Станция назначения

— Гэгэ, ты проснулся!… кошмар, снова?       Голос Сань Лана звучал глухо, словно через толщу воды. Тёплые пальцы гладили его по взмокшему лбу, убирали прилипшие пряди. Се Лянь лежал, боясь открыть глаза. Тело было ватным, чужим, слишком тяжёлым и непослушным, словно вынутый из воды лист. В ноздрях ещё стоял запах метро — металлическая пыль, холодный сквозняк, кислый воздух после прохода поезда. «Снова, — эхом отдалось в сознании. — Сань Лан сказал «снова»? Это не впервые, когда я– когда вот так–?» — К-который час? — Собственный голос охрип, будто он кричал во сне. Или не во сне. — Ещё очень рано, гэгэ. Три двадцать. Спи.       Три двадцать. Он проспал не больше полутора часов. И то — утро только начиналось. Но дежавю сдавило виски ледяным обручем. Он это уже переживал. Всё из этого.       Се Лянь резко сел на кровати. Вестибулярный аппарат протестовал — голова продолжала ехать вперёд, поддаваясь инерции. Се Лянь смахнул первый рвотный позыв, обхватывая голову руками: сжав пальцами виски — чтобы хоть как-то остудить, и царапая корни волос — чтобы привести себя в чувства — привычка.       Одеяло сбилось, и холод моментально лизнул оголённые плечо и ключицы — он спал в одежде, что выцепил перед принятием душа из их общей стопки на стуле. Размер подходил, да и сосед против не был... даже сейчас Хуа Чэн смотрел обеспокоенно, оттягивая край отяжелевшей от пота футболки и размахивая им, помогая охладиться.       В комнате висел густой сумрак, прорезанный полоской света из приоткрытой двери ванной. Лампа там не горела — лишь слабый свет ночника, оставленного на тумбочке. — Тише-тише, — Сань Лан попытался притянуть его обратно. — Это был просто дурной сон. Ты дома. В безопасности. — Сон… — повторил Се Лянь. Язык еле ворочался. — Белая… м-маска. Пальцы… — Он сглотнул, приподнимая руку, показывая на своё плечо — без единого касания, потому что чужие пальцы на плече ощущались слишком отчётливо, до сих пор. Пять захватов, когтистых, нечеловечески сильных. Он чувствовал это даже сейчас. Чувствовал и боялся, что эти пальцы пересекутся с его собственными, снова. — Мет-тро, мужчина в маске... преследовал... И гл-лаза. К-Красные... — Се Лянь не давал себе отчёт в том, что и сколько он говорил. Он просто говорил. Тому, кому мог. А мог ли? А если это ещё один сон? Сон во сне? А что, если–? — Гэгэ, ты не был в метро, — мягко, но твёрдо произнёс Сань Лан. — Выходные, помнишь? И отдых перед семестром. Мы проводим их дома.       Се Лянь замер. Сердце пропустило удар. Он судорожно обшарил постель, ища новую сумку. Её не было. Рядом лежала только старая, вытертая по швам, — та самая, которую Сань Лан хотел заменить. — День рождения… подарок… — прошептал он. — Подарок? — Сань Лан нахмурился, потом его лицо просветлело пониманием, смешанным со знакомой горечью. — Ах, это… Гэгэ, я... Я знаю, что день рождения у тебя ещё только через неделю, я ни за что не забыл бы, и честно, я всё думал и думал о том, что можно было бы тебе подарить и поэтому... я не удержался и уже купил тебе кое-что. Надеюсь, ты не против?       Внутри всё оборвалось. Не было. Ни дня рождения. Ни новой сумки. Ни забытых таблеток. Мир качнулся, теряя очертания.       Се Лянь прижал ладонь ко рту, подавляя второй рвотный позыв. В метро он чувствовал запах собственного пота и страха. Слышал стук колёс далёкого транспорта, на поверхности. Видел мелькание огней освещения, убегающих в черноту…       А теперь он в постели. И ничего этого не случилось.       Или случилось, но не с ним нынешним? Или случилось когда-то? А может, это случится сегодня вечером? Завтра–? — Снова кошмар, — прошептал Сань Лан, его рука легла на спину Се Ляня, поглаживая кругами. — Ты дрожишь. — Сань Лан… — голос был тонким, как волос. — Какой сегодня день? Какое число? — Четверг. Восьмое июля. Ты работал вчера над статьёй и лёг поздно. Простудился немного, если я прав...       Заметил. Хуа Чэн всегда замечает мельчайшие детали, особенно если это касалось его сожителя — Се Лянь списывал это на совместное проживание и то, что если вы живёте вместе, вы поневоле будете касаться жизней друг друга.       Се Лянь смотрел на соседа и едва мог сформировать мысль — для вопроса или чего-либо ещё. Он не помнил ничего в нормальном понимании. Его память была похожа на разбитое зеркало. Осколки: метро, новая сумка, забытые таблетки, преследователь… И другой осколок — реальность Сань Лана: четверг, простуда, старая сумка в углу. Оба осколка одинаково яркие. — Таблетки… — выдохнул Се Лянь и дёрнулся, пытаясь встать. Ноги запутались в одеяле, он едва не упал. — Забыл, я– мне нужно– нужно принять сейчас– — Тише, тише. — Сань Лан стремительно обхватил его со спины, не давая упасть с кровати, прижал к своей груди. — Таблетки обычно в сумке, да Если ты их не вытаскивал, они всё ещё там. Мне принести?       Принести ли. Значит, Сань Лан понимает, где лекарства. Значит, в этой реальности не было никакой новой сумки.       Се Лянь задышал часто-часто, словно загнанный зверёк. Его колотило, несмотря на жар чужого тела. Реалистично. Слишком реалистично. Такой детальный, многослойный кошмар не мог быть простой игрой подсознания. Там были мелкие подробности — проводные наушники, забытый телефон, урчание голодного желудка в перерыве между лекциями. Он прожил целый день в том сне. Ужас целого дня. — Сань Лан… — он вцепился в рукав футболки. — Ты веришь м-мне? Что я– что... я-я не схожу с ума? Что просто... сны?       Пауза. Совсем крошечная. Но такая гулкая в ночной тишине. Хуа Чэн смягчился в лице, чуть поворачивая их на крае кровати, чтобы встретиться с Се Лянем взглядом. — Я никогда не видел тебя в таком состоянии, гэгэ, но это не значит, что я отвернусь от тебя. Я верю, что ты видишь что-то очень страшное. И я рядом, чтобы ты не боялся. Буду рядом, потому что каждому нужен человек, на которого можно положиться. И я был был бы рад, если этим человеком для тебя… мн… стал… я?       Обнадёживающий ответ. Осторожный. С вопросом, на который Се Лянь не мог ответить — он даже не осознавал, что это вопрос. Так слышат люди, чьё восприятие реальности дало трещину. И Се Лянь думал — а если Сань Лан, его Сань Лан, понимал, что происходит с Се Лянем? Несложно теперь сложить два и два и понять, что было во сне. А что, если это какая-то глупая жалость или– или это очередной сон во сне и тогда–       Хуа Чэн — его единственная опора, но даже он теперь не мог быть в ней уверен. И это одиночество было хуже любой пытки. — Свет, — внезапно потребовал Се Лянь. — Включи везде свет. Прошу.       Щелчок выключателя — комната утонула в жёлтом абажурном сиянии. Никакого мужчины в углу. Никакой маски. Только книги, недопитый чай, их совместные вещи. Уютная, любовно оберегаемая скорлупка. Но обои на доли секунды показались ему размытыми, словно смотришь сквозь слёзы или грязное стекло.       Сань Лан вернулся к кровати, налил воды из графина, подал баночку таблеток — захватил по пути из кухни через коридор — и внимательно наблюдал. Се Лянь не сказал и слова против — молча встряхнул, открыл крышечку, набрал воды в рот, чуть наклонив голову назад, положил за зубы две таблетки и сделал глоток, перед этим окончательно запрокинув голову.       Горьковатый комок проходит по пищеводу. Лекарства от галлюцинаций, паранойи и замещения воспоминаний. «А что, если пора идти к врачу и сменить таблетки? А что, если новые таблетки не помогут? А что, если–» — Гэгэ, — Сань Лан сел прямо на пол у его ног, взял ледяные ладони в свои и принялся согревать дыханием, не сводя с него пристальных тёмных глаз. — Посмотри на меня, хорошо? Сейчас ты здесь. Сейчас ты со мной. Всё остальное — подождёт. Если там что-то было, оно осталось там. Я никого не пущу к тебе. Обещаю.       Забота, такая настоящая, такая бесконечная… От неё щипало в носу. И в глазах, снова. Се Лянь слабо улыбнулся в ответ. Но где-то на периферии сознания, в самом дальнем углу комнаты, куда не доставал абажурный свет, ему почудилось движение. Словно узкая белая полоска сместилась в тени и исчезла, моргнув алыми точками.       Он не сказал об этом Сань Лану — замер, сжимая пальцы того, пока считал до десяти. Потом снова посмотрел в ту сторону, сглатывая вязкую слюну... Никого. — Давай я приготовлю тебе сладкий чай, тебе нужно что-то тёплое. — Нарушил молчание Сань Лан, нежно гладя его костяшки. И смотрел так же. Нежнее, чем следовало бы простому сожителю, приятелю, другу, кому бы то ни было. — Сладкий? — Переспросил Се Лянь, кусая губу. — Сладкий. Хочешь? Сладкий-сладкий? — Эта улыбка... успокаивала. Всегда успокаивала.       Се Лянь молча кивнул в ответ. Судорожное подёргивание головой — сдерживал влагу, желающую сорваться с глаз. — Тогда чай. И посижу с тобой до рассвета. И побудем дома, я отпрошусь с работы. Ты тоже не ходи сегодня никуда. — Не ходи никуда… — эхом отозвался Се Лянь. Знакомый сценарий. В том дне он тоже не планировал остаться дома, но осознал, что опаздывает и всё-таки выбежал прочь. — Сань Лан, если я засну сейчас… я снова окажусь... там? — Не окажешься. — В интонации Сань Лана прорезалась стальная уверенность, та самая, за которой он прятал собственный страх. — Я не дам тебе уйти туда одному. Я посторожу твой сон, гэгэ. Положись на меня.       Се Лянь откинулся на подушки. Тело всё ещё звенело от недавнего напряжения. Он закрыл глаза — и перед внутренним взором уже встало лицо в маске. И в этот раз гораздо ближе, чётче. И маска больше не была просто белой. На ней проступили едва заметные линии — точно трещинки, повторяющие узор человеческой улыбки. «Этот день ещё не закончился. Он только начнётся.» — Пронеслась мысль, пока сознание затягивало в поверхностную дрёму. Он некрепко сжал руку Сань Лана — единственный якорь между явью и кошмаром, который примерял на себя оба обличья.

***

      День рождения пришёл через неделю — удивительно солнечный даже для глубокого июля. Солнце било в окна почти издевательски ярко, высвечивая каждую пылинку в воздухе, каждую линию замысловатого узора потолка, который Се Лянь изучал бессонными ночами.       Сань Лан вручил подарок за завтраком. Улыбался довольно, по-кошачьи щурясь, явно гордый собой, хотя и переминающийся с ноги на ногу от предвкушения. Коробка, перевязанная алым шнуром — его любимый цвет, его неизменная привязанность к красному.       Се Лянь знал, что там внутри, ещё до того, как развязал бант. «Спокойно, Се Лянь. Это может быть утюг. Или чайник. Что угодно, но не обязательно–»       Новая сумка. Мягкая чёрная кожа, серебристая фурнитура, именно того кроя, который он когда-то мимолётом похвалил в витрине — кажется, полгода назад? Сань Лан запомнил. Сань Лан всегда всё помнил.       У Се Ляня было объяснение этого совпадения, но его мозг прекращал состыковывать нервные импульсы и склонял в сторону другой версии — вещий сон. Отвратительное положение. — Нравится? — спросил он, заглядывая в лицо.       Се Лянь смотрел на сумку и чувствовал, как желудок скручивает в тугой ледяной ком. Точь-в-точь. Та самая. До последней строчки, до серебристой молнии, до едва уловимого запаха новой кожи. И это можно было бы объяснить тем, что его разум дал сбой, вновь замещая воспоминания, чтобы их уложить, но зачем? Зачем оправдывать эти события, конда стадия отрицания прошла? — Очень... — выдавил он, и губы послушались с трудом. Не смог выдавить ни «красиво», ни чего-либо ещё. — Спасибо, Сань Лан.       Он улыбнулся. Потому что нужно было улыбнуться. Потому что Сань Лан так старался, и признаться сейчас — «…я видел эту сумку в кошмаре, где меня преследовал человек в маске и я забыл таблетки в своей старой и…» — означало окончательно подтвердить то, чего Се Лянь боялся больше всего: он теряет рассудок, и Сань Лан однажды устанет это терпеть.       Но вечером, когда Сань Лан уснул, Се Лянь вытащил сумку из коробки и долго вертел в руках. Та самая. Или очень похожая. Может, у него действительно ложное узнавание — парамнезия, знакомый термин из медицинских брошюр? А может, он действительно слишком много думает о дурости — своей и той, что его «своё» выдаёт? Мозг подгоняет реальность под воспоминание о сне, хотя сумка просто похожа? Какая морока.       Он положил сумку на стул, напротив кровати, и пролежал без сна до рассвета, глядя, как она темнеет в предутреннем сумраке безмолвным предвестником.

***

      Неделя до нового семестра прошла в режиме медленного самоуничтожения.       Се Лянь пытался рассуждать логически, честно, он пытался.       У него диагностированное расстройство. Склонность к параноидальному поиску знаков и закономерностей — часть клинической картины, его терапевт говорил об этом не раз, спокойно и методично. Мозг выискивает паттерны в случайностях. Подаренная сумка такой же модели — банальное совпадение. Сань Лан мог увидеть её в витрине, вспомнить его старую, истрепавшуюся, вспомнить, что его дорогому гэгэ понравилась похожая — это логично, это нормально, это не вещее знамение. Но здесь же расцветала и другая мысль, пока ещё тихая, вкрадчивая, звучащая собственным голосом откуда-то из затылка: «А если нет? Если ты видел грядущее? Если ты проверишь — и всё случится так, как в том сне? Метро, одиночество, маска...»       Он проверял. Каждый вечер перебирал детали сна, словно гадательные кости. Забытые таблетки. Опаздываешь. Бежишь. На остановке белый отблеск. В метро — фигура в конце тоннеля. Красные капилляры в прорезях маски. «Просто не пойду на лекции в этот день, — решил он в одну из ночей, когда до начала семестра оставалось три дня. — Останусь дома. Приму таблетки заранее. Потом положу их в обе сумки. Даже если пойду — не опоздаю. Просто пережду, и наваждение разрушится.»       Сань Лан заметил его состояние. Конечно, заметил — он всегда замечал. — Гэгэ, ты опять не спишь. Третью ночь. Я волнуюсь. — Я сплю, — соврал Се Лянь, глядя в потолок. Хуа Чэн вздохнул и лёг прямо напротив, смотря в его приоткрытые глаза. — Ты дрожишь. И под глазами синяки, как будто ты не спал неделю. — Тёплая ладонь легла на его лоб, проверяя температуру. — Может, сходим к твоему доктору? Внепланово. Я могу подождать в коридоре, если можно. Хочешь, я позвоню? Тебя примут? — Нет. — Се Лянь, пожалуй, ответил слишком резко, потому что Сань Лан отдёрнул руку. — Прости... Не сейчас. Я просто... перенервничал перед семестром. Это пройдёт.       Сань Лан долго смотрел на него в полумраке. Его глаза, его прекрасная гетерохромия, видимая даже в темноте, блестела непроницаемо, как чёрный агат и дымчатый кварц. Се Лянь отвёл взгляд. — Ты знаешь, что можешь рассказать мне всё, правда? — Сказал он наконец. — Что угодно. Я не сочту это бредом, гэгэ, обещаю. «Не сочту бредом... Значит, он уже думал обо всём в таком ключе. Значит, он уже сформировал мнение о моей ситуации и...»       Се Лянь закрыл глаза, притворяясь спящим. Притворялся долго, пока дыхание Сань Лана не стало ровным и глубоким, как его собственное.       Се Лянь придвинулся к нему, деля одеяло.

***

      Первый день семестра наступил неизбежно, как восход солнца, как смена караула, как всё, на что невозможно повлиять.       Се Лянь продержался почти до утра. Он сидел в гостиной при включённом свете, сжимая в руке баночку с таблетками. Не спать — самое надёжное. Если он не спит — он контролирует реальность. Если он не спит, он не увидит новых снов, не перемешает их с явью. Если он не спит...       Он заснул под утро. Просто провалился, выключился, как перегоревшая лампочка. Организм взял своё, предательски, так же неизбежно.       Ему снилась станция метро. И человек в маске стоял ближе, чем прежде. Он не двигался, просто смотрел. По маске расползались трещины, всё дальше и глубже, словно по фарфору, из них сочилось что-то тёмное, густое, как старая кровь. — Ты же знаешь, что будешь здесь, — произнёс голос без выражения. — И я буду здесь. Для тебя.       Он не просыпался, пока Сань Лан не потряс его за плечо: — Гэгэ! Уже девять. Ты проспал будильники. Первая пара через сорок минут, так что…       Девять.       Сорок минут.       Се Лянь подскочил, когда сердце рухнуло в пятки и затем взлетело к горлу. Сознание плыло от недосыпа, перед глазами двоилось. Комната качалась, как палуба. Как мог, он схватил одежду, натянул, побежал в прихожую. Сань Лан что-то говорил про завтрак, про «Давай я пойду к первой с тобой?», но он уже не слушал.       Старая сумка висела на крючке. Новая стояла на тумбочке, та самая, чёрная кожа, серебристая фурнитура.       Таблетки лежали в старой. Лежали, несмотря на то, что он выпил норму и положил их в новую — приснилось, вновь интегрируя в реальность.       Пальцы замерли в сантиметре от неё. Разум завопил: «Возьми! Возьми таблетки! Проверь! Возьми старую сумку!»       Но Се Лянь помнил вкус таблеток на языке. Он был уверен, что уже пил их, что Сань Лан приносил ему стакан воды и…       Тело двигалось само, на автопилоте, ведомое паникой и опозданием и чудовищной, свинцовой усталостью. Он прощупал проездной в кармане, схватил новую сумку — ту самую — и выбежал за дверь, забыв даже проверить, закрылась ли она до конца — «Сань Лан прикроет, обязательно».

***

      Дежавю настигло его не сразу.       Сначала были просто утренние улицы, припорошённые дорожной пылью. Солнце, слишком яркое и плоское. Автобус, скрипнувший тормозами. Ступеньки. Промельк знакомой рекламы за окном.       Потом — на периферии сознания, где-то слева — белый отблеск.       Се Лянь дёрнулся, обернулся. За окном автобуса мелькали деревья, машины, прохожие. Никакой белой маски. Только женщина с коляской, только школьник в белой шапке. «Показалось.» — Конечно, показалось. Он не спал, он на взводе, его мозг ищет угрозу там, где её нет.       Он потянулся за телефоном — и похолодел. Телефона в новой сумке не было. Как и кошелька. Как, он уже понимал, и таблеток.       Сценарий повторялся с чудовищной, издевательской точностью. Лекции, которые он едва слышал, потому что в голове билась единственная мысль: «Таблетки. Забыл. Как во сне. Как во сне. КАК ВО СНЕ».       Голод, который он игнорировал. Перерыв, в который он подтвердил пропажу.       Игнорировать мысль. Весь оставшийся день. Заглушить плеером и наушниками — благо, те были во втором кармане, с проездным. Выйти из здания.       Белый отблеск где-то на периферии взгляда.       Вот теперь это не был мираж.       Он стоял у края остановки, метрах в двадцати. Человек в длинном светлое пальто — или оно было таким же белым? или это игра света? — и в белой, гладкой маске без черт, без прорезей для рта, только два чёрных провала для глаз. И красные капилляры, в ярости змеящиеся от зрачков к краям, словно кто-то налил крови в белок.       Се Лянь побежал.       Он не помнил, как добрался до метро. Ноги несли сами по ступеням вниз, дыхание рвалось из груди, когда он проскользил по гладким углам, едва не падая дважды к ряду, наушники выпали и болтались, хлестая по коленям штекером и тихо пища мелодию. Поворот, очередные ступени вниз — быстрее, быстрее — табличка, плывущая в тумане периферийного зрения.       Вагон. Двери закрылись. Выдох.       За стеклом, на платформе, медленно, очень медленно поднялась белая рука и помахала ему — всего один взмах, почти нежный. И маска дрогнула. Трещины расползлись от левого глаза вниз, к несуществующему рту.

« Ты пришёл »

      Се Лянь закричал. Или нет — он не услышал собственного крика. Просто лёгкие сжались, горло перехватило ледяной рукой, и он вылетел на следующей станции, не дожидаясь, пока поезд остановится полностью, протаранил плечом кого-то на платформе и побежал по тоннельному переходу.       Он был единственным, кто вышел на этой станции.       Шаг.       Ещё один.       Тяжёлое, до боли знакомое касание к плечу.       Он обернулся.       Перед ним стоял мужчина. Никакой маски — просто лицо, обычное лицо, уставшее, с лёгкой небритостью, в очках. Мужчина отшатнулся, увидев выражение лица Се Ляня: — Эй, ты в порядке? Чуть не сбил меня... — Простите, — прохрипел Се Лянь. — П-простите, я...       Он огляделся. Переход метро. Люди. Спешащая толпа. Рекламные щиты. Всё обыденно, всё нормально. «Нет никого. Лянь, ты, кажется–...»       А потом он повернул голову вправо.       В самом конце перехода, там, где горела тусклая лампа и сгущалась темнота у входа в служебное помещение, стояла фигура. Белая маска. Красные, живые, смотрящие прямо в него глаза.       Фигура не приближалась — она просто была, неподвижная, как восковая кукла. И всё же Се Лянь чувствовал, чувствовал каждой клеткой, что расстояние между ними сокращается. Или это тоннель сжимается? Или это воздух густеет? Поэтому стало тяжелее дышать?       Паническая атака накатила волной — не постепенно, а разом, как цунами, как бетонной плитой по грудной клетке. Сердце забилось с перебоями, то замирая на долю секунды, то пускаясь вскачь. Пальцы онемели, ноги подкосились, перед глазами поплыли чёрные и белые пятна. — Уйди, сгинь! Прочь, прочь! — его собственный голос донёсся будто со стороны, сорванный, тонкий, детский. В ушах звенело, разрезая виски на мелкие частицы и разрывая ушные раковины в клочья. Громко. Не слышно. Не видно. Больно.       Он попятился. Краем глаза заметил, как находящиеся рядом люди оборачиваются. Кто-то достаёт телефон. Кто-то окликает. Фигура в маске делает шаг — или ему кажется? — и мир вокруг сворачивается в тугую спираль из света, темноты и рези в глазах — слёзы всё собирались.       Последняя связная мысль была тиха: «Он говорил — не ходи никуда. Он говорил — побудем дома. Ты не послушал».       А потом голос. — Гэгэ!       Знакомый до дрожи, падающий сверху, словно сквозь воду, словно сквозь километры ваты. Сань Лан звал его по имени — или это снова галлюцинация, часть панической атаки, то, что ему хочется услышать, пока колени подламываются и бетонный пол летит навстречу лицу?       Белое.       Вспышка.       Тишина.       Так... легко.