Нечестные зелья 2.

Я мерил шагами безупречно чистую кухню Пэнси, чувствуя себя аврором на задании, который напрочь забыл план перехвата. В правой руке — стакан с огневиски семидесятилетней выдержки. В голове — кудрявая катастрофа невыносимого масштаба. — Сядь, Малфой, ты протираешь мне итальянский паркет, — лениво протянула Пэнси, выдыхая струйку дыма в сторону раскрытого окна. — Твои страдания начинают утомлять. — Я не страдаю, Пэнс, — выплюнул я, разворачиваясь. От резкого движения виски плеснулся на стенку стакана. — Я нахожусь в одном шаге от того, чтобы разрушить свою блестящую карьеру из-за женщины, которая носит обувь на плоской подошве. Салазар, это же просто смешно! Агрессивный глоток обжег горло, но даже близко не смог перебить пожар, сжирающий изнутри. — Ты не понимаешь глубины моего падения, — я оперся обеими руками о кухонный остров и наклонился вперед. — Она не женщина, Пэнси. Она — ходячая поправка к министерскому уставу. Она застегивает свои жуткие шерстяные кардиганы под самое горло, словно готовится к осаде! Сегодня на слушании она отчитывала Кингсли. Кингсли, Мерлин его дери! Стояла там: спина прямая, глаза мечут молнии, держит весь зал одним взмахом руки... А я сидел напротив, кивал с умным видом, а сам думал только о том, с каким треском отлетят эти чертовы пуговицы, если я прижму её к стене прямо в зале заседаний. Я шумно выдохнул и потер переносицу. — Меня буквально трясет от её гребаной идеальности. От того, как она зажимает себя в тиски. Она хочет всё контролировать, а я... я хочу стать тем, рядом с кем она наконец-то сдастся. Хочу загнать её в угол, залезть руками под этот уродливый свитер и увидеть, как её аналитический мозг закоротит. Хочу, чтобы она задыхалась, срывалась... и чтобы единственным, за что она могла бы цепляться в этот момент, был я. Я горько, зло усмехнулся: — Но вместо этого Драко Малфой ведет себя как пубертатный пуффендуец. Я боюсь подойти к ней ближе, чем диктует протокол, потому что вместо того, чтобы прижать её к себе, я начинаю докапываться до её почерка в отчетах. Это диагноз. Пэнси затушила сигарету с таким выражением лица, будто я только что признался, что коллекционирую садовых гномов. — Знаешь, Драко, вы с ней два сапога пара. Ты — высокомерный собственник с комплексом бога, а она — святоша, которая до обморока боится собственных инстинктов. Как хорошо, что в этой комнате есть я — человек без моральных ограничений. Она грациозно соскользнула с барного стула, подошла к одному из шкафчиков и достала небольшую шкатулку. — Через неделю у нас будет девичник. Грейнджер, естественно, почтит нас своим присутствием, будет пить эльфийское по капле и следить, чтобы мы не нарушили правила пожарной безопасности. Я саркастично выгнул бровь: — И что? Какой план, Пэнси? Мне заказать гигантский торт и выпрыгнуть из него? Я не танцую. Прости. — Заткнись и смотри, — она закатила глаза и отщелкнула замок шкатулки. Внутри, на черном бархате, лежали крошечные флаконы с густой, перламутрово-белой жидкостью. — Помнишь то лето в Италии, после окончания школы? Когда мы от скуки скупили половину флорентийского черного рынка и баловались тем зельем? Ну, тем самым, после которого Забини три дня не выходил из спальни, бормоча что-то невнятное? Мой взгляд намертво приклеился к стеклу. Я медленно, очень медленно кивнул. — Помню. Незаконная, нестабильная дрянь. — О, это не просто дрянь, Драко. Это ювелирная работа, — губы Пэнси растянулись в хитрой ухмылке. — Обычные афродизиаки показывают то, что на поверхности. А эта штука... она работает как отмычка для подсознания. Вытаскивает наружу того, кого ты отчаянно, до кровавых мозолей на мозгах пытаешься не хотеть. Мое сердце пропустило удар, а затем забилось так тяжело, что отдалось в ушах. — То есть... — мой голос сел, став тихим шепотом. — То есть, если наша железная леди Грейнджер где-то очень глубоко внутри действительно фантазирует о том, чтобы ты испортил ее идеальную прическу, зелье сорвет все её ментальные щиты. Она увидит сон. Грязный, реальный, будоражащий. И, вспоминая главный побочный эффект... — Эффект парной связи, — закончил я за нее. Пальцы так крепко сжали стакан, что костяшки побелели. — Я увижу его тоже. — Десять очков Слизерину, — Пэнси небрежно захлопнула шкатулку. — Когда вы оба проснетесь, у неё больше не будет возможности делать вид, что ты — просто по ошибке зашел в Министерство. Я саркастично выгнул бровь, разрушая её идиллию. — Пэнси, ты упускаешь одну крошечную, но фатальную деталь. Это Грейнджер. Она не пьет подозрительные нелегальные субстанции из шкатулок. Она сначала запросит сертификат, потом проведет анализ, а затем сдаст нас обоих аврорам за хранение контрабанды. С чего ты взяла, что она вообще к этому притронется? Пэнси снисходительно поцокала языком, словно разговаривала с очень медлительным троллем. — О, мой дорогой, наивный Драко. Ты так зациклился на застегнутых пуговицах, что забыл, как работает её мозг. Я не буду умолять её выпить ради веселья. Я брошу ей вызов — расскажу, как именно работает это зелье, и пошлю ей свой фирменный взгляд, словно точно знаю, чьё имя оно вытащит из её головы. Наша девочка выпьет его из чистого научного упрямства. Я смотрел на Паркинсон, впитывая весь масштаб её манипулятивного, подлого плана. Это было незаконно. За это нас обоих могли с позором вышвырнуть из Министерства. Это было безупречно. Уголок моих губ медленно пополз вверх. Я потянулся за бутылкой, чтобы плеснуть себе еще. — Паркинсон, — я поднял стакан, салютуя ей. — Напомни мне на Рождество подарить тебе небольшую европейскую страну. Разумеется, если всё пройдет так, как мы рассчитываем.

***

Наблюдать за Грейнджер на этой неделе — это изощренный, многоуровневый вид мазохизма. Сегодня утром Грейнджер уронила перо. И следующие двенадцать минут я думал не о международных соглашениях, а о том, как изгибалось её запястье, когда она за ним потянулась. Двенадцать минут. Раньше за это время я успевал разрушить репутацию парочки политических оппонентов. Вечером Пэнси прислала мне записку самолетиком: «Всё готово. Пятница, 22:00. Ложись спать вовремя, Спящая Красавица. П.» Я сжег записку инсендио без палочки, просто от нервов. Если Грейнджер не выпьет это зелье, я сам подолью ей Амортенцию в тыквенный сок и сдамся аврорам. Терять уже нечего.

***

Девичник Уизли в самом разгаре. Я лежу в своей огромной, пустой кровати, пялюсь в темный потолок и чувствую себя абсолютным кретином. Что, если Пэнси ошиблась? Что, если Грейнджер выпьет эту перламутровую дрянь и увидит во сне Поттера с его дурацкими очками? Или, Салазар спаси, кого-то из этих министерских клерков с зарплатой в три галлеона? Если я засну и меня затянет в чужой сон, где она стонет под Рональдом Уизли, клянусь, я завтра же утром сотру себе память и куплю билет до Аргентины. Я зажмурился. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Ну же, Грейнджер. Выпей это. Потеряй лицо хотя бы на одну ночь. Щелчок. Сны под этим зельем обрушиваются на тебя, как товарный поезд. Переход не был плавным. Меня просто швырнуло в эту реальность с такой силой, что выбило воздух из легких. Никакого тумана, никаких размытых красок, как в обычных снах. Всё было пугающе, гипертрофированно четким. Запах книжной пыли, древесины и этот сводящий с ума аромат ромашки с чем-то острым, электрическим. Я стоял в тени ее кабинета. Рукава моей белой рубашки были закатаны до локтей, воротник расстегнут. И я увидел ее. Грейнджер стояла, вжавшись спиной в стеллаж. На ней была та самая строгая министерская юбка и блузка, застегнутая на все пуговицы, но ее глаза... Салазар, ее глаза. В них не было ни грамма гриффиндорской спеси. Только темные, расширенные от паники и невероятного голода зрачки. Она смотрела на меня так, словно я был единственным источником кислорода в этой комнате. Меня накрыло волной эйфории — закружилась голова. Она хочет этого. Так же сильно, до черной пелены перед глазами, как и я. Не помню, как подошел к ней. Но в следующую секунду уже стоял вплотную, чувствуя жар, исходящий от ее тела. Я поднял руку, чувствуя, как дрожат мои собственные пальцы от переизбытка адреналина, и коснулся ее шеи. Кожа была горячей, влажной, а пульс под моим большим пальцем бился в сумасшедшем, рваном ритме. — Наконец-то, — выдохнул я. Голос звучал хрипло, незнакомо, словно я не говорил несколько лет. Она не отстранилась. И это стало спусковым крючком. Ее руки метнулись к моей груди, скомкали рубашку. Она шагнула вперед, впечатываясь в меня, утыкаясь лбом прямо мне в ключицу с таким отчаянным стоном, что у меня сорвало все тормоза. Я обхватил ее, вжимая в стеллаж своими бедрами так жестко, что с полок посыпались какие-то свитки. Мне было плевать. Я хотел добраться до неё настоящей. Мои пальцы скользнули к ее воротнику. Легкий щелчок пуговиц. Я развел ткань в стороны, обнажая горячую кожу, и прижался к ней губами. Холодный металл фамильного перстня мазнул по ее шее, и Грейнджер судорожно выдохнула, прогибаясь мне навстречу. Она попыталась обхватить меня, но я перехватил оба ее запястья одной рукой — такие тонкие, хрупкие — и жестко пригвоздил их к полке над ее головой. — Не спеши, — выдохнул я ей прямо в приоткрытые губы. Я поцеловал ее. Это не было нежно. Это был захват территории. Мой язык смял ее губы, врываясь внутрь, пробуя на вкус медь, соль и чистую панику от того, что мы творим. Она застонала в поцелуй, ее тело забилось в моих руках, натягиваясь, как струна. Я не стал тратить время на прелюдии, потому что мы оба сгорели бы дотла еще до начала. Свободная рука скользнула под юбку, срывая белье, раздвигая бедра. Я толкнулся в нее сразу, на всю глубину, до упора, выбивая крик. Ощущение было таким оглушительным, таким влажным и обжигающе-тесным, что у меня перед глазами вспыхнули белые искры. Я замер на секунду, тяжело дыша, зарываясь лицом в ее спутанные кудри. Она сжимала меня изнутри так сильно, словно хотела присвоить себе. Я начал двигаться. Жестко, глубоко, задавая рваный ритм. С каждым моим толчком она билась спиной о стеллаж, и этот звук сводил меня с ума. Я хотел, чтобы она чувствовала меня даже сквозь сон, чувствовала мою силу в этот момент. — Смотри на меня, Грейнджер, — хрипло попросил я, отрываясь от ее губ. Мой голос дрогнул от сдерживаемого напряжения. Она с трудом разлепила веки. В глазах — неприкрытое наслаждение. Железная леди Министерства разлеталась на куски, подаваясь бедрами навстречу каждому моему движению. — Драко... — всхлипнула она. То, как мое имя сорвалось с ее губ, стало для меня концом. Она содрогнулась в оргазме, сжимая меня изнутри так невыносимо сладко, что мой собственный рассудок рухнул в бездну. Я с рычанием толкнулся в нее последний раз, изливаясь с такой силой, словно отдавал ей вместе с этим всю свою жизнь. Мы замерли. Я тяжело осел, наваливаясь на нее всем телом, прижимая к книгам. Её сердце колотилось в мою грудь, как сумасшедшее. Она попыталась свести колени, одернуть скомканную блузку — снова пробуя вернуться в режим «Грейнджер-которая-держит-лицо». Я перехватил ее ладонь, переплетая наши пальцы. — Грейнджер, — я уткнулся носом ей в висок, вдыхая запах ромашки и пота. Мой голос не слушался. — Ты можешь позволить себе хоть один вечер ничего не контролировать? Она выдохнула, роняя затылок на корешки книг, и обмякла. ЩЕЛЧОК. Я подскочил на кровати, жадно глотая воздух. Простыни сбились в ком. Сердце колотилось так, словно собиралось проломить ребра. Руки дрожали. Настоящей, физической дрожью. Я провел ладонью по лицу и внезапно, в пустой тишине спальни, рассмеялся. Сначала тихо, а потом во весь голос. Смех сумасшедшего, сорвавшего джекпот. Она видела меня! Зелье вытягивает только взаимное желание. Железная леди Грейнджер прячет под своими кардиганами абсолютно грязную, отчаянную тягу ко мне! Но смех затих так же быстро, как и начался. Откинувшись на подушки, я уставился в потолок. Взаимное желание — это факт. Но желание — это не готовность. Что, если утром она возненавидит меня за эту слабость? Что, если для неё всё это так и останется просто побочным эффектом незаконной контрабанды, грязным трюком Паркинсон, о котором нужно поскорее забыть? Что, если она проснется, возведет свои стены еще выше, и мы вернемся к холодным кивкам в коридорах? Меня болезненно скрутило от одной этой мысли. Я сел на краю кровати, тяжело опираясь локтями о колени. Нет. Больше никаких взглядов украдкой, никаких пряток по темным углам Министерства. Я вызвал домовика. — Кофе. Черный. И подготовь мою парадную мантию на следующую неделю. Темно-серую. Я докажу ей, что реальность лучше.

***

Я стоял перед дверью в ее кабинет целую минуту, пытаясь заставить свое сердце биться в нормальном, аристократичном ритме. Прошлая ночь... Салазар, прошлая ночь въелась мне под кожу. Мои пальцы до сих пор фантомно помнили её жар. Я толкнул дверь, входя без стука. Грейнджер сидела за столом. И, Мерлин всемогущий, она выглядела так, словно ее переехал Хогвартс-экспресс. Никакой собранности. Взгляд стеклянный, пялится в пергамент, но явно не видит там ни единой буквы. Работает. Я шагнул к столу и начал медленно, издевательски медленно стягивать свои черные перчатки из драконьей кожи. Палец за пальцем. Я знал, что она смотрит. Я чувствовал ее взгляд на своих руках так же отчетливо, как если бы она касалась меня. В голове мгновенно вспыхнула картинка из сна. Внизу живота сладко и тяжело потянуло. Мне стоило колоссальных усилий сохранить на лице выражение глубочайшей министерской скуки. Я небрежно швырнул перчатки поверх ее утреннего «Пророка» и навис над столом, опираясь костяшками о полированное дерево. Между нами осталось меньше фута. От нее пахло ромашкой, свежим пергаментом и чем-то неуловимо горячим. Меня накрыло такой волной желания вцепиться в ее глухой воротник, что свело челюсть. — Грейнджер, — мой голос прозвучал сухо, хотя внутри все скрутило узлом. — Почему ты смотришь на меня так, будто я только что расчленил кого-то прямо на твоем отчете? Она моргнула, словно выныривая из-под толщи воды. — Я... не выспалась, — выдавила она. О, я знаю, почему ты не выспалась, Грейнджер. Я брезгливо поморщился, стряхивая с себя оцепенение, и бросил перед ней пухлую синюю папку. Начал чеканить какую-то канцелярскую чушь про Отдел тайн и подписи. Слова сыпались из моего рта на автомате, потому что всё мое внимание сфокусировалось на одном: она не слушает. Ее невыносимо цепкий взгляд намертво приклеился к моей шее. Ровно к тому месту над воротником рубашки, куда она утыкалась во сне. Кожа начала гореть. Я специально чуть наклонил голову вбок, натягивая ткань галстука. Смотри. Вспоминай, как там было тепло. Я замолчал на полуслове. — Ты меня вообще слушаешь? — Нет. Слово повисло в воздухе. Звенящая, густая тишина. Мое сердце ухнуло куда-то в желудок. Она даже не попыталась солгать. Я медленно оперся бедром о край ее стола, скрещивая руки на груди. Железная Гермиона Грейнджер плавилась прямо на моих глазах, и её щеки стремительно заливал румянец. — Ты краснеешь? — спросил я, намеренно растягивая гласные. В моем голосе звучал неразбавленный яд обольщения. — Нет, — она схватила перо и начала судорожно вертеть его в пальцах. — В кабинете неисправны чары климата. Здесь невыносимо душно. Больше сдерживаться я не мог. Я наклонился так близко, что почти коснулся носом ее щеки. — Грейнджер, — почти промурлыкал я, наслаждаясь тем, как она вжимается в стул. — У тебя покраснели даже уши. И тут всё пошло не по плану. Она вдруг вскинула подбородок. Вместо того чтобы спрятаться, она подалась вперед, и между нашими лицами остались жалкие дюймы. — Зато у тебя, Малфой, — ее голос дрогнул, но внезапно стал пугающе низким, — зрачки расширены так, словно ты под Империусом. И душно здесь, кажется, не только мне. Я забыл, как дышать. Воздух будто испарился из легких. Мой хваленый слизеринский фасад дал трещину размером с Большой зал. Одно дело — дразнить её, зная, что она растеряна, и совершенно другое — получить такой удар под дых от женщины, которая минуту назад выглядела загнанной. Она моргнула, словно сама испугалась того, что только что сказала, и поспешно опустила глаза на документы. Я оттолкнулся от стола, рывком подхватив перчатки. Нужно было уходить немедленно, пока моё искрящее замыкание не переросло в катастрофу. — И почини климат, — хрипло бросил я через плечо, открывая дверь. — А то ты выглядишь так, будто у тебя лихорадка. Дверь за мной закрылась. Я прислонился спиной к холодной стене коридора, закрыл глаза и с шумом выдохнул сквозь стиснутые зубы. Одному Салазару известно, как теперь забыть этот сон.

***

Если бы в Хогвартсе давали баллы за психологическое давление, Слизерин выигрывал бы Кубок школы до конца времен. Я сижу напротив Грейнджер на еженедельном совещании и наслаждаюсь лучшим шоу в моей жизни. Она пытается докладывать о бюджете Отдела тайн. Ее голос, обычно звенящий уверенностью, сегодня подозрительно дрожит на гласных. Каждый раз, когда я просто меняю позу, закидывая ногу на ногу, или задумчиво провожу пальцем по нижней губе, она сбивается. Железная леди теряет мысль. Вчерашняя ночь... О, вчерашняя ночь была откровением. Зелье Пэнси закинуло нас в архив Министерства. Там было темно, пахло пергаментом и пылью, и Грейнджер запрыгнула на меня с такой отчаянной скоростью, словно я был последним спасательным кругом в океане. Она сама расстегнула мой ремень. Моя правильная, застегнутая на все пуговицы девочка стонала так громко, что тряслись стеллажи. А сейчас она сидит напротив меня, бледная, стиснув зубы, и старательно делает вид, что мы коллеги. — Мисс Грейнджер, — мой голос разрезает гул зала заседаний. Я подаюсь вперед, складывая руки домиком. — Мне кажется, вы упустили третий пункт в отчете. Позвольте взглянуть. Я встаю и подхожу к ней. Медленно. Слишком близко для деловой этики. Я наклоняюсь над ее креслом, опираясь одной рукой о спинку, а другой тянусь к пергаменту. Мое бедро почти касается ее плеча. Я чувствую, как она мгновенно каменеет. От нее пахнет ромашкой, чернилами и... сладкой, густой паникой. — Душно сегодня, не находите? — шепчу я ей на ухо, пока Кингсли отвлекся на кого-то в конце стола. Мой голос падает на бархатные частоты из наших снов. Я скашиваю глаза и с триумфом наблюдаю, как от воротника ее скучной серой блузки вверх по шее ползут предательские красные пятна. — Я... всё в порядке, Малфой, — выдавливает она, вжимаясь в спинку кресла, лишь бы увеличить дистанцию. — Рад слышать, — я забираю пергамент, позволяя своим пальцам на долю секунды, словно случайно, мазнуть по ее запястью. Она вздрагивает, как от удара током. Салазар, как же это восхитительно. Ночью она царапает мне спину, требуя еще, а днем боится посмотреть ниже узла моего галстука. Я возвращаюсь на свое место. Эта неделя определенно станет моей любимой.

***

Я проснулся от того, что вцепился в собственные простыни так сильно, что едва не порвал шелк. Грудь ходила ходуном. Сегодня она снилась мне в моем собственном кабинете в Мэноре. На моем тяжелом антикварном столе. Я помню вкус ее кожи, помню, как она выгибалась, когда я целовал внутреннюю сторону ее бедра, как ее пальцы путались в моих волосах, притягивая ближе. Это зелье — чистый наркотик. Оно стирает все границы. Во сне нет Министерства, нет ее проклятого комплекса отличницы и моей дурной репутации. Есть только мы и эта тяга, которую мы оба прятали. Я провел рукой по мокрому от пота лицу. Я хочу ее наяву. Хочу до ломоты в костях. Но то, как она мучается днем, пытаясь сохранить лицо... это слишком изысканное удовольствие, чтобы прервать его раньше времени.

***

Конец рабочего дня. Атриум пустеет. Я захожу в лифт на шестом уровне и вижу её. Она стоит в углу кабины, прижимая к груди пухлую синюю папку так крепко, будто это щит от непростительных проклятий. Под глазами залегли тени — зелье выматывает, забирая все силы на эти гиперреалистичные, изматывающие ночные марафоны. Решетка со звоном закрывается. Мы одни. Она упрямо смотрит на индикатор этажей, даже не повернув головы. Я стою у дверей, засунув руки в карманы брюк, и откровенно, беззастенчиво её рассматриваю. — Твоя аналитика по незаконным артефактам, Грейнджер, — лениво нарушаю я тишину кабины. — Это просто катастрофа. Она дергается. Папка едва не выпадает из её рук. — С ней всё в порядке, Малфой. Там безупречные расчеты. Я хмыкаю. Медленно вытаскиваю руки из карманов и делаю шаг к ней. — Ты пропустила целую секцию во втором приложении, — я делаю еще один шаг. Она вжимается спиной в золотистую панель лифта. Я останавливаюсь непозволительно близко. — Обычно ты отличаешься потрясающей... дотошностью. А на этой неделе ты какая-то вялая. Рассеянная. Выдыхаешься буквально на половине страницы. Она нервно выдыхает. — Я просто... перегружена. Мой отдел работает сверхурочно. — Правда? — я чуть склоняю голову набок, медленно поднимаю руку. Она замирает, перестав дышать. Но вместо того, чтобы коснуться её, я просто цепляю указательным и средним пальцами край синей папки, которую она прижимает к груди и слегка тяну документы на себя. Ей приходится сделать полшага мне навстречу, вплотную, просто чтобы не выпустить их из рук. — Ты выглядишь так, словно вообще не спишь, — мой голос падает на полтона. Я смотрю прямо в её глаза. — Растрачиваешь всю свою энергию на что-то... стороннее. На какие-то изматывающие ночные проекты. Не знаю, что за исследования ты там проводишь в темноте, Грейнджер, но они буквально высасывают из тебя все соки. Я чувствую, как её прошивает током. Она хочет отвести взгляд, но не может. В её глазах плещется хаос. Она сама себя загоняет в ловушку и наблюдать за этим — чистый восторг. Лифт звякает, останавливаясь на уровне атриума. Я выпускаю край её папки и отстраняюсь. Одергиваю манжеты рубашки, возвращая себе вид абсолютно скучающего министерского чиновника. — Хороших выходных, — бросаю я, выходя в холл. И, уже стоя снаружи, оборачиваюсь через плечо: — И ради Мерлина, постарайся сегодня поспать. На следующей неделе мне понадобится вся твоя выносливость. Двери закрываются, скрывая от меня её совершенно ошарашенное лицо. Я иду к каминам, с трудом сдерживая ухмылку. Пэнси сказала, что больше не вышлет ей ни одного флакона. Значит, сегодня зелья не будет. И этой ночью она не уснет уже по другой причине.

***

Свадьба года шумела, сверкала огнями и грозила пробить мне барабанные перепонки. Я стоял у колонны с бокалом эльфийского, которое даже не собирался пить, и сканировал толпу. Моя черная парадная мантия сидела на мне так преступно идеально, что пара кузин Уизли уже трижды подавились канапе, проходя мимо. Но меня интересовала только одна ведьма в этом зале. Я нашел ее у фуршетного стола. О, Салазар. Она выглядела восхитительно ужасно. Грейнджер функционировала на чистом механическом упрямстве. Четыре дня без зелья. Четыре дня ломки. Под глазами залегли тени, спина прямая, как струна, а бокал она сжимала так, словно планировала перерезать им горло первому, кто заговорит с ней о погоде. Не сказать, чтобы мне самому так уж хорошо жилось эти четыре дня без нашей дозы. Я спал по два часа, принимал ледяной душ до посинения кожи и едва не проклял половину стажеров Министерства за слишком громкое дыхание. Меня трясло от недостатка этих снов не меньше, чем её. Я собирался подойти к ней, но внезапно почувствовал, как по спине течет холодный, липкий пот. Настоящая, отвратительная паника. А вдруг она пошлет меня? Вдруг это сработало только в защищенном мире снов, а здесь, в свете люстр, среди её правильных друзей, я для нее снова просто Малфой с дурной репутацией? Я сделал глубокий вдох, сжимая бокал так сильно, что пальцы побелели. К черту. Пора заканчивать это шоу. Я отставил свое вино и неспешно направился к ней. — Ты выглядишь так, будто планируешь убить кого-то этим бокалом, Грейнджер, — протянул я, останавливаясь прямо за ее плечом. Она вздрогнула. Ее взгляд скользнул по моей мантии и панически метнулся к моим глазам. Она рефлекторно выпрямила спину, натягивая свою хваленую гриффиндорскую броню. — Просто наслаждаюсь вечером, Малфой, — проскрежетала она. — Размышляю о том, как быстро Нотт доведет Джинни до первого скандала. Я не стал с ней спорить. Я просто подошел вплотную, мягко забрал бокал из ее окоченевших пальцев, поставил его на поднос проходящего мимо домовика и взял ее за руку. — Идем. Она должна была вырваться. Но ее самоконтроль истончился до состояния папиросной бумаги. Я вывел ее с ярко освещенного пространства в полутень у края танцпола. И развернулся к ней. Моя левая рука легла ей на талию. Властно, по-хозяйски. Я потянул ее на себя, впечатывая в свою грудь — ни миллиметра пространства. Грейнджер судорожно втянула воздух. Я знал, что она сейчас чувствует: мой запах. Тот самый. Она опустила глаза, упрямо сверля взглядом узел моего галстука. — Дыши, Грейнджер, — негромко произнес я, склонив голову так, что мой подбородок коснулся ее виска. — Ты сейчас сломаешься пополам от напряжения. — Я в порядке, — скрипнула она. Мой большой палец начал невесомо, успокаивающе поглаживать шелк ее платья на талии. Я почувствовал, как этот микро-жест прошил ее насквозь. Она задрожала. — Посмотри на меня, — попросил я. Она отрицательно качнула головой. Я тяжело выдохнул, склонился еще ниже. Мои губы оказались в миллиметре от ее уха. Пришло время сбросить маски. — Грейнджер, — мой шепот обжег ее кожу. Тот самый тон. Те самые частоты. — Ты можешь позволить себе хоть один вечер ничего не контролировать? Я почувствовал, как замер каждый нерв в её теле. Глаза распахнулись. Она резко вскинула голову и посмотрела прямо на меня. Шок. Неверие. Ужас. Она наконец поняла. — О боже... — ее голос прозвучал как жалкий, сорванный хрип. — Откуда ты... Уголок моих губ медленно пополз вверх. — Паркинсон не рассказала тебе о главной побочке своей контрабанды? — мягко произнес я. Моя ладонь скользнула по ее спине вверх, к лопаткам. — Эти зелья работают как парная связь. Они вытягивают из подсознания объект желания, только если это желание... взаимно. У нее подкосились ноги. Я удержал ее, прижимая к себе. — Взаимно... — эхом повторила она. — Полностью, — подтвердил я. — И знаешь, Грейнджер? Наблюдать за тем, как ты последние недели пытаешься убедить себя, что это просто галлюцинации... это было жестоко. Но я точно знаю, чего ты хочешь на самом деле. И на этот раз мы обойдемся без зелий. Смесь шока, ярости и такого же огромного облегчения взорвалась на ее лице. Она открыла рот. Наверняка собиралась сказать, что я самонадеянный придурок. Но вместо этого она просто закрыла глаза, зарылась пальцами в ткань на моих плечах и, впервые за всю свою жизнь, позволила себе сдаться. Я не позволил ей сказать ни слова. Я даже не дал ей попрощаться с Уизли. Как только наши губы разомкнулись после того поцелуя на танцполе, я просто обхватил ее за талию, шагнул за анти-аппарационный барьер поместья и крутнулся на месте. Мы с оглушительным хлопком ввалились в прихожую моих апартаментов. Грейнджер тяжело привалилась к стене, судорожно хватая ртом воздух. Я щелчком пальцев запер дверь, наложил заглушающие чары. Моя парадная мантия полетела куда-то на пол. Никакого тумана. Никаких пыльных стеллажей. Мой холодный коридор и она — живая, настоящая. Я подошел к ней вплотную, упираясь руками в стену по обе стороны от ее головы. — Это не сон, Грейнджер, — мой голос был низким, хриплым от сдерживаемого все эти дни напряжения. — Никаких зелий. Никакого подсознания. Если ты сейчас скажешь мне остановиться, я открою эту дверь, и ты уйдешь. Она посмотрела на меня. В ее глазах не было ни капли сомнения. Только отчаянная потребность перестать наконец-то держать оборону. Она не стала ждать конца моей благородной речи про двери. Грейнджер просто схватила меня за лацканы рубашки и с силой впечатала спиной в противоположную стену, выбивая из меня удивленный хрип. — Хватит разговаривать, — выдохнула она, остервенело впиваясь в мои губы. Мои тормоза сорвало окончательно. Я подхватил ее под бедра, заставляя обхватить меня ногами, и понес в спальню. Она царапала мне шею, путалась в ткани моей рубашки, стараясь расстегнуть пуговицы. Мы рухнули на кровать. Я навис над ней, тяжело дыша, и на секунду замер. Мои темные шелковые простыни. Ее растрепанные кудри, разметавшиеся по подушке. Затуманенный взгляд. В реальности всё было в сотни раз острее. Я стянул с нее остатки платья, чувствуя каждую мурашку на ее коже, каждый судорожный вдох. Я целовал ее ключицы, спускаясь ниже, чувствуя, как она выгибается подо мной, как ее пальцы до боли впиваются в мои плечи. — Пожалуйста... — сорвалось с ее губ. Моя правильная Золотая Девочка умоляла меня. — Смотри на меня, — попросил я, перехватывая ее запястья и вжимая их в матрас. Она открыла глаза, влажные, потемневшие от желания. И я вошел в нее. Медленно, выбивая из нее весь воздух. Она была такой невыносимо горячей, что я стиснул челюсти, чтобы не сорваться прямо сейчас. — Вот так, — прошептал я хрипло, начиная двигаться. — Никакого контроля. Только я. Она не сдерживалась. В реальности она кричала громче, царапалась сильнее и отдавала себя с такой искренностью, что это ломало меня изнутри. Когда ее накрыло, она выкрикнула мое имя, сжимая меня изнутри. Я кончил вместе с ней, утыкаясь лицом в ее шею, чувствуя, как бьется ее пульс прямо под моими губами.

***

Солнечный свет пробивался сквозь тяжелые шторы, расчерчивая смятые темные простыни золотыми полосами. Я лежал на боку, подперев голову рукой, и молча смотрел на нее. Моя рука собственнически покоилась поперек ее талии, прижимая к себе. Она зашевелилась. Медленно открыла глаза, моргая от яркого света. Я почти физически услышал, как в ее голове с характерным скрипом закрутились бюрократические шестеренки, анализируя ситуацию. — Ты думаешь слишком громко, Грейнджер, — хрипло, со сна произнес я, наслаждаясь тем, как по ее обнаженной спине побежали мурашки от звука моего голоса. Она сглотнула, пытаясь натянуть простыню повыше. Инстинкт самосохранения снова пытался взять верх. — Я просто... выстраиваю логистику, — выдавила она, отчаянно стараясь звучать как Глава Отдела. — Нам придется как-то работать вместе завтра. Кингсли будет в ярости, если наши отделы... Я не выдержал и тихо рассмеялся. Салазар, какая же она невыносимая. И какая моя. Я подался вперед, нависая над ней. Мои пальцы мягко отвели сбившуюся прядь волос с ее лица и зарылись за ухо. — Министра я беру на себя, — лениво пробормотал я, скользя губами по ее челюсти вниз, к чувствительной точке на шее, отчего она шумно выдохнула. Вся ее таблица рисков только что рассыпалась в пыль. — А логистику оставь своим клеркам. — Ты невозможен, Малфой, — слабо запротестовала она. Я приподнялся на локтях, заглядывая ей в глаза. Мой внутренний садист, сноб и страдающий юноша — все они наконец-то заткнулись. — Признай это, Гермиона, — прошептал я. Я впервые назвал ее по имени. Так обыденно и правильно, словно делал это всю жизнь. — Реальность гораздо лучше любых нечестных зелий Пэнси. Она посмотрела на меня. Вспомнила всё. Губы растянулись в улыбке. Она потянула меня на себя, зарываясь пальцами в мои волосы, и прошептала: — Однозначно лучше.