***

      Обломовка не выглядела так, как он себе представлял. Она вообще не выглядела никак.       Это были заброшенные гнилые ветхие здания, поросшие лопухами. Кусты уже дикой черёмухи расползлись огромными белыми облаками по улицам... В воздухе стоял странный запах чего-то ужасно зелёного.       Андрюша знал, что всё должно было измениться. Что не мог сохраниться тот рай на земле, что описывал папа в давнем детстве не тронутым. Не мог, ведь дядя раз за разом говорил, что гнил тот рай, гнил с самого первого дня своего создания. Гнил так долго, что было удивительно то, что к приезду глупого, до ужаса глупого Андрюши хоть что-то сохранилось.       Он никому не сказал, что поедет в Обломовку.       После очередного визита к матери он лишь в резком порыве сердца не поехал к Штольцам, а уехал с каким-то крайне подозрительным повозчиком в сторону совсем азиатской Обломовки...       Он тогда, по юности, а именно так он уже успел окрестить свою ошибку недельной давности, сильно тосковал от того, что у него не было Родины.       Нет, на Выборской стороне Петербурга он лишь родился, но едва ли он провёл там достаточно времени, чтобы привыкнуть к ней полностью, ведь в имении Штольцев его ждали почти как родного. Но дело было не в этом, дело было совершенно не в этом. Проблема его была в том, что он не принадлежал ни одному из этих мест. В том, что у мать и брат с сестрой не считали его полностью за "своего". Ведь он был "барином"... В том, что лишь он называл Штольца дядей, а Ольгу Сергеевну тётей — они звали его лишь по имени.       Но ему хотелось большего. Ему хотелось Родины.       И Петербург, и имение Штольцев казались ему временными остановками, ведь он совершенно точно знал, когда в следующий раз уедет. Но чтобы было хоть одно место, хотя бы маленький клочок земли, к которому он мог возвращаться с полной уверенностью в том, что именно тут он на своём месте. Что он именно оттуда. Именно там он свой... Что может быть, даже если он не останется там навсегда, так захочет задержаться дольше, чем задерживался где-либо.       Обломовка представлялась ему именно таким местом. Его папа был из Обломовки. По его рассказам казалось, что только в этом месте царит любовь и доброта. Могло показаться, что принимают там всех, даже тех, кто этого не заслуживает. Андрюша в какой-то степени надеялся, что это любовь бы распространилась и на него, ведь он был и правда чем-то похож на отца. Это ведь наверняка считалось бы, если бы от Обломовки хоть что-то осталось.       Он какое-то уже время бродил между зарослями чертополоха. Людей не было, даже диких животных, кажется, не было. Полная пустота лишь стрекотала кузнечиками в высокой траве. Он хотел что-то найти, чувствовал в себе резкую потребность что-то найти, но не мог определить даже примерную характеристику этого что-то.       Он не чувствовал себя никак. Андрюша понимал, что должен быть расстроен, что должен быть разочарован или хотя бы злиться не себя. Но пустота бывшей Обломовки будто бы разрослась и в его душе. Там тоже, кажется, стрекотали кузнечики. Ему было скорей тоскливо и одиноко.       В какой-то момент он просто сел посреди забытой дороги. Это было единственное место без высокой травы или кустов. Он сидел на притоптанной глинистой земле и смотрел пустым взглядом вокруг. Искать то "что-то" ему больше не хотелось. Ему больше вообще ничего не хотелось. — Не холодно на земле сидеть?       Андрюша подскочил на месте.       Вопреки всему, но всё равно подчиняясь какому-то правилу лишь в паре шагов от него стоял дядя. Он выглядел непривычно растормошённо. В нём будто резко закончилась привычная сдержанность, он совершенно точно не спал хотя бы одну ночь — только этим Андрюша мог объяснить то, что дядя был в настолько мятой одежде. — Нет, — Андрюша всё равно встал на ноги. — не холодно.       Штольц окинул его взглядом. Едва ли можно было понять, что он думает, но Андрюше всё равно стало ужасно неловко. Дядя, кажется, волновался за него. — Извините, — он отвёл глаза. — я, кажется, забыл вас предупредить, что не приеду сразу... — Правильно кажется, забыл, — в голосе Штольца читалось еле скрываемое раздражение. — Ольга Сергеевна за тебя очень переживала, она думала, что с тобой что-то случилось. А ты тут вот... разъезжаешь.       Андрей не хотел смотреть в глаза дяде.       Всю неделю он старался не думать о том, что про него кто-то может хватиться. Он надеялся проскочить в маленьком промежутке времени, когда мама думала, что он у Штольцев, а Штольцы думали, что он у матери. Он хотел остаться незамеченным, ведь сделаться замеченным ему было стыдно. Никто не должен был узнать, что он мечтал об Обломовке, ведь это было тем, что бы делал его отец, а он не был своим отцом. Но он не смог добраться до Обломовки ни за два, ни за три дня. Пару раз перепутав города и промежуточные узлы, он оказался на месте назначения слишком поздно.       И ведь дядя говорил, что нет ничего хорошего в Обломовке. Он раз за разом повторял, что нет ничего общего в сказках Обломова и реальности этого "изнутри тлеющего места вечной духоты". И дядя был прав. А Андрюша опять верил в сказки. — Извините.       Андрюша посмотрел на него в надежде хоть на какой-то ответ. Дядя всё ещё хмурился. — Я боялся не найти тебя тут, — он наконец прервал тишину. — Я не поехал в Петербург в начале, хотя это было бы разумней. Больше всего я боялся, что ты просто остался там.       Андрюша хотел было возразить, может уже в сотый раз, что он не повторит всё то, что прошёл его отец, но не стал. Ведь дядя не поехал в Петербург. А значит может ещё верил в него. Даже так, с осторожностью. — Насмотрелся Обломовки? Пойдём уже домой?       Андрюша кивнул. Ему всё ещё было неуютно. Но в Обломовке действительно уже не было за что держаться. Оставаться просто не было смысла.       Он не спросил у дяди куда они идут. Просто шёл туда же, куда и дядя, смотря себе под ноги. Он сам дошёл к Обломовке через лес по указанию каких-то охотников, не зная другого пути. Наверняка был путь проще. Эта тропинка даже была протоптана кем-то... — Ольга ещё месяц назад говорила, что ты стал слишком задумчив. Ты тогда об этом думал? — Да.       Штольц покосился на него. — Многословно. — Вы говорили, что я слишком много говорю.              Они прошли ещё шагов двадцать молча. Штольц явно очень хотел что-то съязвить, но откуда-то нашёл в себе силы сдержаться. Он шли в тишине ещё какое-то время. — И всё равно ты как-то странно поздновато тут... Не через Верхлёво приехал? — Нет, — Андрей мотнул головой. — Меня сначала довезли до Вавиловки, а оттуда я... пешком... по лесу...       Штольц был где-то между желанием отругать его за такую абсолютную безрассудность и искренней гордостью. Он, конечно, знал оправдание любому идиотскому юношескому порыву: "Всё же закончилось хорошо, я цел и здоров" — так что даже не пытался уйти в эту сторону. По правде, ему родительские сантименты были не так близки, как он хотел бы думать. — Невероятно, — он всё же улыбнулся. — А в Верхлёве вот пристань всё это время была... — Ой, — Андрюша покраснел.       Он против всего конечно чувствовал какую-то непривычную смелость за то, что смог всё же добраться до Обломовки почти что сам. Но осознавая то, как он беспричинно усложнил свой путь, он ещё и понимал насколько опрометчиво, и без малейшего плана, он сорвался. — То-то же. Но, конечно через лес тоже можно было... — Штольц пожал плечами. — Так определённо познавательней. — Ну не смейтесь, дядя! — Ну ничего, обратно пойдём, если ты конечно не возражаешь, — он добавил с иронией. — чуть более простым путём.       Тропинка лишь на момент подошла к селу, деревья потеснились открывая поле. Уже было видно широкую реку, первые дома... Андрюша этого знать не мог, но Верхлёво почти не изменилось. Нет, оно всё ещё жило, вернее сказать выживало, ведь работать было надо. Но в сути вещей изменений не было почти никаких, кроме может пристани и широкой дороги рядом. Здания новые были похожи на старые если не внешне, то той тяжестью, которые они дались рабочим. — Вы не рады вернуться? — Андрей с удивлением заметил.       Дядя снова был хмурым. Он с легкой тревогой смотрел на это село, прекрасно зная, что все про него забыли давно, но всё равно боясь, что не достаточно. Что его кто-то да заметит издали... — Нет. — Многословно.       От такой наглости Штольц даже оторвался от Верхлёва и совсем неодобрительно покосился на Андрея. Андрей хитро улыбался ему. Злиться на него было решительно невозможно. — Хамите, Андрей Ильич, ой хамите, — Штольц всё же неодобрительно покачал головой. — И всё же я не рад возвращаться. Уезжал я с мыслью, что никогда не вернусь.       Он посмотрел ещё раз в сторону села, но взяв себя в руки, он всё же отвернулся и пошёл дальше по тропинке. — Но впрочем нам не туда, мы идём по касательной. — Неужели вы правда не хотите зайти? — Андрей догнал его за пару шагов. — Может и хочу, но нахожу это всё излишним сентиментализмом, причём опасным. Все это, — он кивнул сначала в сторону Обломовки, а потом и Верхлёво. — обломовщина и прошлое, тянущее на дно. Опасней нет ничего в жизни, чем корнями врасти в одно место и продолжать к нему возвращаться если не физически, так рассудком. — Но ведь вы не вернётесь, вы и сами это знаете... — Андрей наклонил голову. — Это сложнее, — он мотнул головой. — Ты думаешь, что это можно избежать разумом. Но в этом всё и дело, вся проблема...       Где-то вдалеке слышались еле заметные серебряные колокольчики на повозке... — В юности я больше всего боялся остаться, прожить всю жизнь и умереть там... — он продолжил игнорируя это дребезжание. — Но в последний день, когда я точно знал, что уеду раз и навсегда, не посмотрев назад, я вышел на порог графского дома и почувствовал, будто не смогу. Не смогу, не потому что я слаб, а по единой причине того, что это ужасное, гиблое и холодное место стало вдруг частью меня по единственной причине — я не помнил себя без него. Я не понимал как можно вырвать из себя наконец это место... — Вы поняли? — Нет. Оно осталось во мне в день, когда я уехал, и до сих пор где-то там. Лишь из-за этого я не возвращался, ведь во второй раз бы меня это место не отпустило.       Андрей не нашёлся, что ответить. Он не понимал про что говорил дядя, едва ли что-то могло удержать его самого на месте.       Между тем колокольчики бренчали всё звонче. — Интересно, какому мсье в голову ударило желание по бездорожью на лошадях кататься? — фыркнул Штольц. — Дорогу строили-строили, а этим лишь бы залезть куда не надо... — Вы про что? — удивлённо переспросил Андрей. — Колокольчики слышишь?       Андрей прислушался. Он слышал птиц, шум ветра в траве и ушах, собственное дыхание и мычание коров в отдалённости... — Нет, не слышу.       Штольц смутился: — Ну значит показалось, не суть.       Он мог почти поклясться, что уже слышал эти колокольчики раньше. Они шли в тишине, вернее для Андрея это была тишина, а для Штольца колокольчики. Звучал этот звон совсем близко к душе, что-то неприятно передвигая, колебля там.              Андрей с тревогой поглядывал на дядю, странно озирающегося вокруг, но всё также не слышал никаких колокольчиков. Дядя редко говорил о чём-то, что не было наглухо привязано тридцатью книг к земле. Он не был поэтом. Тем более едва ли дяде что-то мерещилось. — Дядя, я на самом деле так глупо себя чувствовал, что сбежал... Но поговорив сейчас с вами, я больше не считаю так ведь... — он только заметил, что Штольц стоял в двух шагах позади него. — Дядя?       Штольц не ответил. Он больше не смотрел на Андрея, лишь куда-то очень близко, быстро, перед собой. Он хотел что-то сказать, но слова не собирались правильно, на мозг что-то давило... Он был уверен, что что-то не так, но никак не мог собрать в сознании цельный ответ. Ответ можно было понять лишь сердцем... Что-то вымещалось, расширялось в груди, давя на внутренние стенки. Он кажется снова видел и тележку отца, нет, не правда, какие на ней колокольчики? Отец и минуты этого шума не выдержал. — Дядя? — Андрей остановился на месте.       Штольц мотнул головой, но не довёл движение до конца. На момент он выглядел почти обычно, он хотел было потянуться в воротнику, но момент прошёл и лицо его исказилось от боли. Он снова снова слышал музыку, томительно медленные напевы матери... В немом пожаре пробившим его, он попытался сделать ещё несколько шагов, но очередной резкий импульс под рёбра сбил его с ног.       Андрей едва ли успел подхватить его, но не выдержав веса упал на колени. Холодная земля смешанная с дождевой водой, её водянистый холод гадко проникал в ткань. Дядя цеплялся за него с необычной сильной, будто пытаясь удержаться, удержаться за хоть малую надежду в то, что это иллюзия. Он дышал надрывисто, резкими рывками через силу, будто бы бежал долгое время. Андрей терпеть не мог, то что его руки тряслись, он прижимал дядю лишь ближе в надежде, что он это не заметит. — Я знаю... — Штольц через силу выдохнул. — я умру, я знаю, я вижу-       На спине у него выступил холодный пот. Как подбитый зверь, он изредка резко шипел от пробивающей боли. Кричать не было смысла, это лишь бы напугало Андрюшу... Едва ли Штольц мог чего-то боятся, он был смелей многих людей. Но боялся он Верхлёво, обломовщины.... Обломовки... Обломовки, из которой приезжал Илья на той самой повозке с лошадью и глуповатыми колокольчиками... — Дядя, пожалуйста, не надо, — Андрей и сам не знает о чём умолял. — пожалуйста, всё будет хорошо-       Штольц хмыкнул, найдя эту просьбу абсолютно абсурдной, но всё же улыбнулся. Раньше он терпеть не мог эту излишнюю мечтательность Обломова. Может, если бы не усиливающаяся резость в сердце и темнеющее сознание, он смог бы даже сострить. Да и к чему было это? Ведь колокольчики были всё ближе... — Будет, Андрюш, будет, — он пробормотал. — всё у тебя будет...              Звон в ушах становился всё сильней. Даже если бы Андрей и ответил бы что-то, вряд ли он бы его услышал. Штольц надеялся, что он не пропустил ничего.              Его хватка ослабла со временем. Боль отступила.       Андрей ещё какое-то время сидел в грязи с опухшими глазами, не смея отпустить его тело.