It's called: freefall

I. Called to the Devil and the Devil did come I said to the Devil, "Devil, do you like drums? Do you like cigarettes, dominoes, rum?" He said, "Only sundown, Sundays, Christmas"       Когда это происходит впервые, Михаил оказывается неготовым.       Даже если это всего лишь старая, въевшаяся в самую суть привычка.       Он заглушает белый шум общих волн радио, что полнится голосами братьев и сестер, ради нескольких мгновений покоя. Отдельных слов не разобрать – так тысячи тысяч капель складывают шум прибоя, но легко улавливаются общие тревожные мотивы. Небесное воинство всё ещё взволновано той кровавой баней, что возвенчало восстание, но у них более нет времени на оплакивание павших и скорбь. Небеса изменились навсегда, и это то, с чем позволено только смириться.       Тонкие кончики когтей выводят витиеватые сигилы енохианского, снова и снова, даже если трепещущая внутри благодать требует передышки, отдыха от обязанностей, неподъемных для одного архангела. Михаил, измотанный и по-настоящему уставший, едва-едва оправившийся от ран, интуитивно тянется к тому, на кого всегда полагался в первую очередь. "Самаэль, можешь помочь..."       Сложный звон голоса обрывается в скорбную тишину. Саму суть скручивает спазмом, болезненно проворачивает внутри, словно воткнутый клинок.       Приходится замереть, чтобы перетерпеть приступ боли. Приходится сцепить пальцы.       Больно. Больно, как впервые.       И эти раны никто не в силах врачевать.       Новорожденную Землю заливают дожди, сильные поначалу, но после все больше напоминающие холодную, противную морось. В перьях Михаила путаются стихающие грозовые раскаты.       Коготь тянется вперед, подцепляет сверкающие нити связи, уходящие в никуда. Уходящие вниз. Знакомые с момента, как Отец создал прекраснейшего из архангелов.       Видеть их невыносимо.       Щелк, щелк, щелк. Обрывая их одну за одной, слишком поспешно для чего-то, продиктованного холодным разумом Архистратига.       Пользы от них никакой. Михаилу чужда сентиментальность. Они и так молчали с момента предательства, Самаэль первым отрезал себя от архангелов, и поплатился полной тишиной одиночества до скончания времен.       Не вина Михаила в том, что произошло. Он сделал всё, что мог, всё, что ему было дозволено сделать, как верному сыну и ангелу.       Под когтем остаётся последняя. Блестит пыльным золотом, искрами восходящего солнца, перекатываясь по подушечке, тихо и тонко позвякивает, словно звенья тончайшей цепи.       Звучит тихим смехом того, кого больше нет.       В каждом звоне "Са-ма-эль".       Или "Лю-ци-фер".       Единственная нить, уходящая во тьму.       Если прикрыть глаза и посмотреть глубже, становится понятно, что она и правда единственная.     На всех Небесах не осталось ангела, что был бы связан с Люцифером. И это правильно. Иное Михаил посчитал бы предательством, и наказание было бы соответствующим.       Нить натягивается.       И соскальзывает в изгиб ладони.       Совсем ледяная.       Михаил отпускает её, позволяя вновь стать незаметной чужому глазу. И возвращается к работе. II. Scratch, kick, let gravity win like Fuck this, let gravity win like You could leave it all behind Even the Devil need time alone sometimes       Следующего раза не должно быть, но он происходит.       Много позже.       Мысли берут верх, затапливают собой, как соленая ледяная вода.       Он впервые в сосуде. Впервые за долгое время – на Земле.       Физическое тело ощущается маленьким. Тесным. Крылья неприятно жмутся под ребрами, ворочаются, норовя повредить хрупкие человечьи кости.       И движение волн, древнее, безразличное, сквозь слой человечьей же кожи ощущается неправильно.       Михаил опрокинут в воду спиной у самого берега. Лопатки упираются в песок, каждое накатывающее движение массы воды царапает хрупкий сосуд о мелкие острые камни. Ветхая одежда вымокла насквозь.       Подниматься совсем не хочется.       Воде его не сдвинуть. Она поднимает длинные, запутанные волосы, впрядая в них щепки, ошмётки водорослей и крутую, шипящую пену.       Худые, длинные пальцы сильнее взрывают песок, сжимаются, но очередная волна оставляет их пустыми.       Совсем скоро он вернётся назад. Всемирные часы не останавливаются, ведут отсчёт до каждого события, написанного заранее. На эти пару часов у Отца планов не оказалось.       И Михаил позволяет себе не хотеть.       Взгляд вверх, в тёмное, пасмурное небо. Сквозь него не видно ни луны, ни звёзд – только нависшая куполом прогорклая чернота. Пугающая смертных неизвестностью и гипнотизирующая архангела ощущением непричастности.       Ещё немного, и он оставит Землю на долгий срок, до следующего предначертанного события, оставит этот кусок мяса на холодном берегу, пустым и вдали от места, где его нашёл.       Этот человечек уже не очнется. Но если бы очнулся, то холод и одиночество свели бы его с ума.       Пальцы с короткими, поломанными ногтями нащупывают в песке тонкую струну, катают её между огрубевшими подушечками.       Та  л е д я н а я.       Тебе там холоднее, чем мне сейчас.       Дрожь бежит по струне гулким, глубоким звуком, вторит шуму волн.       Уходит в никуда.       Михаила накрывает мутной водой с головой. Та заливается в легкие, скатывается по гортани вместе с песком.       Ты и сам знаешь, что так было нужно.       Поворот ладони, наматывая струну на пальцы. Те тянут её, словно рыболовную нить, но она не поддается – уходит глубоко вниз.       Движение грудной клетки, наполняя ту водой до краев. Тело тяжелеет, словно его вспороли и набили камнями. Время медленно переваливается с одного мгновения на другое.       Ты ведь знаешь, Самаэль?       На языке горчит морская соль.       Темнота над головой движется волнами, находящими и нисходящими, пока тело волочет по дну всё ниже. Потому что Михаил больше не сопротивляется. Теперь даже шума волн не слышно.       Ты ведь тоже не слышишь волн над тобой, Люцифер?       В груди будто камни. В груди ворочается вина.       Она прибивает его ко дну, тянет глубже, туда, где холоднее и темнее.       Если остаться дольше, дотащит ли она его туда, где холод и тьма невыносимы?       Архангел вспархивает из тела, как потревоженная ночная птица, потоком благодати взвиваясь ввысь. Тяжелые и бесшумные взмахи крыльев разрезают темноту.       Меня тебе тоже не услышать. III. Called to the Devil and the Devil said "Quit, can't be bothered, better handle your shit Keep about your wits, man, keep about your wits Know yourself and who you came in with Can I sit down, I've been hustling all day I can't even count how many souls I've made Off the same deal you're on Remember, the Devil ain't a friend to no one       Вечерний воздух пахнет сиренью и лилиями, и прелой после дождя листвой. Заросший сад кажется ненастоящим, будто чей-то рай, что по ошибке оказался на Земле. Тень от дерева колышется поверх травы густой фиолетовой дымкой, укутывает собой тонкую фигуру, что лежит между раскидистых корней.       Руки раскинуты в стороны, словно в попытке объять всё бесконечно высокое небо, удивительно ясное сегодня.       Красиво.       Дыхание – бесполезная прихоть, но Михаил распробовал его, научился наслаждаться движением воздуха через лёгкие. Ровный ритм успокаивал мысли.       Рыжая прядка лезет в глаза. Приходится выдохнуть сильнее, чтобы та не цеплялась за ресницы.       На рассвете это тело сожгут на костре.       Ровно, как и предначертано, а смертная душа, что сейчас дремлет на самом дне сосуда, обёрнутая коконом благодати, вознесется. Она выполнила свою миссию безукоризненно, как и Михаил выполнит свою, и от того к девчонке чувствуется чуть большая приязнь, чем к остальным людям. И эта высшая похвала, которую человек вообще может получить от него.       Девичьи руки непривычно хрупки, и Михаил то и дело осторожно сжимает и разжимает пальцы. Благодать кипит внутри сосуда, словно едва держится за человечьи кости. Всё ещё слишком тесно.       Михаил всё реже бывает на Земле. Его работа там, на Небесах, он обязан следить за вверенным ему миром и нести Божье Слово, пока Отец не вернется к ним, но эта миссия слишком важна, чтобы отдавать поручать её кому-то другому. Эта точка на непрерывной линии времени меняет слишком многое, и Михаил должен увидеть всё своими глазами. Скованное движение, чтобы приподняться на локтях, опереться о ствол дерева спиной. Босые ступни зарываются в мягкую траву.       До рассвета следующего дня ещё целая вечность. Архангел может подарить этому телу покой в награду, покой, не отравленный холодом полов темницы и ожиданием собственной смерти. У них забрали меч и латы, но веру им не отнять.       Может, в этом саду, слишком непохожем на тот Сад, и он сможет урвать себе мгновение тишины.       Тишина.       Тонкие белые пальцы с мозолями от рукояти меча тянутся вперед, будто ловят что-то в воздухе, перебирают, пока не цепляют невидимую человеческому глазу нить. Та похожа на паутинку: совсем истончившаяся, едва ли натянутая достаточно, чтобы передать по ней хоть слово.       Михаилу не стоит этого делать, но он убеждает себя, что это безвредно. Что это разговор со своим собственным разумом, рефлексия или что угодно ещё.       Сосуд определяет сущность, и это дело щедро одалживает ему решимости и юношеской горячности. Недуги, которыми он, казалось, давно переболел.       Пара движений, наматывая нить на запястье, натягивая до тихого, пустого звона, не несущего в себе слова.       Лишь жуткий, белый шум.       Лишь могильный холод.       Ты бы посмеялся, увидев, насколько я хрупок сейчас.       Чтобы ты ответил сейчас, Самаэль?       "Ты недооцениваешь мое чувство юмора" или "тебе идёт рыжий".       Ладонь ложится на грудину, под которой мерно стучит человеческое сердце. Ещё один спокойный ритм. Михаил прикрывает глаза.       Я не хочу оставлять это тело в момент смерти.       "Играешь в благородство?"       Ветерок колышет листья деревьев и в их перешептывании Михаил слышит шум холодного моря. В чужом жесте, продиктованном сосудом, он обнимает озябшие плечи, а после захлопывает невидимый кокон крыльев, и к сладким ароматам цветов прибавляется запах скорой грозы.       Дождь будет лить всю эту ночь, оплакивая скорую жертву, но он не потушит утреннее кострище.       Михаил повторяет свою личную молитву снова и снова. Он поступает так, как должен.       Я проявил редкое для ангела милосердие.       Горло сводит спазмом, обжигает, будто вместо теплого летнего воздуха он вдохнул порыв арктического ветра.       "В тебе нет ничего от милосердия." IV.Called to the Devil and the Devil said "Hey, why you been callin' this late? It's like 2 a.m. and the bars all close at ten in hell, it's a rule I made Anyway, you say you're too busy saving everybody else to save yourself And you don't want no help, oh well" That's the story to tell       Этот сосуд должен стать последним перед Концом всего. Перед Истинным сосудом, мечом, созданным восславить Отца и Божественный план. Промежуточная, неважная для повествования точка, он не задержится надолго – дальше линия жизни всего сущего перестает петлять, стрелой мчится вперед, слишком быстро, так, что захватывает дыхание.       Миру осталось совсем немного.       Михаил чувствует себя невозможно старым.       Древним. Как оставленный храм, в котором больше не звучат молитвы, монументальный и недвижимый, сколько бы веков не пролетело мимо. Все раны отболели, затянулись уродливыми буграми шрамов, оставшись напоминанием и предостережением, историей, которую бессмысленно пытаться изменить.       Крупные снежинки оседают на землю, тут же тая дорожной грязи. Зима в городах удивительно теплая.       Вокруг оглушительно гремит двадцатый век, шумный, горький от дыма сигар и выхлопа автомобилей, мчащийся вперед, как железная громада парового поезда, еще одного человеческого изобретения. К месту назначения можно просто перелететь, на это уйдет мгновение, но Михаил сознательно решает прогуляться. В последний раз ценить Творение и то, что с ним сделали люди. Убедиться ещё раз, что план Отца безукоризненно точен и справедлив.       Он неспеша идет по широкой мощеной дорожке, по торговой улице, что кишит людьми, мимо витрин, приветливо горящими желтым, живым светом в сгущающихся сумерках вечера. Откуда-то доносится музыка, и память сосуда услужливо подкидывает название "джаз".       И еще одно. "Сочельник".       Люди любят праздники.       Суета вокруг чуть раздражает, как жужжание мух, но и порождает легкий интерес. С последнего визита многое изменилось.       Михаил останавливается у одной из витрин. Вглядывается в маленький ящик, где за пузатым стеклом мелькают картинки, словно ожившие рисунки. Даже удивительно, как относительно быстро они перешли от наскальных рисунков к такому. Внутри коробки маленький нарисованный "дьявол", с рогами и остроконечным хвостом, тычет в кого-то вилами, забавно морща, почему-то, свиной пятачок.       – И правда похож.       Смешок выходит сухим и едва ли весёлым.       Люцифер бы точно возмутился сравнением. Люди придумали много сказок про него, смешных и нелепых, совсем далеких от правды, упускающих суть.       Обвязанная вокруг запястья нить стягивается, стоит Михаилу перехватить её кончиками пальцев. Он больше не пытает себя мыслями о правильности того, что делает. Это не повлияет на План, и Михаил устал от чувства вины.       Он сможет ответить перед Отцом за это.       Но с каждым столетием он всё меньше верит, что ему будет, перед кем отвечать. Он знает, что и ангелы теряют веру, как бы Михаил ни старался, как бы не делал вид, что их Отец всё ещё с ними.       Он обязан одержать победу. Иначе никак.       Тебе бы пошли копытца.       "Тебе бы пошли румяные щёчки и светящийся обруч над макушкой. Такой лапочка, не могу."       Слова больше напоминают язвительность Гавриила и его же интонацию. Потому что теперь Михаил почти не помнит, как и что говорил Люцифер.       Ему всё сложнее представлять его слова. Образ брата истирается в памяти, искажается, оставляя только самое яркое, самое болезненное. Например, горящие ненавистью алые глаза. Михаил не знает, почему продолжает.       От хмурится, отходя от необычного, но бессмысленного человеческого приспособления. Разворачивается, чтобы уйти прочь, уже успевший пожалеть о решении прогуляться, и врезается в невысокую женщину, выбивая покупки из её рук. Безразличный, холодный взгляд соскальзывает с лица к рассыпанным пакетам. Михаил тяжело вздыхает, и галантно помогает, отряхивая свёртки от налипшего снега. Улыбается, но глаза остаются отрешенно-изучающими.       Женщина не выглядит испуганной, щебечет благодарно, почему-то, краснея. Михаил кивает. И еще раз, не понимая и не желая понимать ничего в социальных взаимодействиях людей.       – Счастливого Рождества вам и вашей семье, сэр.       Ещё один кивок. После тысячелетий работы на износ от его семьи не осталось ничего. Только система, организация, ресурс, который можно использовать. Арихстратиг оступился однажды, и он умеет учиться на своих ошибках. Предательство будет наказано, испорченный винтик – заменен. Никто не подберётся слишком близко.       – У меня нет семьи. Счастливого Рождества.       Взмах крыльев, перемещаясь к нужной двери. Ему пора проведать Генри Винчестера. V. Well, you could let it all go You could let it all go It's called free fall It's called free fall       Конец истории близок.       И всё идет абсолютно, невозможно неправильно.       Михаил трёт переносицу, стараясь бороться с раздражением. У него есть план «Б». И план «В», у него была вечность, и он отличный стратег.       «А что это за нитка? Извини за вопрос, но здесь немного одиноко»       Михаил не отвечает. Этот сосуд неправильный, не тот, который должен быть. Адам Миллиган не самый худший вариант, он удобен, под его ребрами не так тесно. Кровь Винчестеров, ведущих род от Каина и Авеля, давала о себе знать.       – О чём ты говоришь?       Они сидят на детской площадке в мучительном ожидании развязки. Михаил оставляет свои мысли чистыми, но предначертанная судьба душит, стучит набатом в висках. Его рука не дрогнет, когда он занесёт меч…       «Вот эта. На запястье»       Михаил раздраженно поднимает ладонь к лицу и замирает.       Он давно не был в сосуде. Он забыл об этой глупой, ненужной привычке, слабости, которую он себе позволил.       Когда-то давно она была полупрозрачным обрывком памяти, еще одним шрамом и символом его ошибки.       Теперь она сдавливает запястье тугой ледяной удавкой, дрожит низким гулом, который Михаил не узнает. Никто из знакомых ангелов не звучит так.       Архангел не знает, как не заметил этого раньше, и такая беспечность недопустима сейчас. При одной мысли о том, что эту перекрытую линии радио увидит Люцифер, что тот попробует вновь ею воспользоваться просто для того, чтобы ударить побольнее или поиздеваться над его сентиментальностью, становится тошно.       – Это связь. С Люцифером. Всё никак не избавлюсь.       Коротко, едва размыкая губы. Стыдясь этой слабости, о которой раньше знал только он сам, и которая кажется куда хуже теперь, когда Люцифер вновь ходит по земле, а не живёт в обрывках воспоминаний, подобно призраку, терзающему Михаила, кажется, целую вечность.       «Жуть какая. Быть связанным с дьяволом это… это какая-то аллегория?»       – Нет. Раньше он был мне братом, но теперь это не важно. Он более не заслуживает ни этого звания, ни этой связи. Только смерти за то, что совершил.       Михаил зажимает нить между подушечками, смотрит невидящим взглядом перед собой, и внутри крепнет уверенность.       Та ледяная.       И Михаилу больно, как впервые.       И Михаил знает, что должен сделать. Адам замолкает, видимо, не находя нужных слов, но его молчаливая поддержка ощущается изнутри, и архангел никогда не расскажет о том, как сильно опирается на неё сейчас, уставший, безумно уставший нести вес мира на своих плечах.       Прощай, Самаэль.       Острие клинка подцепляет нить, тянет в сторону.       До тихого щелчка.