Кислая мина

Дождь лил как из ведра. Это был тот самый осенний ливень, который, кажется, решил лично обидеть весь мир: хлестал по крышам, заливал мостовые и превращал и без того унылую 'цирковую' площадь в серое месиво из луж и опавших листьев. Бариста промокла до нитки, когда наконец добежала до служебного входа. Её маленький рюкзачок, где лежал термос с горячим кофе и бумажный свёрток с лимонными кексами, жалобно промок вместе с хозяйкой. Она отжала рассыпающиеся волосы, насколько это было возможно, и толкнула тяжёлую дверь. Внутри пахло пылью, старой тканью и чем-то сладковатым — гримом или конфетами. Народу среди шатров почти не было: труппа готовилась к вечернему представлению, но до выхода оставалось ещё часа два. Она часто бывала здесь. Всё началось два месяца назад, когда она принесла забытый кем-то кошелёк в кассу цирка. Заглянула на репетицию. Увидела его. Арлекина. Того самого, который сейчас сидел на корточках около одного из фургончиков в дальней части циркового лагеря, среди целой россыпи чёрно-красных полосатых шатров. Дождь только что закончился, но воздух всё ещё был сырым и тяжелым, а земля под ногами превратилась в липкую грязевую кашу. Арлекин, казалось, не замечал ни холода, ни промокших штанин своих мешковатых штанов. Он зачем-то сосредоточенно разрезал чей-то афишный портрет на длинные, ровные полоски — и делал это не ножницами, а собственными когтями, скрытыми под тканью перчаток. Пусть острые наконечники и были спрятаны от чужих глаз, их форма безошибочно выдавала опасную, хищную длину — с такими когтями легко вспороть не только бумагу, но и чью-то незащищённую спину. Рядом с ним на мокрой траве уже валялось несколько изрезанных листов: лица остальных клоунов, были аккуратно рассечены надвое, превратившись в бессмысленные белые лоскутья. Колокольчики на его шутовской шляпе, съехавшей набок, устало молчали — даже они сегодня не хотели звенеть. Он её не заметил. Леди остановилась в трёх метрах от него, не решаясь подходить ближе. Сердце глухо стукнуло где-то у горла, когда она поняла: сегодняшний Арлекин… отличался. Отличался так сильно, что на миг она почувствовала себя незваной гостьей в чужом сне — нелепой, мокрой, с тяжёлым рюкзаком за плечами, вторгшейся туда, где ей не место. Но ноги не слушались. Они словно приросли к сырой земле, усеянной прошлогодними листьями и осколками забытой конфетти. Обычно Арлекин был воплощением текучей, опасной грации: его движения — как языки зелёного пламени, его улыбка — как лезвие, которым он жонглирует, а сам при этом подмигивает публике из-под шляпы с колокольчиками. Обычно он чувствовал чужой взгляд за секунду до того, как этот взгляд рождался. Обычно он уже иронично склонял голову, обнажая длинную шею с чёрной кружевной лентой, и его раздвоенный зелёный язык мелькал в предвкушении шутки. Сегодня же… Сегодня он не поднял свою голову.

***

Колокольчики на его чёрно-зелёной шляпе молчали — не потому, что ветра не было, а потому, что сама шляпа съехала набок, почти закрывая правый глаз сквозь шелковистые кудрявые волосы, и висела на голове как ненужный реквизит. Белая «маска» его лица в тусклом свете уходящего дня казалась не искусным гримом, а чем-то отвратительно-болезненным — слишком бледным, слишком неподвижным. Треугольная зелёная отметина под левым глазом теперь походила на старый синяк, а ромб над правым — на клеймо. Рот Арлекина был плотно сжат в тонкую линию, уголки губ смотрели вниз с такой тоскливой безнадёжностью, будто он забыл, как улыбаться по-настоящему. Его зелёные глаза — обычно живые, с хитринкой, с вечной готовностью подколоть или соблазнить — сегодня напоминали два куска болотного стекла. Зрачки сузились до крошечных точек, и особа заметила, что они не фокусируются на полосках бумаги, которые он методично, полоска за полоской, превращал в грязь. Он резал афишу на автомате, как заведённая кукла, у которой кончился завод. Когти под перчатками, скрытые чёрной и зелёной тканью, угрожающе топорщились, проступая острыми буграми. При каждом движении они оставляли на бумаге идеально ровные прорези — словно лезвия, вскрывающие чью-то вену. Особа заметила, что левая перчатка (чёрная с зелёным сердечком) немного порвалась у основания указательного пальца — оттуда выглядывал блестящий кончик когтя, похожий на маленький кинжал. Воздух вокруг него был каким-то… спрессованным. Тяжёлым. Даже запахи изменились: вместо привычной смеси грима, пыльных кулис и сладкой карамели теперь пахло сырой землёй, увядшими листьями и чем-то металлическим — возможно, той самой остротой, что пряталась под перчатками. Дева перевела взгляд на землю вокруг него. Там, вперемешку с грязью и мелкими камешками, валялись уже изрезанные лица... Чёртов молчаливый Пьеро был аккуратно рассечён пополам. Да даже виднелся маленький флаер с их лидером - Шутом, который по несчастию его когтей лишился собственной головы! Вишенкой на торте был Билетёр в строгой позе... Он угрюмо стоит у кассы и вдобавок одаривает приветливым, но опасным взглядом. А на самой большой полосе, которая ещё держалась в руках Арлекина, она узнала его собственное лицо — тот афишный портрет, где он, запрокинув голову, смеялся, показывая острые зубы. Сейчас этот смех казался кощунством. Она хотела окликнуть его. Открыла рот, но слова застряли где-то в горле, потому что в этот самый миг Арлекин чиркнул когтями по последнему лицу — своему собственному — и оно распалось на четыре длинных полоски, которые мягко упали в лужу и сразу намокли, превратившись в бесформенную кашу. Он смотрел на эту кашу несколько секунд. Не шевелился. Только плечи под чёрным плащом с золотой отделкой чуть заметно вздрагивали — то ли от холода, то ли от чего-то другого, о чём бариста боялась даже думать. И тогда она поняла. Он не играет. Он не притворяется. Он не ждёт зрителей. Он просто… разваливается на части. Так же, как эта афиша. И что-то в груди у девушки больно сжалось — не жалость, нет (он бы возненавидел жалость), а что-то более глубокое. Тёплое. Острое, как лимонная кислинка на языке. Она сделала глубокий вдох, поправила лямку рюкзака, в котором, помимо термоса с кофе, лежали свежие лимонные кексы и целых два жёлтых плода, — и шагнула вперёд. Обычно он был воплощением игривой насмешки: шляпа-колокольчик, зелёный раздвоенный язык, который он дразняще высовывал, когда Пьеро проходил мимо, театральные жесты, от которых у зрителей перехватывало дыхание. Он был ярким, колючим, неуловимым, как ртуть. Сейчас же он напоминал чёрно-зелёного злого кота, которого облили водой — и который не знает, то ли убить обидчика, то ли свернуться клубком и зашипеть. Белая «маска» его лица казалась слишком бледной даже для грима. Зелёные зрачки (обычно такие живые, что забываешь, что это нарисованные глаза на маске) сегодня выглядели мутновато-усталыми. Кислая мина, — подумала девица. И чуть не рассмеялась вслух от неожиданной метафоры. Он ведь и правда обожал лимоны. В прошлый раз стащил у неё дольку из кофе, скорчил рожу и сказал: «Сладкое — для простаков. Кислота прочищает мысли». Тогда она подарила ему целый лимон. Он ушёл довольный, как ребёнок. Но сегодня не тот случай. — Арлекин? — тихо позвала она. Колокольчики на его шутовской шляпе жалобно звякнули, когда он дёрнул головой. Зелёный взгляд (с треугольной отметиной под левым глазом и ромбом над правым) скользнул по ней. — А, снова ты... — голос прозвучал плоско. Ни привычной театральной напевности, ни игривых ноток. — Представление отменяется. —Билеты сегодня никто не берёт, так что будь лапочкой, возвращайся в свою кофейную нору. Вместо этого особа шагнула в саму грязь... Присела рядышком, игнорируя перемены ужасной погоды. Поставила мокрый от следов дождя рюкзак на пол, достала термос и кексы, положила рядом. Села она к нему практически рядышком прислонившись спиной к фургону — так, чтобы видеть его всего, но не давить присутствием. — Я не на представление, — спокойно сказала она. — Я к тебе. Арлекин скосил зелёные глаза (зрачки на мгновение расширились — удивление? раздражение?). Разрезанный портрет полетел на пол короткими полосками, как кромешный серпантин на похоронах. — Зачем? Вопрос прозвучал почти агрессивно. Но юная леди уже научилась читать его — сквозь краску, сквозь когти, сквозь эту вечную ироничную маску. — Потому что ты сегодня кислый, — она кивнула на кексы. — А лимон лучше есть с кем-то. Иначе невкусно. Тишина.

***

На улице снова хлестал дождь. Где-то вдалеке раскатисто громыхнуло. Арлекин медленно сполз с другой части фургона. Башмаки — длинные, до колен, левый чёрный с зелёной отделкой, правый зелёный с чёрной — мягко ступили на зеленоватую и влажную траву. Он подошёл. Остановился в полуметре. Склонил голову набок так, что колокольчики снова зазвенели. — Ты мокрая, — заметил он. — Как дохлая крыса. — Спасибо за комплимент, — серьёзно ответила бариста. — Как на вкус твой сегодняшний день? Арлекин моргнул. А потом сел на пол напротив неё. Прямо в костюм — чёрный плащ с золотой отделкой распахнулся, обнажая зелёный, чёрный и жёлтый камзол, два сердца (левое — перевёрнутое, правое — обычное) на груди сверкнули вышивкой. Сел, как был — мешковатые штаны с золотыми сердцами на коленях распластались по грязноватому полу. — Паршивый, — выдохнул он наконец. Обычным голосом. Без маски. И замолчал. Она не торопила. Открыла термос, плеснула кофе в крышку-чашку, протянула ему. Он взял. Длинные пальцы в перчатках (левая чёрная с зелёным сердечком на тыльной стороне, зелёные пальцы; правая зелёная с чёрным сердечком, чёрные пальцы) обхватили тёплую крышку. — Меня сегодня… — начал он и запнулся. — М-м? ...

***

— Пьеро утром сказал, что я «выгляжу так, будто меня вырвало», — Арлекин скривился так, что стали видны острые зубы. — Шут сказал, что я «влезаю не в своё собачье дело» и что зрители устали от моих выступлений. А потом я споткнулся на репетиции! На пустом месте. — Зелёный раздвоенный язык мелькнул в едва заметном оскале. — Один из посетителей спросил, не ослеп ли я. Толпа коротконогих уродов ржала. Девушка отчётливо слушала. — А потом пошёл дождь, — закончил он, глядя на свой шатёр рядом — И я… не знаю. Я зол. На всё. И даже лимон сегодня был безвкусным. Он замолчал. Плечи под чёрным плащом слегка дрожали. Не то от холода, не то от злости. Она подвинулась ближе. Немного. Не обнимать — она помнила, как он вздрагивал от неожиданности, когда кто-то прикасался без предупреждения. Но достаточно, чтобы их плечи почти соприкоснулись. — Знаешь, — сказала она тихо, — у нас в кофейне есть правило. — Какое? — Если день — дерьмо, то сахар не поможет. Нужна кислота. И тот, кто скажет: «Да, день — дерьмо. Я здесь». Арлекин медленно повернул голову. Зелёные зрачки (с отметинами на маске) смотрели прямо в её глаза. — Ты здесь, — сказал он не вопросом. — Я здесь, — кивнула она. — И принесла лимонные кексы. И кофе. И мне всё равно, споткнулся ты или нет. Ты — это ты. Даже когда твоя мина кислее, чем мой вчерашний лимон. Снова продолжительная пауза...- -...А потом Арлекин сделал странную вещь. Он тихо, совсем не театрально, хохотнул. Коротко. Почти испуганно. И спрятал лицо в ладони — так, что колокольчики на шляпе жалобно звякнули. —Знаешь, а ты в действительности мышь, — Подчеркнул он слова Шута в перчатки. Голос дрогнул. — Нормальные люди боятся когтей и этой рожи — ну и, как минимум, не попадают в эту ловушку так глупо! — А я не нормальная. Я бариста. Он убрал ладони. В зелёных глазах стояла какая-то странная влажность — но ведь маска не умеет плакать. Наверное, просто блики от дождя за окном. — Дай кекс, — потребовал Арлекин. Голос его звучал всё так же хрипло — с той хрипотцой, которая остаётся после долгого молчания или после сдерживаемых слёз. Но в интонации уже прорезалось что-то знакомое: требовательное, почти капризное, как у кота, который устал притворяться независимым и теперь согласен на ласку, но ни за что в этом не признается. Дева не стала смеяться. Не стала уточнять, зачем ему кекс, если минуту назад он собирался выгнать её «из этой ловушки». Она просто развязала намокший бумажный свёрток, достала один кекс — золотистый, с хрустящей сахарной корочкой и кусочками цукатов внутри, — и протянула ему. Правой рукой. Той самой, с зелёным сердечком на тыльной стороне перчатки... Арлекин взял. Осторожно, будто боялся сломать хрупкую выпечку своими когтями-лезвиями. Поднёс к лицу. Понюхал. Скосил зелёные глаза вдоль носа — и только потом откусил. Сразу много. Почти половину. Она могла хоть поклясться, что видела, как дрогнули его острые скулы, как напряглась шея под чёрным плащом. Он прожевал. Проглотил. И тут же скривился — так сильно, что белая маска собралась в кислые морщины, а треугольная зелёная отметина под левым глазом почти коснулась ромба над правым. — Хороший, — сказал он удивлённо. Это «удивлённо» прозвучало искренне, как у ребёнка, который впервые попробовал лимон и обнаружил, что это больно, но приятно. Он посмотрел на оставшийся кусочек в руке, потом на девку. Зрачки чуть расширились. — Ещё бы, — ответила она спокойно, хотя внутри у неё что-то шевельнулось — тёплое и острое одновременно. — Там внутри не только лимон, но ещё и щепотка корицы. И капля рома для запаха. — Ты меня спаиваешь, — констатировал Арлекин без тени осуждения. Дожевал остатки кекса и облизал пальцы — длинные, в перчатках, зелёные и чёрные. Когти под тканью беззвучно чиркнули по ткани, но не порвали её. — И кофе! — напомнил он, кивнув на термос. — Оставь себе термос, — сказала она. Они сидели на полу, слушая, как дождь постепенно стихает. Арлекин доел кекс, выпил кофе, а потом — неожиданно — положил голову ей на плечо. Колокольчики тихо звякнули. — Не привык, когда кто-то добрый, — пробормотал он. — Это подозрительно. — Привыкай. — А если я тебя укушу? — Будешь знать, как вкус моего лимонного кекса изнутри. Он фыркнул. Расслабился. Когти под перчатками перестали быть такими напряжёнными — Девушка чувствовала это по тому, как изменился хват его пальцев на пустой чашке. — Знаешь, — сказал Арлекин, глядя в мокрое окно, — я сегодня думал, что никто не придёт. Никто не замечает, когда у клоуна плохой день. Все думают — маска, грим, шутки. — Я заметила, — тихо сказала юная леди. Арлекин медленно повернул к ней голову. Колокольчики на шляпе звякнули едва слышно — словно боялись нарушить хрупкую тишину, повисшую между ними. — И правда, — выдохнул он. Он замолчал надолго. Но это молчание было другим. Не тем, ледяным и колючим, которое встретило её у фургончика. И не тем, усталым и безразличным, каким он разрезал афиши. Это молчание напоминало осторожную паузу перед тем, как позволяешь кому-то заглянуть в самую глубокую, самую тёмную комнату своей души — туда, куда даже Пьеро заходил нечасто, а посторонним вход был заказан навсегда. Арлекин смотрел куда-то в сторону — на полосатый шатёр, на мокрую траву, на лужи, в которых отражались первые вечерние огни. Его пальцы в перчатках бездумно теребили край термоса. Когти под тканью чуть царапали металл — тонкий, почти музыкальный звук. Дева не торопила. Она просто сидела рядом, на том же мокром бревне, которое нашла у входа в шатёр, и ждала. Её дыхание смешивалось с его дыханием. Запах кофе, лимона и мокрой листвы висел в воздухе, как невидимое обещание того, что этот день ещё можно спасти. А потом он всё-таки удостоился повернуть голову, и его губы (широкая ухмылка сейчас была обычным, почти уязвимым ртом) коснулись её виска. Легко. Почти по-детски. — Спасибо, — сказал Арлекин очень тихо. И добавил, уже привычным игривым тоном, но с какой-то новой, тёплой ноткой: — Идём. Я покажу тебе, где мы храним реквизит. У нас есть лимоны. Настоящие. Устроим соревнование — кто скорчит кислую мину лучше. Она улыбнулась. — Ты всё равно выиграешь! — О, я знаю, — ответил Арлекин, вставая и протягивая ей руку в зелёно-чёрной перчатке. — Но в этот раз… я не против поделиться победой. Колокольчики на шляпе зазвенели веселее. Дождь наконец закончился.