Empty

      Находиться с Владом дольше минуты и не засмеяться всегда было сложным для Пети, невозможно сохранить серьёзность от очередной глупой шутки. Влад напоминал бурю, которая никого не оставляла равнодушным, рядом с ним улыбались и самые хмурые люди. Он всегда тонко чувствовал натуру человека и к каждому у него был свой подход, и к Пете, порой закрытому, вдумчивому, он нашёл путь и стал самым близким и родным человеком. С Владом можно было говорить обо всём, неважно, математика или смешарики. Он был и отличным слушателем и рассказчиком, а самое главное, — открытым, отзывчивым и заботливым человеком.              Петя осознал влюблённость постепенно. Такое отдалённое от него чувство накрывало его постепенно. Сначала тебе легко и весело с человеком, хочется проводить больше времени с ним, видеть его улыбку, слышать голос. Постепенно ты замечаешь много мелких деталей: предпочтения в еде, странные привычки, мимику, что любил человек, а чего терпеть не мог. Тебе хочется заботиться о человеке, знать, что у него всё хорошо, разделять его радость от побед, горечь от неудач. Хочется просто быть рядом, обнимать, чувствовать его аромат, тепло, говорить о своей любви через слова, поступки, взгляды. Пожалуй, от дружбы это отличалось чем-то более сокровенным, интимным, спрятанным в двух бьющихся сердцах и доступное только им.              Чувства оказались взаимны, Влад их заметил сразу, но в своей привычной манере, просто смотрел на него с хитрым прищуром, не давил, спокойно ждал, когда Петя будет уверен в них. Признание вышло простым, но душевным. В один из вечеров за просмотром сериала. Петя собрался с духом и признался, держа его за руку, некрепко, позволяя в любой момент уйти, но Влад остался.              Что-то в их жизни изменилось. Они точно так же виделись почти каждый день, но теперь между ними было больше заботы, той сокровенной близости, того греющего сердце тепла. Петя помнил каждый момент, любая деталь оставалась в сердце.              

***

             Квота на олимпиаду. Всего одна. Влад был рад за Петю, несомненно, хоть ему и было обидно, но рациональная его часть, та, что он показывал так редко, всё прекрасно понимала. Он недостаточно хорош. Недостаточно старался. Недостаточно стабилен, техничен. Недостаточно идеален. Всё, к чему он так стремился, разрушилось, а винить мог исключительно себя за слабость, за слабохарактерность. На тренировках загонял себя пуще прежнего, ловя обеспокоенные взгляды тренера, Пети, других, но искусно избегал этой темы, оставался таким же весёлым, энергичным. Едва можно было заметить изменения: Влад мог просто выбиться из разговора, задумавшись о чём-то. В моменты уединения с лица пропадала та яркая, беззаботная улыбка, а глаза переставали гореть обжигающем пламенем.              Встречи с Петей сократились. Олимпийский сезон, чемпионат России, квалификация в Пекине, много работы, тренировок, учёба в университете, — всё это выматывало, но единственным островком спокойствия становились долгие объятия Влада, его лёгкие поцелуи в макушку, поддерживающие слова, восхищённый взгляд. Без этого он бы давно перестал чувствовать себя человеком, стал бы роботом, одиноким, методично выполняющим свои задачи без расслабления и покоя.              Осознание, что что-то не так, пришло поздно. После Милана, блестящей победы в Челябинске. Влад сидел на трибунах опустевший арены, смотрел в пустоту, ни улыбки, ничего, словно он был не здесь. Петя оказался замеченным сразу, и на лице вновь заиграла улыбка, тихий смешок эхом разнёсся в пространстве. Всего на долю секунды Петя увидел другого человека, и это мгновение встревожило разум.              Наутро Влад был привычно весел, поражение, казалось, не сильно сказалось на нём. Он вновь шутил, много смеялся, записывал глупые видео, фоткался, подолгу рассматривая кадры и выбирая самый лучший.              

***

             Посредственность, которой просто повезло разок выиграть чемпионат. Ни четверной аксель, ни любой другой прыжок казались ничего не значащими. У него нет ни катания, ни скольжения, ни экспрессии. Все баллы просто завышены.              Наблюдая за проезжающими полосками света в ночи, Влад пришёл к мысли, что он не понимал ничего. Ради чего он этим всем занимался? Ради чего он вообще существует? Идеалы, от которых с каждым разом он становился всё дальше, болезненно напоминали о себе в каждой мелочи.              Зеркало, стоящее на столе, в порыве злости сметённое, осколками лежало на полу. Ладони саднило от впившихся до кровавых следов ногтей. Кому сегодня он только ни нагрубил, его раздражал каждый шорох, голова раскалывалась от боли. Желанная тишина давила куда сильнее, она оголяла мысли, выпускала всех его демонов, все страхи, что глубоко спрятаны под маской.              В голове вновь звучала пластинка, заедающая, меняющая скорость, местами повреждённая, но так ясно напоминающая: а что дальше? Какое будущее? Очередной откат от мечты о несбывшемся идеале, к которому он разок приблизился и потерял всё.              Приливы мотивации и энергии всё чаще сменялись мыслями о собственной никчёмности, бессилии. Днём он всегда говорил, что всего можно добиться трудом, и даже такое отвратительное состояние возможно исправить. Вечером — что пробив окончательное дно, можно просто прекратить всё, он всегда может просто и быстро закончить. Всего несколько секунд до потери сознания, всего минуты до падения давления, всего три минуты до критических потерь. Возможно, боль была бы не такой сильной, а шанс остановить начатое крайне мал.              Наутро от каждой такой мысли не оставалось и следа, они исчезали на время, накрывая цунами по ночам, в одиночестве, когда никто не видел ни заплаканных глаз, ни отчаянной попытки унять дрожь, ни сбитого дыхания. А самое главное — никто не увидел его мыслей, порой страшных, но манящих с каждым разом всё больше.              Казалось, что-то хорошее удерживало его на какое-то время, мотивировало работать, но пошатнуть это состояние оказалось просто. Просто не задалась тренировка. Просто устал от людей. Просто давила ответственность. Просто перестал чувствовать. Просто не видел смысла жить.              

***

             Петя хотел поговорить, но каждую его попытку Влад избегал, переключался на что-то другое, отмахивался чем-то обыденным. Но всё чаще он молчал, задумывался, на катке отъезжал в самый дальний угол, предпочитая побыть в одиночестве. Улыбка всё та же, но теперь неприятным комом осела с пониманием: это просто рефлекс, привычка. Владу всегда весело. Даже когда было дерьмово, он посмеялся и не проронил ни слезы, ни слова. Петя пытался показать, что с ним необязательно быть только весёлым, можно и погрустить, злиться, не в шутку, а искренне. Искренность. Вот, что перестал ощущать Петя.              Он понял, что Влад никогда не говорит о своих чувствах, о проблемах, предпочитает делать всё сам. Разобьётся, но и слова не вымолвит. Порой мог вспылить, стоило коснуться темы его состояния.              «Всё нормально, Петь».              Но Петя, наученный горьким опытом, уже понимал, ничего нормальным не было. Влад улыбался, а где-то в глубине спрятал все свои секреты, остервенело защищая эту тайну от самого близкого человека.              Влад ненавидел себя за то, что не добился высот, опускал руки, не мог вытеснить из сердца зависть, постоянные сравнения себя с кем-то. Ты не лучший, значит никто и ничто. Неудачник. Уставший. Без надежды выйти из этого состояния. Без желания продолжать хоть что-то. Что ни день, то автопилот. Всё больше ссор с Петей, с тренером, с родителями, — всеми. Каждый чего-то ждал, требовал, хотел, а Влад просто желал перестать существовать, перестать чувствовать груз ответственности, перестать просыпаться со слабой надеждой, которая вечером испарится, оставив его наедине с пустотой, сидевшей в углу, шепчущей самые отвратительные слова.              «Ты не любишь, ты только завидуешь».              «Неудачник».              

***

      Каждое касание для Влада становилось невыносимым, он чувствовал раздражение, желание отгородиться стенами, почувствовать не тепло рук, а холод, пронизывающий, удушающий, но приносящий покой. Он впервые разозлился на Петю, говорил сдавленно, удерживая свой пыл, что с громким треском вырывался наружу.              — Влад, я не хочу давить, но не могу видеть тебя таким, — Петя нервно сглатывает, обхватывая его лицо руками и заставляя взглянуть в глаза. — Ты с каждым днём гаснешь и всё больше притворяешься клоуном. Думаешь, никто не заметит? Думаешь, я поверю, что ты просто зацепился за дверную ручку часами, просто подкосилась нога на тренировке, просто всю ночь смотрел сериалы, а не плакал?              Влад глазами бегал по чужому лицу. Да, чужому. Сколько бы ни пытался, не мог позволить приблизиться, дарил в ответ заботу, но не себя. А как это сделать, если не знаешь, где именно ты. Утром с энергией? Вечером с мыслями о самом простом выходе, избавлении от всего?              В глазах скапливалась предательская влага, он ненавидел плакать, показывать слабину, объяснять причину, о которой он сам не мог догадаться. Сил не хватило, чтобы спрятаться от внимательных взглядов. Он чувствовал себя голым, ещё немного, и Петя увидел бы его не весёлым, не добрым, а пустым, погрязшим в одержимости своими амбициями, никчёмным и не желающим открывать глаза по утрам от осознания, что жизнь идёт, а он хотел остановиться.              Принимать такую искреннюю любовь, заботу он не мог. Не достоин, не заслужил. Как бы он ни восхищался Петей, чёртов голос в голове шептал, что он посредственность, ведь даже и приблизиться не может. Бесхарактерная тряпка.              — Петя, я устал, ничего не хочу, не могу ни принять твою любовь, ни подарить тебе свою. Просто хочу побыть хоть немного один, — Влад опустил взгляд, тихо всхлипывая, в голосе только усталость, непонимание.              Петя молчал, по его щекам тоже текли слёзы, чувство вины съедало его. Он не хотел отпускать человека напротив, сколько бы тот ни брыкался, ни кричал. Он знал, если отпустит, больше не увидит, не встретит, не обнимет.              — Останься… — Петя умолял, заключая его в объятия.              Но Влад ушёл. На рассвете. Не попрощавшись, оставляя только горечь от невозможности спасти, невозможности любить, невозможности поговорить.