NOC♰URNE

Мок-донг, Сеул

2019 г.

15:20

Вторник

      Средняя школа Чхончжи теснилась среди индустриальных многоэтажек в округе Янчхон-гу, также известном как центр образования. Только кончился шестой экстра-класс по литературе, и школьники покидали здание небольшими группами или поодиночке, как Чон Хаын. Её маленькая, худая фигура постепенно удалялась от ворот по зелёной аллее: она раскачивала рукой портфель, который болтался вдоль ноги, словно маятник. Тёмные, почти чёрные карие глаза смотрели перед собой на асфальтированную поверхность дороги, медленно покрывающуюся маленькими пятнами от моросящего дождя. Хаын подняла голову, резко качая ей, чтобы смахнуть слишком длинную чёлку со лба.       — Ох, погода портится, чёрт, — её шаг ускорился, синяя плиссированная юбка подпрыгивала чуть выше колен, когда Хаын приближалась к остановке.       Автобус уже ждал её; он был почти полупустой, ведь большинство школьников уехало после пятого урока. Хаын заняла своё любимое место в самом дальнем ряду, прижимая сумку к груди. Её тёмно-синий пиджак с золотыми пуговицами слегка намок, как и белая рубашка под ним. Но на лице всё равно осталась лёгкая улыбка, отражающая усталость после долгого учебного дня и также радость от возвращения домой. Автобус тронулся с места, и Хаын вспомнила, что забыла в спешке оплатить проезд. Она торопливо достала проездной и спустилась к терминалу, прикладывая карту. Пока проходила оплата, она осматривала салон. На передних местах сидели бабушки, которым тяжело идти далеко от выхода; чуть дальше от них — пара молодых людей и ещё один школьник, сидящий в другом углу от Хаын.       Девочка вернулась, по пути поймав на себе взгляд того школьника. Она видела его несколько раз в коридорах, но имени не знала. Хаын не была особо общительной, скорее… мечтательной. Вечно летала в облаках, жила в своём мире, где ей было максимально комфортно. Чон потянулась к заднему карману портфеля, вынимая телефон и наушники. Пролистала весь плейлист, включая что-то меланхоличное, будто саундтрек к окружающей её действительности.       Была поздняя осень. Вечерело, включались фонари, освещая столбами света капли дождя, спускающиеся с неба. Улицы Сеула пролетали одна за другой, постепенно стекло начало отражать лицо Хаын, сиденья автобуса, жёлтое освещение и спину того школьника. Смотреть было уже не на что, поэтому девочка отвернулась, зевая и прикрывая глаза на пару минут. Ехать предстояло ещё долго, и к её сожалению, дом находился на окраине жилого района.       В мыслях возникали образы того, как она будет делать уроки, затем поужинает, возможно, поиграет в приставку или прочтёт новую книгу по уфологии. Завтра всё повторится, как и каждый день до этого. Но её всегда устраивала такая жизнь: размеренная, спланированная, имеющая чёткое представление о следующем шаге. Неизменная.       А затем что-то вытянуло её из грёз — глаза резко распахнулись, из горла вырвался хриплый, сдавленный вздох, словно она только что всплыла на поверхность после долгого ныряния. Пассажир на соседнем сиденье громко закашлял, и Хаын дёрнулась, окончательно возвращаясь в реальность. Она выпрямилась, осматривая салон беглым взглядом, и заметила пожилую женщину, которая только что зашла в автобус. Та заняла место возле дверей, на несколько рядов дальше от девочки. Старушка выглядела больной — осунувшееся, покрытое глубокими морщинами лицо было повёрнуто прямо в сторону Хаын, её глаза, мутные и слишком внимательные, казались двумя тёмными точками на бледной маске. Многослойная зимняя одежда была дырявой и источала тяжёлый, приторный запах старого тела, дешёвого табака и сырости. Запах этот вскоре добрался до ноздрей Хаын, отчего она перестала сверлить бабушку глазами и отвернулась, надеясь, что та потеряет интерес. Но старуха, в свою очередь, не планировала прекращать глядеть на неё. С каждой минутой это становилось всё очевиднее.       Остановка за остановкой автобус пустел. Сначала вышла парочка, затем другие пожилые люди, потом — тот школьник. Всё это время бабка не сводила с Хаын взгляда — не мигала, не отводила глаз. Девочка пыталась избегать его любыми способами: пряталась за портфель, уткнулась в телефон, листая ленту без всякого смысла. Но холодное, липкое ощущение чужого присутствия не исчезало. Ей казалось, что старуха не дышит, что её грудная клетка не поднимается. Или это у Хаын уже развивалась паранойя, как она сама размышляла, вцепившись в экран телефона? Соцсети не могли отвлечь её от навязчивого желания проверить: смотрит ли та ещё? Она бегло глянула в ту сторону. Смотрела. Всё тем же взглядом. Пустым. Тяжёлым. Неподвижным, как у восковой фигуры. Единственным звуком, кроме шума дороги, был её надсадный, хриплый кашель — сухой, глубокий, словно из самого нутра. Хаын снова отвернулась к окну, чувствуя, как по спине пробегает холодок. «Она просто больная и старая, — убеждала она себя. — Успокойся. Она тебя не укусит. Челюстей-то уже нет…»       Девочка тихо усмехнулась собственной шутке, но смех вышел натянутым и слишком нервным. Она слегка расслабилась, откинувшись на спинку сиденья — всё-таки взгляд у бабки был воистину жутким. И он не отпускал её. Хаын снова съёжилась, мысленно приближая свою остановку, будто это могло заставить автобус ехать быстрее. Наконец на табло мелькнуло знакомое название. Она резво спрыгнула с места, подхватывая портфель и не утруждая себя поправлением юбки. По пути к дверям старалась смотреть в пол, хотя периферией видела следящие за ней глаза. Хаын встала спиной к старухе, обхватывая мокрыми и холодными пальцами перила.       Машина начала тормозить, и Хаын уже расслабленно выдохнула, когда ощутила усиливающийся запах. Он окутывал её, словно зловонное облако — тяжёлый, сладковато-гнилостный, от которого в носу защипало, а горло начало першить. Девочка медленно повернула голову и встретилась взглядом со старухой, которая стояла прямо за её спиной. По коже снова пробежали мурашки — холодные, колючие, будто по ней провели льдом. Вблизи старуха выглядела ещё более неестественной: её лицо было похоже на восковую маску, натянутую на череп, а глаза — мутные, стеклянные — практически не моргали. Это было словно смотреть на куклу, обтянутую старой кожей и одетую в тряпьё, чтобы она отдалённо напоминала человека.       Двери открылись, и Хаын почти бежала от остановки, не оглядываясь. Её ботинки шлёпали по лужам, разнося брызги на белые гольфы. Сердце колотилось где-то в горле, чёрные волосы из высоко заплетённого хвоста хлыстали по щекам, оставляя мокрые полосы. Хаын за пять минут добралась до дома, открывая калитку и тут же с силой, грохотом захлопнула, отчего щеколда лязгнула по металлу. Она влетела в дом, запирая дверь на замок и только тогда смогла выдохнуть. Хаын не особо понимала, что это было. Но это кончилось. Она была в безопасности.       Мама встретила её с половником в руках у порога. Женщина нахмурилась, рассматривая внешний вид дочери и замечая её дрожь, тяжёлое дыхание и потерянный взгляд. В прихожей пахло жареным луком и чем-то тёплым, домашним — так сильно контрастирующим с тем, что Хаын чувствовала внутри.       — Всё хорошо? Ты бледная, замёрзла? Надо было зонтик брать и погоду смотреть, — обеспокоенно говорила она, уходя на кухню, а Хаын шла следом. Голос мамы звучал приглушённо, будто сквозь вату.       — Я просто устала, — бросила она на ходу, поднимаясь по лестнице в свою комнату.              Ступеньки скрипели под ногами, и каждый звук казался слишком громким.       Несколько часов Хаын потратила на домашнее задание, поужинала, затем вернулась к подготовке к занятиям. Но концентрироваться не получалось. Перед глазами всплывал образ бабки, её запах, глаза. Тяжёлый, приторный запах старого тела, казалось, въелся в одежду и волосы. Что-то ужасно пугало девочку во всём этом, хотя старуха давно осталась позади.       Хаын никак не могла сосредоточиться на чтении, мысли постоянно сбивались, возвращая её в тот автобус. Строки учебника расплывались, буквы превращались в серые пятна. Даже звук дождя не успокаивал её, как обычно: он казался назойливым, монотонным, словно кто-то царапал стекло. Затем дверь комнаты открыла мама. Она первым делом заметила бардак на столе дочери, которого обычно нет.       — Хаын, выброси мусор, заодно со своего стола соберёшь. Возьми зонт только…       Девочка кивнула, отодвигая стул, и тяжело поднялась. Ноги были будто ватными, а в груди всё ещё сидел холодный комок. Она заполнила мусорный пакет, обулась, взяла зонт и вышла на крыльцо. Ливень не прекращался и навряд ли закончится до утра. Ветер бросал капли в лицо, и они казались ледяными. Она раскрыла зонт, спускаясь по ступеням к воротам, открыла их и выглянула. Свет фонарей едва освещал улицу, иногда фары проезжающих машин также ловили редко проходящих по тротуару людей. Всё вокруг казалось серым, размытым, будто она смотрела сквозь мокрое стекло. Хаын обошла дом, переступая через лужи мутной воды и грязи. Мусорный бак стоял впритык к забору. Девочка подошла, открыла люк и кинула пакет. Грохот показался оглушительным в тишине ночи. Почему-то она дрожала всем своим телом, но не от холода или дождя. Ей было ужасно страшно. Необъяснимо.       Она сделала глубокий вдох, когда оборачивалась и возвращалась по своим же следам. Воздух был сырым и тяжёлым, пахло мокрой землёй и гниющими листьями. А затем услышала шум, будто кто-то тащит огромный мешок по дороге. Кряхтение и кашель. Сухой, надрывный, идущий из самого нутра. Она резко обернулась, всматриваясь в тьму между мусорным баком и забором соседнего дома. Так долго смотрела, что её сапоги начали медленно тонуть в грязи.       Затем всё затихло, будто замерло, а дождь словно начал идти быстрее. Хаын в панике развернулась и резко встретилась лицом к лицу с той старухой. Она стояла в полуметре от неё. И улыбалась. Её кожа вокруг глаз обвисла и потемнела, улыбка была неестественной, словно она подражала человеческой. Глаза — пустые, мутные, как у мёртвой рыбы. Казалось, она не моргала. Хаын медленно отступила назад, ударяясь спиной в забор. Зонтик выпал с её рук прямо в лужу грязи. Холодная вода тут же начала заливать её ноги, но она не чувствовала ничего, кроме ледяного ужаса.       «Мне же не мерещится? Это… это та бабка…»       Она не сводила взгляд со старухи и почти не моргала. А та продолжала стоять. Совершенно неподвижно, словно статуя, которую кто-то забыл в дождь.       — Вам… помочь? — тихо спросила Хаын, её голос дрожал и выдавал страх.       Бабка открыла рот, и слова полились оттуда сами собой; она почти не шевелила губами и оставалась неподвижной.       — Нунк эруци, ад тэ вэнио… Нунк эруци, ад тэ вэнио…       Она повторяла эту фразу, делая шаг к девочке и хватая её за руку. Хватка была ледяной, липкой, словно старуха только что вытащила руку из болота. Пальцы впились в нежную детскую кожу. Хаын вскрикнула и попыталась вырваться. Хватка была очень крепкая, ощущение мерзкое. Девочка затряслась, дёргая руку на себя, и побежала за угол к воротам, бросив зонт лежать в луже. Она не чувствовала ног, только пульсирующий страх в груди. Она не помнила, как закрыла дверь и в истерике кинулась к маме. Хаын рассказывала ей всё, что было, а женщина стояла в шоке и слушала, едва успевая что-либо понимать. Единственное, что она видела и в чём была уверена, — её дочь до смерти напугана.       — Так, успокойся. Я попрошу твоего отца проверить двор, а ты иди в комнату, умойся, ложись спать…       Когда Хаын поднялась, она ещё долго рыдала в подушку, прежде чем пошла в душ. Горячая вода обжигала кожу, но не могла смыть холод, въевшийся внутрь. Там, сидя под струёй горячей воды, её взгляд уставился в одну точку перед собой. А большой палец вычерчивал отметину из пальцев, которую оставила ей старуха. Багровый след не исчезал, и казалось, что он пульсирует в такт сердцу.       Это был очень длинный день. И такая же бесконечная предстояла ночь. Девочка ворочалась, пытаясь найти себе место на кровати, пытаясь забыться во сне — но веки не слипались, а тело казалось чужим, будто налитым свинцом. Всё, что крутилось у неё в мыслях, — это те слова. На неизвестном языке. Пока она их помнила, Хаын достала телефон с зарядки и забила перевод по памяти.       Фраза была на латыни: «Нунк эруци, ад тэ вэнио» и переводилась как «Ныне к тебе приду, ползучая тварь».       Девочка сглотнула ком в горле, застрявший там ещё с момента, как она вышла из ванной. В горле саднило, будто она проглотила осколки стекла. Капли дождя барабанили по стёклам, заглушая все остальные звуки — но даже сквозь их монотонный шум ей чудился тот самый сухой, надрывный кашель. Хаын зажмурилась. Страх не давал ей уснуть до рассвета, а затем её сознание провалилось во тьму от истощения. Без снов, без облегчения — просто пустота.

Среда

      Будильник был благополучно забыт; Хаын встала после четвёртого звонка от отца, возмущённого, что его дочь проспала занятия. Она ощущала себя всё ещё будто во сне — голова была тяжёлой, мысли путались, и каждое движение давалось с трудом. Делала всё на автомате: одевалась, ела завтрак, вышла к остановке, ехала в автобусе. Окружающий мир был покрыт дымной плёнкой, высвечен и ощущался как нечто нереальное. Люди казались размытыми тенями, звуки доносились приглушённо, словно сквозь толщу воды.       В школе ей пришлось писать объяснительную за опоздание на два урока, и в наказание ей назначили отработки вместо экстра-классов. Хаын едва могла строить диалоги — язык заплетался, и она слышала собственный голос со стороны, будто чужой. Во время чтения буквы расплывались на строках, и она видела ту самую фразу везде: в каждой книге и тетради. Нунк эруци, ад тэ вэнио… Слова пульсировали на страницах, складывались в узоры на доске, проступали на руках одноклассников.       Глаза слипались, она буквально спала на ходу. Не слушала учителей, которые давали ей замечания, и друзей, беспокоящихся о её состоянии. Их голоса доносились издалека, будто кто-то говорил под водой. На уроке физкультуры Хаын уснула в раздевалке. И ей снилось место, объятое пламенем и ужасом, болью и страданиями. Она чувствовала жар, обжигающий кожу, слышала крики, которые не могла различить. Костлявые руки тянули к ней свои когти, и чей-то кашель приближался с каждым стуком сердца. Он становился громче, ближе, словно кто-то стоял прямо за её спиной.       Она проснулась в холодном поту, заперлась в туалете и, рыдая, смывала водой сон, который был больше похож на адский кошмар. Вода была ледяной, ощущение чужого прикосновения на шее преследовало её везде. Оставшиеся уроки Хаын решила пропустить. Без объяснений она вернулась домой, написав родителям о своём состоянии. Пусть они займутся этим, всё-таки Хаын — их дочь. Они должны были что-то сделать.       Новая попытка выспаться привела к провалу. Всё было настолько плохо, что перед глазами всплывал образ бабки. Куда бы Хаын ни посмотрела — в каждом окне, на узорах в обоях, в экране телефона, даже в отражении зеркала — мерещилась эта улыбка. Морщинистое лицо со впалыми глазами. Она смотрела на себя в зеркало и видела, как её собственное лицо на мгновение становится чужим, покрывается морщинами, которых там быть не должно.       Чон гуглила любые способы защитить себя — она уже не знала, во что верила. Найдя несколько сайтов с советами, Хаын перепробовала все: сходила в церковную лавку, покупая там икону, распятие и несколько свечей. Она обошла весь дом со свечой и распятием, читая молитву и надеясь на что? Она сама не знала. Слова молитвы звучали неуверенно, но странное спокойствие разливалось в груди, пока она держала в руках крест.       В какой-то момент Хаын сдалась. Она залезла в мамину косметичку, найдя там её таблетки, которые ей прописывал врач от той же бессонницы. Только её маму мучили отнюдь не демоны в обличье бабки, а простые бытовые переживания. Девочка приняла одну или две, а через десять минут мир канул во тьму. Сон был без сновидений. Холодный и спасительный, но недолгий. В районе трёх часов утра с первого этажа послышался голос матери, зовущий её…

Четверг

      — Хаын!.. Хаын…       Отдалённый, отражающийся эхом от стен и достигающий слуха девочки. Голос звучал приглушённо — знакомый, но какой-то чужой, липкий. Она медленно села на кровати, растирая пальцами веки, которые ощущались тяжёлым грузом. Каждое движение давалось с трудом, словно тело не принадлежало ей. Её босые ноги коснулись прохладного пола — холод пробежал по ступням, заставляя вздрогнуть, но она, не задумываясь, встала, подошла к двери и опустила руку на ручку. Другой щёлкнула переключатель. Но свет не включился. За окном громыхнула молния — на мгновение комната осветилась белым, болезненным светом, обнажая тени в углах. Хаын раздражённо вздохнула: только этого ей не хватало. Снова вырубило пробки, такое уже бывало во время грозы. Обычно это чинил отец, Хаын было строго запрещено лазить в щиток.       — Мам, погоди, фонарик включу… — она вернулась к тумбе, поднимая телефон. Свет с экрана ударил ей в лицо, заставляя девочку сощуриться. Пальцы дрожали, и она не сразу попала в нужную точку.       Её пальцы скользили по экрану, механически набирая графический пароль. Когда глаза привыкли, она сначала увидела время: 3:15 ночи. За окном снова сверкнула молния, и на секунду показалось, что в углу комнаты кто-то стоит. А потом — уведомления от матери в их семейном чате: «Мы задержались у друзей до утра, из-за ливня опасно ехать. Будем к 10 часам, целую…». Экран снова погас. Хаын стояла посреди комнаты, освещаемая лишь периодическим сверканием молнии из окна. Её сердце билось где-то в горле, и она чувствовала, как холодный пот стекает по спине. Сон как рукой сняло. Сознание медленно возвращалось, пытаясь ответить на один-единственный вопрос:       Кто звал её тогда?       В груди разрасталась пустота, а по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с прохладой в комнате. В доме стало так тихо, как не было прежде. Тишина стала почти осязаемой — плотной, давящей на уши. Или это Хаын начала прислушиваться к любому звуку? Каждый скрип половицы, каждый шорох за окном казался ей шагом. Она замерла, вслушиваясь в темноту, и ей почудилось, что где-то внизу кто-то ходит — медленно, тяжело, волоча ноги. Она на цыпочках вернулась к двери и закрыла её на щеколду, стараясь не издавать ни звука. А сама залезла под одеяло с телефоном в руках, вжавшись в кровать, будто это могло её защитить. Каждую секунду она боялась услышать родной голос, зовущий с первого этажа. Или что-то похуже.       Действие таблеток дало о себе знать, и она вновь вырубилась, проспав до рассвета. Дождь уже кончился, во дворе щебетали птицы. Хаын открыла глаза и первым делом увидела солнечных зайчиков, танцующих на стене. Тёплый свет разливался по комнате, и на мгновение ей показалось, что прошлая ночь была просто кошмаром. Она потянулась, её тело всё ещё болело из-за скрюченной позы, в которой она уснула, но на душе было спокойно, несмотря на события ночью. Тишина в доме больше не казалась угрожающей — она была просто тишиной. Новый день означал, что у неё было время решить свои проблемы. Как минимум она выспалась и ей не снилась чертовщина, как в прошлые разы.       Хаын проверила свет, щёлкнув пальцами по лампе, — он всё ещё не работал. На часах показывало 9:20. Значит, родители могли уже вернуться. И стоило Хаын с энтузиазмом прыгнуть в свои тапки, издавая лёгкий топот, как с первого этажа послышалось:       — Хаын, мы вернулись! Иди завтракать!       Голос был тёплым, родным, совсем как всегда. Никакой фальши. С одной стороны, девочка морально готовилась, что её будут ругать за прогулы, но с другой… Родители вернулись, и она была не одна. Хаын резво отперла дверь, распахивая её настежь и делая шаг за порог комнаты со словами:       — Мама, что на завтр…       Она не смогла закончить фразу, ведь её горло внезапно сжалось под натиском грубых морщинистых пальцев, а острые когти впились в кожу, оставляя глубокие кровавые следы. Воздух перекрыло мгновенно, и она не могла ни вздохнуть, ни закричать. В лёгких жгло, а перед глазами поплыли чёрные пятна. Карие глаза распахнулись, зрачки увеличились, рот открылся в немом крике. Перед ней стояла старуха.       Её лицо больше не пыталось казаться человеческим. Кожа обвисла, покрылась гнойными язвами, из которых сочилась тёмная, густая жидкость. Глаза — чёрные, блестящие, как кукольные, — смотрели прямо в душу, не мигая, не отражая света. Улыбка растянулась до ушей, обнажая ряд сгнивших, чёрных зубов. Из её пасти разило гнилью — запах разложения ударил в ноздри, отчего к горлу подкатила тошнота.       Старуха открыла рот шире, и из него вырвалась чёрная, дымная оболочка. Она клубилась, словно живая, и с каждой секундой становилась плотнее, тяжелее. В мгновение ока она ворвалась прямо в горло Хаын. Девочка почувствовала, как что-то холодное и липкое заполняет её изнутри, проникает в лёгкие, в кровь, вытесняя её саму.       Её тело начало трястись. Сначала мелко, потом сильнее — судороги прошли по рукам, ногам, спине. Глаза закатились, оставляя лишь белки. Пальцы скрючились, словно пытаясь ухватиться за воздух. В ушах завыл ледяной вой, от которого хотелось зажать уши, но руки не слушались. Она чувствовала, как её собственное тело перестало ей подчиняться.       Со стороны это выглядело иначе. В зеркале, висящем справа от неё, было видно, как Хаын оторвана от земли. Её ноги болтались в воздухе, а вокруг никого не было. Пустая комната, пустой коридор — только она одна, парящая в воздухе, дёргающаяся в конвульсиях. Её тело выгнулось дугой, спина прогнулась почти до хруста. Из горла вырывались хрипы, похожие на звериный рык. А затем — оглушительный треск ломающихся костей.       Она рухнула на пол, как тряпка — безвольная и сломленная. Тело ещё несколько секунд подёргивалось, словно добиваемое невидимыми ударами, а затем затихло. В комнате снова стало спокойно. Только солнечные зайчики продолжали танцевать на стене, как ни в чём не бывало.       Спустя два часа родители нашли её лежащей на полу без сознания. Когда они смогли привести её в чувства, девочка не смогла ничего вспомнить. Она смотрела на них пустым, ничего не выражающим взглядом, будто видела впервые. Её губы шевелились, но она не могла выдавить ни слова, а когда пыталась — с губ срывался лишь сухой, надрывный кашель.       Мать настояла, чтобы их дочь отлежалась в кровати, затем вызвала врача на дом проверить её состояние. Медики не сказали ничего путного — казалось, девочка в порядке, но её лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, а зрачки казались слишком большими для её бледного лица. Ей выписали постельный режим и таблетки, однако ничем так и не смогли объяснить, как ребёнок так быстро начал угасать.       А потом… всё стало куда страшнее, чем казалось.       В пятницу утром мать застала Хаын, сидящую на полу в одних только трусах и говорящую на неизвестном ей языке. Речь была быстрой, сбивчивой, словно она спорила с кем-то невидимым. Девочка раскачивалась вперёд-назад, её пальцы судорожно сжимали воздух.              Стоило женщине позвать или потормошить дочь, как та начала выть словно животное. Её тело выгибалось дугой, конечности тряслись в агонии, а из горла вырывались звуки, которые не могли принадлежать человеку. Врач снова вернулся в дом, провёл обследование, сделал укол и уложил Хаын на кровать. С его последнего визита внешний вид ребёнка значительно изменился: она выглядела более истощённой, чем в прошлый день. Кожа на её лице стала серой, а глаза словно потускнели, потеряли свой блеск. Чон Хаын забрали в больницу. К вечеру ей стало лучше, и родители решили забрать Хаын домой. Точного диагноза так и не дали, оснований оставлять девочку в больнице не было.       В ночь на субботу отец проснулся от шума в подвале. Он спустился с фонариком, ожидая увидеть грызуна, как тут часто бывало, но вместо этого… В углу на корточках к нему спиной сидела Хаын. Она была неестественно неподвижна, её плечи вздрагивали, будто она плакала, но издаваемые звуки были совершенно иными — сухими, щёлкающими. Сорочка была грязной, в некоторых местах рваной. Мужчина подошёл ближе, освещая то, что находилось рядом с Хаын. То, в чём она внимательно ковырялась, шепча себе под нос. Среди прочего мусора там лежали дохлые жуки, пауки и мотыльки, одного из которых Хаын пережёвывала своими зубами. Она делала это без отвращения — медленно, смакуя, будто это был самый вкусный ужин в её жизни.       Её отец всегда был глубоко верующим человеком, но он никогда не был готов увидеть, как его дочь ест насекомых, говоря на древнем языке. Окликнув её по имени, к нему повернулась не Хаын, а то, что сидело внутри. Чёрные глаза уставились на него, излучая ненависть — абсолютную, ледяную, нечеловеческую. Потрескавшиеся губы сомкнулись вокруг высохшего крыла мотылька, и она издала агрессивный рык, бросая в него жуков и на четвереньках убегая в другой угол.       В эту же ночь он вызвал священника. Точнее, нашёл его через знакомого, а тот уже в воскресенье пришёл в дом. Высокий пепельный блондин с проницательным, но добрым взглядом. Он был облачён в рясу, на груди висел деревянный небольшой крест. Он представился как Сон Минги. Долго времени не ждал, сразу же выслушал опасения отца и принял во внимание рациональный взгляд матери. Пройдя по дому, он практически сразу посмотрел на потолок, где прямо над ним всё затихло в комнате Хаын. Ни звука, ни шороха — только гнетущая, неестественная тишина, которая бывает только перед бурей. Минги поднялся туда, держа Библию у сердца, за его спиной ждали родители, а впереди оставалась одна преграда.       — Ждите здесь, я поговорю с ней, — затем его рука легла на ручку и повернула её, слегка толкая от себя. Дверь открылась с тихим скрипом, и в нос ударил запах сырости и гнили, смешанный с чем-то сладковатым.       В центре комнаты на полу сидела Хаын, лицом к нему, глаза закрыты, ресницы дрожат, губы не сомкнуты — она напевала что-то на латыни. Голос был низким, хриплым, идущим не из детского горла, а из самого нутра. Он заполнил комнату, обволакивая стены и воздух вокруг. Голос, который не принадлежал Хаын.       Священник уверенно вошёл, оставаясь в двух шагах от девочки, и та открыла один глаз — полностью чёрный. Без белка, без зрачка — просто бездна, смотрящая на него. Он всмотрелся: кожа была почти прозрачной, бледно-зелёной, и под ней отчётливо виднелись вены, капилляры, пульсирующие в неравномерном ритме. У Минги практически отпали сомнения. Ему оставалось только одно.       — Демон, назови имя своё… — в ответ — только улыбка, состоящая из зубов, покрытых коричневой крошкой от поедания насекомых. Минги опустился на колено, всматриваясь в лицо девочки. — Кому ты служишь?       — Твоей мамке… — прохрипела Хаын, скалясь на него, и затем раскатисто засмеялась. Смех был чужим, неестественным — механическим, лишённым тепла, словно кто-то научился смеяться по учебнику, но так и не понял, зачем это нужно. Мужчина поднялся, резко выходя из комнаты и захлопывая дверь за собой. Он спустился вниз по лестнице, родители спешили следом.       — Господин Сон, господин… Что нам делать?       Отчаянный тон отца заставил Минги повернуть голову вбок и сказать только одно:       — Я знаю, кто вам поможет, но это буду не я. К сожалению, я не обладаю… навыками и достаточной силой, чтобы изгнать то, что сидит в вашей дочери.       Он вышел за дверь, поправляя воротник рясы и поднимая взгляд на окна второго этажа. В одном из них мелькнула тень — слишком быстрая, чтобы быть человеческой.       — Не беспокойтесь, они помогут. Профи своего дела. Ждите завтра в любое время…       Никакой конкретики он так и не дал, ведь сам точно не знал, прочитают ли те или нет. Хотя Минги понимал, что это единственный шанс Чон Хаын вновь стать человеком. Солнце уже садилось за горизонт, отбрасывая длинные тени на землю. Где-то вдалеке снова начал накрапывать дождь.       Наступил понедельник — по всеобщему мнению, день тяжёлый. А в случае родителей Хаын — катастрофический. Они вошли в комнату дочери, чтобы проверить её состояние, а увидели ползающее по потолку существо, обтянутое кожей и отдалённо напоминающее их девочку. Конечности двигались неестественно, с хрустом. Мать выбежала с криками — все её прошлые сомнения развеялись словно пепел на ветру. Оба родителя теперь сидели на кухне и молились иконе, держа в руках распятия. Звуки топота и мерзкого хохота заполняли второй этаж, с каждым часом становясь всё более наглыми и уверенными.       В ворота кто-то постучал, а затем послышался короткий звонок в домофон. Отец подскочил, выбегая к забору и открывая его для двух молодых людей. Один был выше, блондин, улыбчивый, с миловидным лицом; рядом, чуть ниже ростом, стоял мрачноватый тип в плаще. Первый заговорил — и на удивление его голос значительно отличался от внешности: низкий, глубокий тембр, который даже слегка успокаивал.       — Здравствуйте, мы из агентства «Сонная лощина». Вас о нас предупреждали?       Отец встал в ступор, почёсывая лысеющий затылок, и медленно кивнул.       — Священник говорил, что придут… профи, — на последнем слове он вновь осмотрел их с лёгким скептицизмом. Они же сами были ещё детьми. — Это точно вы? Мы представляли вас старше…       — Да, всё верно, это мы. Меня зовут Ли Феликс, а это Ли Минхо, — он обвёл себя и парня рядом пальцем, ухмыляясь, а потом улыбка спала, и рука замахала, что-то отрицая. — Но мы не братья…       Мрачный тип рядом глубоко вздохнул, косо глядя сначала на Феликса, затем на отца семейства, выглядывающую за его спиной заплаканную мать. Его взгляд скользнул по их дрожащим рукам, по иконе на стене, по запаху страха, пропитавшему дом. И наконец — поднялся к окнам второго этажа, откуда на него смотрела тощая девочка лет одиннадцати. Её лицо выражало отвержение и ярость. Она не отрывалась от него, и даже сквозь стекло чувствовалась глубокая, ледяная ненависть. Минхо подвинулся к напарнику, шепча на ухо:       — Заканчивай уже с актёрской визиткой. У нас есть работка, — его голос был спокоен, но в нём едва виднелся надвигающийся азарт. — И сотри с лица улыбку. У них ребёнок одержим, а ты готов фейерверки запускать…       Реакцией Феликса было возмущённое фырканье, но губы всё же дрогнули и вернулись в спокойное положение. А Минхо протянул руку, пожимая её отцу, и сразу же шагнул мимо, направляясь внутрь дома.       — Зовите меня Рино, и я тот самый профи, — он сбросил плащ на стул, будто находился у себя дома, закатал рукава, обнажая татуировки. — В отличие от старпёров из СКП, мы не будем тратить время на болтовню — сначала изгоним гада, а потом можно и кофе попить.       Его глаза блеснули в полутьме лестницы, куда он уже начал подниматься, а на губах едва дрогнула ухмылка предвкушения.       — Так что начинайте варить…