Он знал

Он знал, что ничем хорошим это не закончится. Он знал это, когда впервые поцеловал его вечно сухие губы. Знал, когда по утрам любовался разметавшимися по соседней подушке кудрями. Знал, когда наблюдал, как Ваня смеётся с детьми, помогая им с уроками, и как тот светится изнутри, становясь частью их жизни. И, конечно, он знал это каждый чёртов раз, когда Ваня, доверчиво прижимаясь всем телом, шептал ему в шею: «Я люблю тебя». Он, сука, знал, что всё это рано или поздно закончится. Он чувствовал это кожей, как чувствуют приближение грозы задолго до первых раскатов грома. Он просто позволил себе эту роскошь — ненадолго забыть, что в его персональном сценарии нет места для «долго и счастливо». Сергей Лазарев и счастливая жизнь — это были параллельные прямые, которые по определению не имели права пересекаться. Но он, как наивный идиот, поверил, что сможет обмануть геометрию собственной судьбы.   Оно начало ломаться незаметно. Настолько, сука, незаметно, что Лазарев, оглядываясь назад, не мог бы вычленить тот самый момент — ту крошечную трещину, которая по итогу раскрошила фундамент их семьи. Сначала Ваня просто загрузил себя. Сначала это были концерты, съёмки, бесконечный гастрольный график, из-за которого он месяцами не появлялся дома. А когда появлялся — это удивительным образом совпадало с теми днями, когда Сергей сам был в разъездах. Это было настолько удобно, настолько филигранно продумано, что Лазарев поначалу даже не придал этому значения. Ему казалось, что это просто совпадение — глупое, обидное, но случайное. Хотя, если честно, если бы он тогда не закрыл глаза, если бы он не побоялся посмотреть правде в лицо… Может, тогда остался бы призрачный шанс всё спасти? Конечно, глупо было думать об этом сейчас, но не думать почему-то не получалось. Потом Ваня стал писать всё меньше. Ссылался на джетлаги, на чёртовы перелёты, на выматывающую усталость — и Сергей кивал. Он понимал. Он сам ежедневно проходил через этот ад, поэтому предъявлять претензии казалось затеей нелепой и даже какой-то детской. Но неприятное чувство неправильности всё-равно поселилось где-то под рёбрами, проворачиваясь там ржавой иглой.  Сергей даже сам себе не мог объяснить, почему ему так тревожно. Ваня ведь всё ещё писал. Ваня всё ещё слал эти грёбаные воздушные поцелуи в кружочках, всё ещё заканчивал голосовые неизменным «люблю тебя, душнила», всё ещё проводил время с детьми. Внешне — фасад был безупречен. Идеальная картинка счастливой семьи. Но внутри… внутри что-то беспощадно саднило. Это было как фоновый шум старого телевизора: раздражает, мешает спать, но ты ленишься встать и выдернуть шнур из розетки, потому что боишься остаться в тишине. А когда этот фоновый шум перерос в оглушающий ультразвуковой писк, от которого в голове взрывались сосуды, а рёбра трещали от напряжения — предпринимать что-либо было уже поздно. — Серёж… — в который раз за этот бесконечно длинный час начал Ваня. Его голос казался безжизненным, что само по себе ощущалось не так, и это ощущение усиливалось стоило лишь взглянуть на ссутулившуюся фигуру, сидящую на краю кровати в окружении разбросанных вещей. Лазарев ничего не сказал. Да и что он мог сказать? Он сюрпризом приехал с гастролей на один день, чтобы застать дома Ваню и провести с ним время. Он думал, что с самого порога его встретят три самых любимых человека, которые одновременно — как это было всегда — налетят на него, обнимая и облепляя со всех сторон. Но то, что детей дома нет, он понял еще в прихожей: ни хаотично разбросанных кроссовок, ни брошенных как попало рюкзаков. Значит, снова у мамы. Зато Ванина любимая куртка привычно висела на крючке. Он был дома. Вот только вместо радостного приветствия дом встретил его мёртвой тишиной. Телевизор в гостиной молчал, и лишь со второго этажа, из их спальни, доносился какой-то странный шорох. Та тупая, ноющая тревога, что фоном скреблась под рёбрами все эти месяцы, вдруг превратилась в парализующий спазм. Лазареву на секунду показалось, что воздух в доме резко закончился. Грудную клетку сдавило с такой силой, словно на нее рухнула бетонная плита, с глухим хрустом ломая рёбра и выдавливая из легких последние крохи кислорода, пока он тихо, на одном лишь автопилоте, поднимался на второй этаж. А когда он открыл дверь спальни и увидел там Ваню, который упаковывал вещи — весь мир вдруг осыпался под ноги мелким крошевом. Сергей стоял, глядя на спину парня, который складывал свои футболки в стопки на кровати, и чувствовал, как его сердце замедляет ритм. Ощущение было такое, будто кто-то взял этот бессмысленный теперь орган в руку, и сейчас безжалостно сжимал, вышибая из тела остатки сил. Он не смог даже позвать по имени — адреналиновая тошнота подступила к горлу, ладони вспотели, а перед глазами замелькали чёрные пятна.  Видимо, Дмитриенко почувствовал этот взгляд. Или изменившуюся атмосферу в комнате. Или Лазарев слишком громко втянул воздух сквозь стиснутые зубы, пытаясь удержаться на ногах. Мальчишка обернулся, и Сергей словно в замедленной съёмке увидел, как его глаза испуганно расширяются, а потом он уловил это — Ваня дёрнулся было навстречу, но остановился, лишь руки в кулаки сжал, глядя на Лазарева затравленным взглядом.  — Продолжай, я не помешаю, — раздался в тишине дома чей-то надломленный голос. Чей? Сергей с ужасом понял, что эту фразу сказал он сам, а затем ноги понесли его вперёд — не к Ване, нет, он прошёл мимо него, опускаясь на подоконник. Руки сами по себе потянулись к пачке сигарет, оставленной там Ваней. Щёлкнула зажигалка — и вот Лазарев уже выпускает струйку сизого дыма в настежь открытое окно. В горле моментально запершило, всё же, он не курил уже несколько лет, а глаза защипало от едкого дыма. Хотелось верить, что их защипало от дыма. Ваня не подошёл, чтобы забрать сигарету, и ничего не сказал — он продолжал впиваться в лицо Сергея своими голубыми глазами. И если раньше этот взгляд согревал, казался бескрайним летним небом, то сейчас он ощущался как сотни льдинок, впивающихся в щёку, проникающих под кожу и вымораживающих всё внутри. — Ты ведь не на гастроли дополнительные вещи берёшь? — собственный голос казался чужим. Слишком хриплым, слишком сломленным. Лазарев не смотрел на Ваню, он гипнотизировал взглядом задний двор своего дома. Почему-то смотреть на то, как ветер шевелит листву в деревьях казалось более правильным, чем смотреть на парня, который прямо сейчас разрушал их мир. — Серёж… — начал Ваня, но осёкся. В спальне повисла тишина, которую нарушал только шум ветра за окном, да Лазарев, который щелчком выкинул в окно окурок и потянулся за второй. Он уже вставил сигарету в рот и поднёс к губам зажигалку, когда его тело проткнуло тысячей мелких иголок — Ваня накрыл его ладонь своей. Его пальцы были ледяными и влажными от проступившего холодного пота. Они мелко дрожали, и эта дрожь мгновенно передалась Сергею, прошивая его током и въедаясь прямо под кожу. Когда он успел подойти? — Не надо, пожалуйста, не кури. Сергей резко повернул голову, расфокусированным взглядом смотря на эту подрагивающую руку, сжимающую его ладонь. Хотелось выпустить блядскую зажигалку, перехватить эти ледяные пальцы, согреть их своими губами. Переплести их и привычно дёрнуть парня в свои объятия. Сжать его в руках так, чтобы рёбра затрещали. Уткнуться лицом в его живот. Почувствовать, как его длинные пальцы привычно зарываются в волосы на затылке.  Но что-то внутри подсказывало, что права на эти действия у него нет. Больше нет. — Почему? — глупо спросил он. Вопрос получился каким-то по-детски абсурдным, но он знал, что Ваня поймёт, о чём он спрашивает. Он всегда всё понимал, кажется, даже больше, чем понимал о себе сам Лазарев. — Я… я не могу так, Серёж, — Ваня на долю секунды судорожно сжал пальцы, словно в последней попытке удержаться за что-то реальное, и тут же отпустил, отходя к кровати и опускаясь на край. А Сергей продолжал тупо пялиться на свою ладонь. На ту пустоту, где ещё мгновение назад была чужая рука. Кожа всё ещё хранила фантомное тепло, но под ним уже растекался ледяной ожог — ощущение было такое, будто руку облили кислотой. — Я люблю тебя, да и детей тоже, но я просто так не могу. Голос парня звучал хриплым, чужим, и до такой степени надломленным, что Сергей едва его узнал. Он словно в тумане оторвал взгляд от своей изувеченной пустотой ладони и перевёл его на парня: Ваня сидел, ссутулившись, опираясь локтями на колени. Он с силой вцепился в корни волос, словно пытался удержать разваливающуюся на части голову, выглядя так же вдребезги разбито, как чувствовал себя и сам Сергей. Каждый мускул в теле Лазарева кричал: «Иди. Обними. Не отпускай». Ему хотелось пересечь эти жалкие два метра, рухнуть перед этим мальчишкой на колени, притянуть в свои объятия и спрятать там от всех проблем, от всех страхов, от самого себя. Но между ними словно разверзлась пропасть. И он не мог сделать ни шагу. Поэтому он просто поджёг вторую сигарету, вдыхая ядовитый дым так глубоко, будто пытался выжечь из лёгких не только остатки кислорода, но и само имя парня, которое застряло там ржавой иглой. — Что случилось? — едва слышно уточнил он, выдыхая и вновь устремляя свой взгляд на колышущуюся крону яблони во дворе. — Серёж… — голос Вани сорвался, словно ему внезапно перекрыли кислород. Он отчаянно потёр лоб дрожащей рукой, пряча глаза, будто пытался стереть картинки из своей головы. — Я… я, блять, просто не вывезу. Я не справлюсь. Ты же видел, да? Видел, что вообще творится? Нас… нас по-настоящему шипперят, Серёж. Мы же прятались, мы почти не пересекались нигде, а им… им хватило, понимаешь? А если… если дальше? Если мы спалимся ещё жестче, чем тогда на Ну-ке? Ваня судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, с силой сжимая ткань джинсов на коленях. — Если это всплывёт… нас же сожрут, Серёж. По-настоящему сожрут, понимаешь?! От нас камня на камне не оставят! Они залезут своими грязными руками в нашу постель, растащат всё по пабликам, доберутся до твоих детей и тому подобное… Я не хочу всё это проебать, я не хочу, чтобы всё то, что между нами было, превратилось в грязный скандал, я… блять, я просто больше не вывожу. Я устал прятаться, Серёж, я… я боюсь. Я пиздец как боюсь, что нас спалят, и мы своими руками похороним наши жизни и карьеры… Он выплевывал эти слова рваными кусками, словно его рвало собственным страхом, и резко замолчал. С его стороны доносилось лишь загнанное дыхание, да этот колючий, отчаянный взгляд опять обжигал щёку Лазарева. — Прости меня… — шепот сорвался в жалкий, болезненный всхлип. — Пожалуйста, прости. Я знаю, что я трус, я эгоист, слабак, кто угодно… но я по-настоящему не могу так больше, Серёж. Не могу… В спальне вновь повисла тяжёлая тишина. Ваня явно ждал ответа, реакции, взгляда — чего угодно. Но Лазарев не мог дать ему ничего из этого. Он продолжал сидеть у окна, отвернувшись, и сжимал свободную от сигареты руку в кулак с такой силой, что ногти пробивали кожу до крови, оставляя на ладони багровые полумесяцы. Эта физическая боль была единственным, что удерживало его на месте. Сергей ведь понимал: если он сейчас сделает к нему хоть один шаг, хоть полшага — вся его выдержка разлетится в щепки. Он просто рухнет перед этим двадцатидвухлетним пацаном, вцепится в него и будет навзрыд умолять его остаться, окончательно теряя и лицо, и остатки гордости. И именно поэтому он застыл ледяной глыбой, запрещая себе даже дышать. Он ведь знал, что ничем хорошим это не закончится. Думать надо было, когда, изменяя своим принципам, впервые влезал в отношения с публичным человеком. Взрослый ведь мужик, должен был предвидеть исход того, что их чувства могут разрушить чужую жизнь, если о них станет известно. И вот они тут. Прошёл уже час. Час, за который Сергей так и не нашёл в себе слов. Час, за который он скурил три сигареты. Час, за который Ваня несколько раз звал его по имени, пытаясь достучаться, но не получая в ответ ничего, кроме тишины. Однако сейчас они смотрели друг на друга. Глаза в глаза. И в Ваниных кристальных голубых глазах Лазарев видел осколки собственной боли — сомневаться в искренности чужого признания было бы глупо, ведь Ваня и правда любил его — это чувствовалось и без слов. И это, блять, добивало. Лучше бы он разлюбил.  Лучше бы он соврал, что разлюбил. Это вынести было бы легче, чем знать, что он всё так же любит, а значит сейчас ему так же больно, как и самому Лазареву. — Вань… — голос жалко сорвался, вынуждая прокашляться. В груди стянуло так, что дышать приходилось через раз, глотая едкий никотиновый дым как единственное доступное обезболивающее. — Имеет смысл пытаться что-то сказать и повлиять на твоё решение? Он хотел сказать не это. Он, блять, по-прежнему хотел упасть этому мальчишке в ноги, вцепиться в его штанины, умоляя остаться. Он хотел найти слова, чтобы убедить, что они не спалятся, что всё будет хорошо. Да вот только врать не хотелось. Ваня ведь был прав — они палились безбожно, хоть и не пересекались в публичном пространстве. Шипперы вычисляли их едва ли не по микро-жестам, по похожей одежде, по тому, как они неосознанно перенимали друг у друга манеру двигаться на сцене, по тому, как они начали говорить фразами друг-друга. Это было не просто палево — это было медленное, но неотвратимое уничтожение их обоих. И Сергей понимал: если он сейчас начнет бороться, если будет уговаривать — он станет тем монстром, который тянет любимого человека на дно своей репутации. — Нет, пожалуйста… я… я не смогу уйти, если ты что-то скажешь… просто позволь мне… пожалуйста? — на последнем слове его голос сорвался, превратившись в надрывный всхлип, и из глаз покатились первые слёзы. Этого Сергей вынести уже не смог.  В его груди что-то с глухим треском лопнуло, и остатки выдержки окончательно погребли под собой здравый смысл. Он в мгновение пересёк разделяющее их расстояние, сгребая дрожащее тело в объятия, и это было похоже не на ласку, а на попытку впаять Ваню в своё собственное тело, чтобы никуда не отпустить. От этого долгожданного столкновения оба рвано вздохнули, будто и не дышали всё это время. Ваня тут же судорожно вцепился пальцами в ткань футболки на спине Сергея, натягивая её до треска, его нос так привычно, так до боли знакомо уткнулся в изгиб между плечом и шеей, и Лазарев вдруг почувствовал что-то мокрое на своём лице. Сначала одну дорожку, потом вторую. Слёзы? — Тише, Вань… тише, мой хороший, — шептал он, и эти слова, которыми он привык успокаивать чужие панические атаки, сейчас резали их обоих по живому. Они цеплялись друг за друга, как люди после кораблекрушения цепляются за последний кусок дерева посреди бушующего океана. — Я не буду тебя останавливать, слышишь? Я всё понимаю. Я бы тоже… чёрт, я бы тоже выбрал карьеру, если бы такой выбор встал передо мной… Он лгал. Он не выбрал бы карьеру. Он бы послал всё нахуй, лишь бы удержать этот запах цветов и медовых волос рядом. Но он продолжал говорить, бережно поглаживая Ваню по затылку, понимая, что сейчас эта ложь — единственная анестезия, которую он может ему дать. — Ты молодец, Вань. Ты такой молодец, что сказал мне правду. Он говорил это, чувствуя, как Ваня вжимается в него всем телом, пытаясь через эти объятия впитать в себя остатки тепла. Это было прощание, пропитанное горечью осознания: любовь есть, но будущего у этой любви больше нет. Если это будущее вообще когда-то было. Лазарев прижался губами к виску парня. Это был не поцелуй в привычном понимании этого слова — это была судорожная попытка запомнить тепло чужой кожи, прежде чем навсегда похоронить его в темноте этой спальни. Он понимал, что не имеет, блять, никакого права касаться его вот так. Но он не мог иначе. Ему хотелось сцеловать каждую слезинку, каждую чёртову соленую дорожку, хотелось забрать себе всю боль этого светлого мальчишки, даже если бы это означало свою собственную смерть — он бы справился. Всегда, блять, справлялся. — Прости… прости меня, — шептал Ваня, вжимаясь в него всё сильнее, и этот шёпот добивал, каждой буквой вспарывая грудь по новой. Парень вдруг дёрнулся, отстранился на пару сантиметров и резко подался вперёд — Лазарев за секунду просчитал траекторию движения, и отвернулся, не позволяя ему ткнуться губами в свои губы. Не нужно им это. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Прощальные поцелуи — это всегда дерьмовая идея. — Я не злюсь, Вань, мне не за что тебя прощать, — голос Сергея звучал глухо, как будто он выдавливал из себя каждое слово. Лазарев буквально заставил себя разжать руки — и это ощущалось сродни тому, как если бы он добровольно сдирал с себя кожу. Выпуская это дрожащее, тёплое, такое родное тело из своих рук, он чувствовал, как внутри него окончательно гаснет свет. Он поднялся на ноги, не глядя больше на разбитого парня. Потому что если бы посмотрел — он бы не смог его отпустить. — Я… — он сглотнул, с трудом проталкивая слюну в горло, словно сжатое стальным обручем. Что он хотел сказать? Уже не важно. — Тебе хватит времени до вечера? — Серёж… — сдавленно выдохнул парень, а потом судорожно втянул воздух сквозь зубы, задыхаясь от собственной боли, но тоже не стал озвучивать свои мысли и лишь кивнул. — Хватит. Дети у твоей мамы, если что. Я… я подумал… что им не нужно видеть, как я ухожу. Я не хотел, чтобы и ты это видел… но… прости… я не знал, что ты… Он не договорил, и эта незаконченная фраза просто повисла в воздухе. Лазарева хватило лишь на то, чтобы кивнуть, хотя каждое движение давалось с трудом. Глаза всё ещё горели, переносицу щипало, а в грудной клетке, кажется, не осталось ни одной целой кости. Всё внутри него превратилось в одну сплошную рваную рану, которая посылала волны агонии по всему телу. — Не вини себя, Вань, ты всё сделал правильно, это я придурок, который сразу не подумал о последствиях, — ровным и слишком безжизненным голосом отозвался Сергей, всё же не выдерживая и опуская взгляд вниз. Ваня сидел, обхватив себя руками за плечи, которые мелко и часто вздрагивали, выдавая всю ту катастрофу, которая сейчас творилась внутри этого парня. Сергей смотрел на него и чувствовал, как с каждой секундой отдаляется от этого мира. Ему вдруг адски захотелось зарыться рукой в эти кудри, пропустить их сквозь пальцы, взъерошить и без того торчащие во все стороны пряди, просто чтобы почувствовать последний раз, что этот человек — его. Что он всё ещё может его коснуться. Но он уже не имел на это права. Он не обнял его. Не поцеловал. Он лишь как-то тупо, почти механически, похлопал Ваню по плечу — этот жест был таким пустым, таким сухим, что от него стало еще паршивее. Он вышел из спальни, даже не оглянувшись. А через пару секунд он покинул и их дом. Точнее, свой дом, который к вечеру — он это знал — навсегда превратится в ледяной склеп.

***

Лазарев не знал, сколько времени он бродил по своему посёлку. Он мог бы сесть за руль и уехать куда-то в надежде перекрыть скоростью эту разрывающую грудь боль, но прекрасно понимал, что водить машину в его состоянии — это верный способ впечататься в первый же столб на трассе. И, честно говоря, какая-то сломленная часть его души была бы даже рада такому исходу. Но он никогда не смог бы так поступить с детьми — с них и без того хватит потерь.  Поэтому он просто шёл вперед, тупо глядя под ноги на ровный асфальт. В голове безжалостным калейдоскопом проносились последние два года. Это были не просто обрывки памяти — это была самая болезненная пытка. Сонный, невероятно тёплый Ваня, утыкающийся носом ему в шею по утрам, бессознательно закидывающий на него ногу. Их тихие, откровенные разговоры в полумраке спальни, дурацкие шутки, искренние, вырванные вместе с дыханием признания. Вся та сумасшедшая, ничем не прикрытая нежность, которой были насквозь пропитаны их отношения. Сергей ведь и правда поверил, что это навсегда. У этого кудрявого мальчишки каким-то немыслимым образом получилось пробить его многолетнюю броню, получилось убедить его в том, что он никогда не уйдёт. «Я ж по-настоящему твой, Серёж, куда я от тебя денусь-то?» — звенело сейчас в ушах его весёлым, полным абсолютной преданности голосом. И как только Лазарев окончательно сдался, как только он позволил себе выдохнуть, расслабиться и всем своим существом принять это обволакивающее ощущение счастья — оно с жестокой насмешкой улетело от него. Иллюзия безопасности схлопнулась, оставив после себя лишь звенящий вакуум, который при каждом вздохе обжигал легкие сухим льдом. Когда совсем стемнело — мужчина вернулся домой. В груди, где-то глубоко под рёбрами, пульсировала даже не надежда, а отчаянная мольба: пусть он будет там. Пусть свернулся клубком в спальне, пусть уснул, пусть передумал, пусть просто ждёт, чтобы выставить всё это за дурацкую шутку.  Но дом встретил его тишиной. Не просто отсутствием звуков, а физически осязаемой пустотой, которая давила на барабанные перепонки. Сергей замер в прихожей. Глаза лихорадочно сканировали пространство, отмечая каждую новую рану в интерьере. Обувная полка лишилась его огромных кроссовок. На вешалке больше не висели его ветровки и толстовки. С зеркала пропал бумажный стикер «До Луны и обратно ❤️» — та маленькая, дурацкая деталь, которая каждый раз при входе заставляла Сергея неосознанно улыбаться. Этот стикер Ваня налепил год назад и постоянно подклеивал, когда тот начинал отваливаться. Зато на тумбочке лежала связка ключей. Металл холодно блестел в тусклом свете, окончательно фиксируя факт: Ваня не просто ушел, он стёр себя из их жизни. Воздух был пропитан остатками его медового парфюма. Запах въелся в шторы, в обивку мебели, даже, кажется, в самого Сергея. Он вдыхал его, и этот сладкий аромат ощущался как чистый яд, разъедающий лёгкие изнутри, ведь самого парня здесь уже не было. И больше никогда не будет. Сергею казалось, что ему было больно весь день, что он исчерпал лимит страданий, но он жестоко ошибался. Всё, что он пережил до этого, было лишь прелюдией. Сейчас же внутри него что-то окончательно надломилось и начало необратимо рассыпаться в прах. Даже собаки, обычно сходящие с ума от счастья при его появлении, молча лежали на своих лежанках. Они не вскочили, не кинулись вылизывать его руки, не скулили от радости, как делали это всегда. Они просто смотрели на него печальными, всепонимающими глазами, словно уход Вани добил и их тоже. Или же они просто чувствовали, что хозяин прямо сейчас, на их глазах, превращается в безжизненную оболочку, реагировать на которую уже не имело смысла. Словно во сне Лазарев бродил по своему огромному, ставшему в одночасье чужим дому, цепляясь остекленевшим взглядом за каждую новую пустоту в интерьере. На кухне его встретил мертвенно-белый бок холодильника. Неделю назад он был пёстрым, живым, заваленным дурацкими магнитами из поездок, какими-то чеками и, главное, фотографиями. Ваня обожал их распечатывать. Сергей мог бы по памяти перечислить их все: вот они вчетвером на пикнике, вот Ваня корчит забавную рожицу, пока Сережа пытается быть серьёзным на детском празднике, вот дети обнимают их обоих... Сейчас там не было ничего. Только пара старых магнитов, которые Ваня, видимо, посчитал «не своими». А ещё с сушилки возле раковины исчезли дурацкие Ванины кружки с нелепыми надписями — теперь в ряду посуды зияла брешь, которую ничем не заполнить. В ванной всё было еще хуже. На полке, где всегда царил творческий хаос из Ваниных баночек, гелей для волос и бесконечных тюбиков, теперь была пугающая чистота. Лазарев медленно перевёл взгляд на стакан у зеркала, зажмуриваясь, хотя и так знал, что он там увидит. Ему требовалась секунда, чтобы слёзы перестали жечь глаза, прежде чем впиться взглядом в одну-единственная зубную щётку. Вторая, та, что всегда стояла вплотную, соприкасаясь ворсинками, исчезла — и почему-то эта деталь ранила сильнее всего. В спальню подниматься было страшно. До ледяного спазма под рёбрами страшно. Сергей стоял у подножия лестницы, и каждая ступень вверх казалась ему дорогой на эшафот. Он понимал, что там, наверху, в их святая святых, ущерб будет самым невыносимым, самым осязаемым. Он просто не смог заставить себя сделать этот шаг. Не сегодня. Не сейчас, когда лёгкие и так едва справлялись с воздухом. Он прошёл в комнату Ани, сам не зная, почему ноги понесли его именно туда. Может, подсознательно хотел найти там хоть каплю того тепла, которое Ваня вливал в этот дом через детей. Там всё было, кажется, без изменений — всё те же разбросанные игрушки, стол, заваленный рисунками и цветными карандашами. Вот только… Сергей на негнущихся ногах подошёл к пробковой стене, на которую Ваня с Аней вместе крепили её «шедевры». Его взгляд заметался по кнопкам и бумажкам, пока сердце не пропустило удар. Он понял, что не хватает самого важного рисунка. Того, на котором Анюта нарисовала всю их семью. Пусть они там выглядели как типичное детское творчество — палочки вместо тела, лица-смайлики и кривое солнце в углу — но на этом листе они были вчетвером. Сейчас его не было.  Выбросил? Или забрал с собой, как напоминание о той семье, которая у него была и от которой он собственноручно отказался? Эта мысль, что Ваня мог захотеть забрать с собой хотя бы их нарисованную семью — окончательно добила Сергея. Боль, кислотой разъедающая грудную клетку, в миг обожгла всё тело раскалённым пламенем. Он уткнулся лбом в прохладную стену, до боли стискивая зубы, но через них всё равно прорвался сдавленный звук — нечто среднее между стоном и воем раненого зверя, который пытается умереть молча, но у него не получается. Сергей не знал, как объяснять это детям. Ни одной, блять, идеи, как сказать им о том, что Ваня ушёл, не разваливаясь при этом на части самому. Он повернул голову, уже не выискивая пустоты — ему хотелось найти хоть какой-то якорь, хоть что-то, за что можно ухватиться, чтобы не утонуть в этой вязкой пустоте окончательно. И он его нашёл. На кровати сиротливо сидел огромный игрушечный слонёнок — подарок Вани. Он выиграл его в тире в Дубае и притащил для Ани, чтобы она спала с ним в обнимку, когда они вдвоём уезжали в туры. И этот ёбаный слон, кажется, был единственным, что Ваня решил им оставить. Прощальное «люблю» для детей. Не чувствуя собственного тела, Лазарев, шатаясь, дошел до кровати дочери и рухнул на неё. Он сгрёб в свои объятия эту сраную игрушку, будто надеясь, что она сможет заткнуть ту зияющую дыру, что осталась в его груди вместо сердца, которое Ваня тоже унёс с собой. Не смогла. В эту ночь он так и не смог подняться в некогда их спальню. Он так и уснул на кровати дочери, даже не переодевшись. Он просто лежал, уткнувшись расплывающимся взглядом в стену, где не хватало самого главного рисунка. Он лежал, вжимаясь лицом в дешёвый плюш слона, отчаянно вдыхая остатки его запаха — всё того же медового парфюма, который теперь казался концентрированной кислотой. Сергей жадно хватал этот воздух, словно умирающий в вакууме, и каждая молекула этого запаха выжигала в нем все остатки живого, превращая внутренности в пепел. Завтра нужно будет как-то жить. Нужно будет встать, смыть с лица следы этой катастрофы, натянуть маску идеального, неуязвимого Лазарева и поехать в аэропорт. Завтра он будет стоять под софитами, улыбаться зрителям и петь о любви, которой для него больше не существовало. Он снова станет функцией, брендом, картинкой, которая обязана сиять, даже если внутри — выжженная пустыня. Но сейчас, в этой мёртвой тишине огромного дома, он был просто сломленным человеком, которому вырезали душу. Он лежал в темноте, не чувствуя ни холода, ни течения времени, пока сознание не начало медленно тонуть в тяжёлой черноте. Он знал, что сон не принесёт ему ни покоя, ни облегчения — только временное забытье, из которого завтра придётся возвращаться в мир, в котором он снова один. Он ведь знал. Сука, он ведь с самого начала знал, что ничем хорошим это не закончится. Правда, он не думал, что их финал окажется… таким.