая жертвовать любимыми конфетами, уплетал их за щеки весь вечер, но вскоре сладость стала чрезмерно приторной, а живот разболелся. Он поначалу думал припрятать то, что не влезло, но быть нечестным с матерью казалось ему предательством единственного дорогого человека, поэтому было принято решение через маленькие презенты неохотно извиниться перед своей командой и командой соперника.       Ребята оттаяли почти сразу — играть в футбол каждому хотелось намного сильнее, чем в партизанов. Согласны были даже на то, чтобы пользоваться ошибками обороны, выстроенную благодаря кисловским маневрам: врывались в свободные зоны, перегружали штрафную соперника, развивая хаос, что являлось благоприятной средой для голевых моментов. Первый заработанный такой ситуацией гол они впервые отмечали командно — яблочным соком и прятками на детской площадке под дождем. Они все-таки были детьми.

***

      — Че, Кис, придешь? — Тима стоял над Ваней, перевязывающим шнурки на кроссовках, поэтому звучал немного отдаленно.       — Если без подарка можно, то приду, — будничным голосом.       Это было не стыдно. За материальное положение семьи матери-одиночки, которая его горячо любила и старалась поддерживать даже в самых абсурдных затеях, как, например, проколоть ухо в двенадцать лет, не могло быть стыдно по определению — Кислов гордился ей. Особенно за то, что она никогда не пыталась с ним поделиться своей горестью от осознанного выбора и привить тем самым отравляющее чувство вины.       — Твой приход — уже праздник.       Киса думает, что, как бы не хотелось пошутить, все же не стоит просить уточнить — это прозвучит подозрительно и посеет неловкость. Поэтому он лишь кратко улыбается, небрежно сует форму в спортивную сумку и прокладывает короткий путь до квартиры. Лариса дежурно интересуется делами в команде и чуть более заинтересованно — оценками в школе за вчерашний день; Ваня старается игнорировать это, чтобы не злиться, но отвечает одинаково сухо и сжато. В душе он тратит немного времени на то, чтобы смыть с себя свинцовую усталость, потом вытягивает из шкафа джинсы и немного помятую футболку, одевается и прощается с матерью, выходя из квартиры. До двери чужого подъезда Кислов скуривает косяк и успевает выбросить остатки в зеленые густые кусты.       — Тимоха, открывай.       — Кис, ты?       — Я, я. Открывай уже, че я тут как лох стою?       — Слушай, будь другом-       — Насри кругом. Я итак тебе пиздатый друг.       — Встреть, пожалуйста, моего знакомого хорошего. Он высокая блондинка в адидасе.       — Пидарас, что ли?       — Ага, с третьим размером. Я ему не тот подъезд назвал.       — Как зовут-то хоть?       — Боря.       — Ну и имечко.       — Встретишь – звоните.       Кислов покорно остается сидеть на ступеньке, потому что бюджета на лавку не выделили, и выжидать потерянную красавицу. Образ в голове рисуется мутный — у Вани, набитого интеллектом, с воображением всегда было туго. Но общие впечатления должны быть приятными, поскольку ему предстоит встретиться не с забитым четырехглазым дружком учебника по биологии, а с человеком, полным самоуважения — будь по-другому, он не расхаживал бы в адидасе, когда всех так и тянет услышать пояснения за шмот.       По ощущениям проходит благая половина часа к тому времени, когда с угла раскрывается красивое личико по заказанным приметам. Киса расплывается в ухмылке и готовит какую-нибудь подколку вместо приветствия, но Боре приходится ответить на телефонный звонок, — он слышит голос, похожих на который никогда не слышал, и мгновенно теряется. Даже пропускает его мимо себя пойти дальше — к концу дома. Потом догоняет, конечно, и обращается совершенно обычно:       — Заблудился? — для пущего эффекта кладет ладонь на плечо ровно в момент, когда тот заносит руку для нажатия кнопки домофона. Боря в результате вздрагивает от неожиданности.       — Тебе чего?       — Тима в первом подъезде живет, в пятой квартире. Не наоборот, — ему от этого забавно, потому что именно Кислов находится в выигрышном положении. Как если бы он открылся за спиной защитника на поле во время матча.       — А ты кто? — на лице так и читается непонимание с каплей заслуженного недовольства.       — Киса, — приветливо тянет руку для рукопожатия.       — Это я вижу, а зовут тебя как? — Боря сохраняет невозмутимое выражение, и Ване на мгновение кажется, будто ему послышалось. Это что, флирт?       — Ваня Кислов.       Никто за пределами дома не зовет его так уже несколько лет, но этому парню он разрешил бы делать все, что только тот пожелает. Может даже плюнуть — Киса скажет, что у него фетиш.       — Ну пойдем, Ваня-Киса, день рождения отмечать. Я, если что, Боря Хенкин, раз так вышло.       — Хэнком можно? — в ответ только короткий кивок. Вот и поговорили.       В итоге Киса-таки перестает возмущаться. Все потому, что они уже битый час околачиваются у раковины на кухне с увеселительными напитками в кружках: у него — Маккуин, а у Хэнка — Грю, не отходя друг от друга. Иногда он чувствует теплое дыхание на своей шее — это его новый знакомый обращается к нему сквозь толщу громкой музыки в надежде быть услышанным. У Кислова от таких незамысловатых махинаций чуть привстает, но оставившая свой отпечаток тренировка и употребленный грамм успокаивают возбужденный организм.       Со временем Хенкин успокаивается тоже. Предлагает слиться с празднества, аргументируя это тем, что обстановка меняется — уже не так ярко и бурно, как было в начале. Скоро, уговаривает он, толпа начнет рассасываться, все попытаются разойтись до того, как Тима попросит помочь ему убраться к утреннему возвращению родителей, которые, несмотря на разрешение устроить торжество, не будут в восторге от кучи мусора и алкоголя. Ваня находит эти доводы логичными, поэтому тянет Борю за руку к входной двери, не находя перед этим именинника для того, чтобы попрощаться.       Уже на улице они оба наслаждаются свежим воздухом и удивляются тому, как на самом деле душно было в квартире. Пока Хэнк шутит анекдот «Шел мужик по лесу, видит: голубые ели. А они не только ели, но и запивали», Киса вытаскивает еще одну самокрутку из заднего кармана джинсов.       — Спалился – поделился, — это звучит несерьезно, а потому – ненастойчиво, и Кислов улавливает это настроение.       — А ты не из простых, я посмотрю, — лыбится без стеснения в самое лицо сбоку от себя. Они в запредельной близости почти сталкиваются кончиками носа.       — У меня батя мент, — смех Кисы (он уверен) слышала вся улица. Это рушит какую-либо интимную обстановку, поэтому Ваня устраивает простой блиц-опрос. Просто для того, чтобы заполнить тишину. Боря послушно отвечает и не прерывается даже тогда, когда заботливо ловит спотыкающегося об камни парня за локоть. Тот немного меняется в лице при виде своего подъезда и Хенкина рядом: его впервые за всю недолгую жизнь проводили до дома.       — Мы пришли, — Кислов чувствует, что позорно краснеет, но не представляет, что может с этим сделать.       — Я так и понял. Ну, пока тогда, — он ощущает себя не в своем теле, когда горячее прикосновение приходится на голое предплечье, поэтому стоит столбом, не спуская взгляда ниже чужих ключиц. — Приятно было познакомиться.       — Может, поцелуемся? — это, кажется, не походит на прощание. Это вообще на что-либо трезвое мало походит.       — Чего? — Боря выраженно удивляется. Ну, а с другой стороны: чего он ожидал от футболиста? Это самое перенасыщенное комьюнити латентных.       — Извини.       — Кис… — Ване очень хочется верить, что это раскаяние, а не жалость.       — Мне идти надо, — произносит резко. Улыбается глазами в поникнувший вид и добавляет утешающее: — Пока, ментеныш.       В этот вечер Кислов видел самую очаровательно скромную улыбку в мире, надеясь, что он — не последний.

***

      Мечтам суждено сбываться. Киса впервые получает что-то без особых усилий, без конкуренции, которую нужно было преодолевать, как очень низкий блок на поле. В первое время от него требовалось только отвечать на присланные собеседником сообщения за время, не превышающее сутки, и не отказываться от того, чтобы Хэнк провожал его с тренировок. Лариса на чужую светловолосую голову старалась реагировать так, чтобы не спугнуть сына в период его подросткового максимализма: аккуратно спрашивала про имя и историю знакомства, на что получила вполне нейтральный ответ размером больше четырех слов. Больше они это не обсуждали, но женщина сделала для себя определенный, почти пророческий вывод.       Ваня узнавал Борю рывками и скачками; так, словно он — принятый спиной к воротам соперника мяч, с которым, прежде чем получить гол, еще нужно незамедлительно развернуться. Потому что хотелось присвоить эту грандиозную победу себе, ни в коем случае не оставляя другой команде шанса заработать заветное очко. Выяснилось, к тому же, много интересного: переехал Хенкин недавно, потому что отца, Константина Анатольича, перевели, как это обычно бывает.       — Игорь Анатольевич ему не брат случайно?       — Ты будешь смеяться.       Семья у него полная, даже старшая сестра Оксана есть — счастливчик! Кислов все его ответные возражения возвращал с очевидным стебом о том, что он не ценит то, чем его жизнь любезно наградила. Киса-то, когда Колесо Фортуны вращал, накосячил по-страшному, раз отец от матери ушел, а теперь гадает да тоскует по искусственно созданному. И просит Хэнка в такие щекотливые моменты не ронять случайно какую-нибудь нелепую реплику — только держать его за руку. Тот, конечно, соглашается без особых раздумий.       Тима, который приложил руку к первому знакомству, на полных правах раз в неделю (не реже, поскольку Ванина вспыльчивость не стала пережитком прошлого, а только закрепилась в характере, и имела за собой определенные последствия) интересовался, как там у его спевшихся друзей дела. Ответ был похож на официальный отчет, но Тима знал, что это форма сарказма, поэтому реагировал достаточно дружелюбно, чем неустанно зарабатывал авторитет и увеличивал размер уважения к себе. Хотя, справедливости ради, стоит отметить, что было это не так уж и сложно: Кислов капитана любил. Как брата, про которого так часто упоминали «подруги» матери.       На матчи Хэнк получал приглашения безоговорочно, но при условии: Киса должен был произносить это вслух каждый раз, каким бы удушающим ни было смущение и неловкость, ползающая по стенкам живота. Поначалу хотелось ругаться и колотить Борю кулаками, а потом пришло смирение, вместе с ним — равнодушие. В том, чтобы звать кого-то посмотреть на подростков, гоняющих мячик, нет никакого романтического подтекста — это ведь даже за сносное свидание не сойдет. Особенно, если один будет на поле, а другой на трибунах. Но где-то за ребрами Ване грело чужое присутствие и внимательный взгляд зажженных неподдельным интересом глаз, обращенный не столько к игре, сколько к нему самому.       И только в возрасте восемнадцати лет, нанеся самостоятельный удар по воротам, принесший команде выигрыш на его последнем матче в составе ДФК «ЮНИОР», Ваня Кислов, носящий десятый номер на четырежды выросшей из детской формы спины, понял, как в самом деле сильно любит Борю Хенкина.

***

      — Ты уверен, что нас не скрутят?       — Ты думаешь, кому-то дело есть до этого разъебанного стадиона? Не московский же. Лезь давай.       Киса, вообще-то, всех тут подговорил заранее, немножко приукрасив слезливую историю. И корзинку с пледом принес, чтобы на голой траве не сидеть, а лежать и на звезды смотреть, как полагается. Ему хотелось сообразить для Хэнка по-простому удивительную вещь, как тот делал это на протяжении целых шестидесяти двух месяцев. Он даже смеялся, вспоминая слова Игоря Анатольевича, которые считал сущим пустяком в том возрасте, потому что тренер, выбрав нужную цитату, оказался прав на годы вперед. Ваня его, сколько себя помнит, считал по-настоящему хорошим и справедливым человеком, даже если не говорил об этом из вредности и вел себя так, что догадаться было невозможно. Молодость все прощает.       — Подготовился, да?       — Ты давай поменьше пизди и открывай бутылку, — он сует Боре в руки шампанское, а сам раскладывает пластиковые тарелочки с виноградом, летним салатом и бутербродами с колбасой и сыром. Руки мелко дрожат, потому что все это, безусловно, не просто так, как бы там не пропагандировалась бескорыстность.       После трапезы они заводят разговор о чем-то увлеченном и укладываются на плед, чтобы поискать созвездия, не зная никаких других, кроме классической «Большой Медведицы». Когда Киса позволяет себе посмотреть на Хэнка, ветер уже балуется с чужими волосами, как бы бросая ему вызов. Он хмурит брови и отворачивается к гирлянде звезд, а затем чувствует ладонь на своей руке и резко снова обращается к лицу напротив, но уже вопросительным взглядом. Хэнк улыбается мягко, ямочками сглаживая все-все углы.       — Говори уже.       — Че?       — Я тебя как облупленного знаю. Банкет – это мишура просто.       Киса сглатывает.       — В марте я был на предсезонном просмотре у клуба «АЛЕКСАНДРИЯ-ГЕОНЕКССТРОЙ», они в Симферополе играют. Меня взяли, — изнутри вырывается нервный выдох. На руке усиливается хватка. Но Хэнк не сдавливает, лишь держит крепко. — Ты уезжаешь скоро, и я подумал, что будет правильным сказать. Хуй же знает, когда пересечемся.       Чтобы не чувствовать себя обезоруженным, Киса усаживается и смотрит куда-то вдаль, на трибуны, не разжимая руки. И как только он открывает рот в попытке произнести то, что так долго вдохновляло его на самые изящные техники на поле, жгло пятнами по телу и кружило голову, Хэнк вдруг вступает в игру неброским:       — Я знаю.       — Что?       — Вань, я люблю тебя точно так же, хорошо? Это вообще не новость.       — Сука, — Боря ловит плечом чужую обессиленно упавшую макушку и пальцами поглаживает волосы в успокаивающем жесте. Он укладывает подбородок на затылок до тех пор, пока Кислову не взбредет мысль о том, что Хенкина перед отъездом в университет нужно как следует запатентовать.       — Отныне мы команда?       — Обещаю тебя вспоминать, забивая голы в твою честь.       Они целуются разными темпами под шум ткани и сверчков, трогая друг друга везде, до куда могут дотянуться, хотя хочется больше, глубже и теснее. Киса чувствует себя так, будто получив пас от партнера, врывается в желанную штрафную площадь. Хэнк чувствует себя так, будто его любимый игрок забивает гол за сборную мира по футболу.