Он просто счастлив

Когда Хенджин старался максимально тихо провернуть ключ в дверном замке, единственное, чего ему хотелось, так это упасть лицом в подушку и тут же вырубиться. Ну и поцеловать Чана, конечно, если повезёт. Дорогие apple watch жужжат слишком громко и гулко в пустом подъезде, из-за чего ключи, что от легкого испуга выпали из тонких пальцев, с неимоверным грохотом встречаются с бетонным полом. А ведь дверь уже открыта. И этот звон явно попал в каждый уголок плохо освещенной квартиры. Хенджин раздраженно вскинул запястье, одновременно слепо шаря рукой по полу рядом с порогом, присев на корточки. Двадцать тысяч шагов. Система часов поздравляет его, хвалит за упорство и за то, что он двигается, а не сидит на месте. А Хвану сейчас очень хочется их разбить. Все же найдя в полумраке ключи с небольшим брелоком мордочки волчонка, он смахивает приложение в сторону, а на дисплее высвечивается слишком яркое для неосвещенного коридора "00:12". Прекрасно. Хенджин предупреждал, что задержится, но и сам не подозревал, что настолько. Поднявшись, он все же заходит в дом. Тихо захлопывает дверь, старательно поджимая губы, когда пальцы поворачивают щеколду с непростительно громким "щелк!". Сначала кладёт на тумбочку сумку, и только потом ключи, чтобы не шуметь еще больше. Чан точно уже спит. Если он работает из дома — реже в студии, — это не значит, что у него полно свободного времени. Совсем наоборот. Его график еще более сумасшедший, нежели у младшего. Поэтому он — под влиянием Хенджина, конечно же, — пытается спать плюс-минус восемь часов, чтобы просто не свихнуться не только от звуковых и текстовых дорожек, но еще и от недосыпа. И сейчас он точно спит. Хван наклоняется, чтобы развязать шнурки на брендовых кроссовках. И даже сквозь тихую ругонь на спутавшиеся узлы, что больше похожа на едва слышное бормотание, он слышит тихие шаги со стороны спальни. Он не поднимается сразу лишь потому, что невольно наказывает себя за неаккуратность, лишая себя возможности увидеть любимое, наверняка слегка опухшее ото сна, личико. Лишь бормочет громче, ругая всех и вся за этот бесконечный день и за чертовы apple watch, что именно сейчас замолкли внезапно. Чего уж прятаться. Но вот кроссовки сняты — он уже не чувствует ног, но точно знает, что они счастливы оказаться на свободе, — и Хенджин наконец то поднимает взгляд на терпеливо ждущего его Чана. И, честно, он не сильно удивляется, когда где-то на подкорке сознания появляется зудящее желание сгрести его в медвежьи объятия и дышать, дышать этим прекрасным человеком, ведь именно так пахнет дом, хоть всю жизнь слушая тысячи историй про гениальные находки и сводки битов, даже если он в этом почти не разбирается — только со слов Чана. Жёсткий затуп в середине хореографии и небольшая ссора с мамой, которая не понимает, почему ее сын уже неделю не был в гостях и с какой такой девушкой живёт, если до сих пор ей ничего про нее не рассказал, уже не кажется чем-то плохим. Хенджин вообще уже об этом не помнит. В висках сквозняк какой-то, каждая мышца расслабляется невольно, а на губах появляется искренняя улыбка. Чан помятый. На нем растянутая, непонятно какого цвета футболка, которую он носит еще со времён динозавров, легкие штаны, кажется, спортивки, шнурок из которых дважды обмотан и крепко завязан на его запястье. Сначала из-за того, что некуда было деть, потом по приколу, ну а теперь уже на удачу. И Хенджин не знает почему, но это очень ему нравится. Есть в этом какая-то изюминка, какая-то милая особенность, за которой скрывается искренняя, детская наивность. На его чуть отросших волосах сильный беспорядок, нет опрятной и привычной укладки, но этого и не надо, ведь он сейчас дома. Щечки припухли чуть-чуть, на одной красная полоса от шва на подушке. Глаза сонные-сонные, щурятся немного, не проснувшись до конца, из-за чего аккуратные брови сводятся к переносице. Чан только проснулся и совсем не при параде, но как же он нравится Хенджину. Ему нравится этот милый нос, кончик которого он постоянно поддевает пальцем, нравится это гнездо на макушке, в которое так и хочется запустить пальцы. Нравятся эти карие глаза, что на солнце всегда превращаются в прозрачно-шоколадные, и — о боги! — глубокие ямочки на белых щеках, что прявляются сразу, стоит лишь только показаться тени его прекрасной улыбки. Чан такой милый и домашний, слегка сжавшийся в сонный клубок прямо стоя, не может не умилять. Эмоции бьют через край, но Хван не говорит того, что чувствует — все слова сломали бы то хрупкое чувство где-то внутри, ведь его не передать словами. Он знает, что Чан знает. Это невозможно не заметить — то, как он завис, с приоткрытым ртом, бессовестно рассматривая старшего уже секунд пятнадцать. По маленькой улыбке на пухлых губах он понимает, что Чан чувствует все то же, что и он. — Я разбудил тебя, милый, прости, — все же произносит тихо, делая небольшой шаг вперёд. Он не противится сильному желанию, что до сих пор грызет его изнутри, и находит чужую талию, ненавязчиво притягивая к себе. Чан не то, что не отталкивает, а наоборот — мелкими шажками подходит вплотную и, обняв за торс, ложится щекой на его грудь. — Я только лег, ты не сильно меня разбудил, — закрыв глаза, хрипло возражает тот. Чан тактильный. Очень тактильный. Раньше, только первые три-четыре месяца с их знакомства, это раздражало. Ну как можно любить прикосновения настолько, что искать физического контакта с мало знакомым человеком для него норма? Теперь для Хенджина это одна из самых любимых черт его характера. (На самом деле, все любимые, без исключения. Но тактильность - капельку больше.) Чану комфортно в его объятиях — это видно не вооруженным взглядом. Вот он сжимает мягкий пиджак из качественной ткани на его спине, вот слегка приподнимается на носочках, наваливаясь на него. Он жмется ближе, удобно устроив голову на его плече, и Хенджин не может остаться в стороне. Обнимает крепко, оставив одну ладонь на пояснице, а другую на лопатках, и зарывается носом в его волосы, вдыхая приятный запах шампуня и специй для мяса. Чан еще днем прислал ему фотографию аппетитно зажаренных рёбрышек, о которых Хван мечтает уже несколько долгих часов. Но сейчас, почему-то, есть совсем не хочется. Хочется крепче прижать к себе не сопротивляющегося старшего, и завалиться на мягкую кровать, слушая его сонное бормотание. Хочется забыть про этот не самый лучший день и отдать всего себя Чану. — Ты сегодня так долго, — едва разборчиво бубнит тот. Не нужно быть экспертом, чтобы понять, что Чан засыпает на ходу. — Мне завтра сдавать хореографию, но я не мог поставить бридж. Прости, что заставил тебя ждать, — шепотом отвечает Хенджин, мягко проведя тонкими пальцами по пушистым волосам. — Нужно было идти домой, — мямлит Бан, лишь больше расслабляясь под невесомыми прикосновениями. — Ты бы отдохнул, а завтра, — он замолкает на секунду, зевая, а после совсем лениво продолжает: — а завтра пришел бы пораньше, и свел бы легче. Отдыхать всем надо. Даже тебе. Он такой милый, такой заботливый даже в полудрёме, что Хенджин совсем не обращает внимания на ошибку — "свести", вместо "поставить", — понимая, что Чан перепутал спросонья, сказав то, что привычнее. Хван улыбается ласково, умиленно трепет его по макушке, больше запутывая блондинистые волосы, и мягко целует куда-то в волосы. — Хорошо, милый. В следующий раз сделаю именно так. Хенджин прижимает его ближе к себе, и легко касается губами виска, прижимаясь щекой к макушке. Чан отпускает его торс и тянется руками выше, обнимая за широкие плечи, чтобы окончательно и слегка капризно повиснуть на по-доброму усмехающемся Хване. Он лишь перехватывает его за талию поудобнее, позволяя старшему почти полностью расслабиться на нем и закрывает болящие от долгого дня, глаза. И все же, решение съехаться, было лучшим решением в его жизни. После долгого и сложного дня, чанотерапия — то, что действительно нужно. Одной своей прекрасной, искренней улыбкой он может с лёгкостью отогнать все переживания и грусть, заменяя их всепоглощающей любовью. Чана так и хочется все время обнимать и тискать, а видеть его, такого сонного и милого ощущается роскошным максимумом, и иногда (всегда) навевает на Хенджина мысли, по типу "как я жил без него раньше?" Да, бывают и раздражения, и обиды, но после них всегда происходит длинный и иногда сложный разговор, когда бо́льшую часть их жизни дурашливый старший становится серьезным, тем самым хёном, на которого можно положиться и быть уверенным, что он все решит. И эта сторона Чана тоже безумно привлекает. Сейчас он такой маленький в его руках, так по-любимому домашний, что Хенджину глубоко чихать на то, что чужие плечи шире его раза в два. И на то, что и без того уставшие ноги сейчас готовы отказать совсем, ведь держать на себе девяносто кило чистых мышц, мягко говоря, сложно. Руки, что уже затекли в не самом удобном положении, тоже саднят, но прерывать теплые объятия не хочется от слова совсем. Но вопящие "хозяин, отвали" мышцы и тихое сопение, кажется, все же уснувшего Чана где-то на шее, убеждают его перебраться на кровать. На самом деле, он и сам уже готов уснуть стоя. Мысль, что они так и останутся спать всю ночь в коридоре в вертикальном положении, настолько комична, что слабый смешок все же приводит его в чувство. Он даёт себе пару секунд на то, чтобы собраться с силами, и все же совсем тихо, чтобы не напугать старшего, шепчет: — Чан-и, — тот вздрагивает мелко и начинает сонно возиться на его груди, буркая что-то неразборчивое. — Я надеюсь, ты меня не материшь? — негромко смеётся Хван, начиная бодряще елозить ладонью по его спине. — Не надейся, — невпопад бормочет Чан, наконец вставая на свои ноги, но не отстраняясь. — Милый, как бы мне не хотелось остаться с тобой в этом положении всю ночь, мой организм и твой мозг нам этого не позволят. — Почему? — глупый вопрос, они знают. Но, знаете... Ваще по х.. В общем, в их маленькой семье есть свои традиции и замашки, и не нам их осуждать. Авторку, например, всю жизнь говёшкой называют, но мы пропустим этот момент. — Потому что мое тело готово рухнуть на пол от усталости, а твой мозг — вырубиться из-за сильного сбоя режима. Ты должен сейчас спать, а не обжиматься здесь со мной, — с лёгкой улыбкой объясняет Хенджин, и аккуратно отстраняет от себя несопративляющегося Чана, чтобы мягко чмокнуть в кончик сморщенного носа. — Мы не обжимаемся, — слабо возражает он, смешно пытаясь почесать нос запястьем, но у него не выходит, ведь Хван снова целует покрасневшую переносицу. — We just missed each other because we couldn't see each other all day. Ох, он снова забыл корейский. И это не удивительно, на самом деле. Хенджин вообще не понимает, как ему сложно, ведь с ним он говорит только на корейском, иногда — по приколу или, как сейчас, спросонья, — переключаясь на родной английский. Но вот это он понял. — Я тоже по тебе скучал. Весь день, честно, — мягко произносит Хенджин, слепо ища его ладонь. Найдя ее на шее, переплетает пальцы, и стягивает вниз, делая небольшой шаг в сторону комнат. — Пойдем спать, да? Чан снова буркает что-то не очень довольное, и топчется на месте, пока Хенджин, не выпуская его ладони из своей, ищет телефон в лежащей на тумбочке сумке. Сует его куда-то в карман на брюках и тянет заторможенного старшего за собой, совсем слабо улыбаясь. Чан, когда сонный, постоянно бурчит, но никогда не имеет ввиду что-то конкретное. И это безумно мило. — А душ? — немного непонимающе спрашивает старший, когда Хенджин с облегченным вздохом шлепнулся на кровать. Тот с тихим кряхтением переворачивается на спину и мягко улыбается, видя чуть приподнятую в недовольстве бровь. — Я помылся в студии, — сообщает Хван, приглашающе протягивая к нему руки. — В общей душевой? — ревниво фыркает Чан, но позволяет завалить себя на кровать, удобно устроившись на широкой груди. — Никого уже не было, так что мой шикарный зад никто не видел. Как жаль, — слабо усмехается Хенджин, крепко обнимая расслабленного вновь накатившей волной усталости, старшего за поясницу. — Я мечтаю прибить тебя за эти шуточки, — бурчит Чан, противореча своим же словам, растекшись на нём довольной лужецей. — А я весь день мечтал поцеловать тебя, — внезапно произносит Хван, на автомате медленно поглаживая его по спине. — Ммм... — кажется, Чан снова начал засыпать. — Ну так поцелуй, в чем проблема? Хенджина устало улыбается. Удивительно, но за эти полчаса он улыбнулся больше, нежели за весь день на работе, раз в десять. Так на него действует Чан, это точно и без преувеличений. Он легко поддевает его подбородок, заставляя поднять голову, любуется секунду сонно прищуренными глазами старшего и подаётся вперёд, мягко ловя его губы своими. Хван, как и хотел, зарывается пальцами в растрёпанные волосы на его затылке, чувствуя, как совсем лениво отвечает Чан. Это так медленно, немного сонно, но даже так он плавится, наконец дорвавшись до такого желанного поцелуя. — А теперь — спать, — безжалостно бросил Бан, отстранившись всего через несколько секунд. — Почему так мало? — заныл Хенджин, делая нелепые попытки состроить щенячьи глазки, чтобы разжалобить старшего. — Пришел бы раньше, получил бы больше, — фыркает тот, устраиваясь на его груди. — Будешь знать. Хван невольно снова хихикает. Чан делает с ним что-то невероятное. — Тогда, спокойной ночи? Бан буркает что-то в ответ, явно желающее приятных снов — Хенджину правда хочется в это верить — и утыкается холодным носом ему в шею. И находясь на грани между сном и реальностью, Хенджин все же чувствует мягкий чмок на губах, а секундой позже — спокойное посапывание.