Abyssus abyssum invocat

Он думал, что когда-нибудь станет счастливее, но чем больше в этом жил, чем больше гряз в этом болоте, тем больше понимал, что навстречу счастью он делает по два шага вперёд и по три назад. И каждый шаг ощущался как кошмар, будто его волокли по асфальту, сдирая кожу до мяса, и заставляли идти, идти и идти... И каждый раз, когда ему казалось, что он наконец-то выбрался на поверхность, снова тонул в этом болоте. И тянула обратно его собственная голова, в которой намертво засели мысли, что ему никогда не стать достаточно красивым и достаточно стройным. Это всё больше не приносило даже кратковременного удовольствия. Каждая новая тысяча шагов на часах, каждые сожжённые двести грамм на весах, каждый взгляд в сторону зеркала и каждая отметка на сантиметровой ленте, которая была на миллиметр меньше предыдущей, — всё это только сильнее терзало его, хотелось всё больше и больше, всегда было мало. Он помнил то прекрасное чувство, когда впервые увидел желаемое число на весах. Тут же расплывшись в улыбке, он начал ставить себе менее достижимые цели... Хотелось всё меньше и меньше... И каждое новое число казалось недостаточно хорошим результатом. Но вместе с этим Серёжа никогда не вставал на весы чаще, чем раз в два дня, а о подсчёте калорий и вовсе забыл, замеряя всю еду на глаз. Зато он часами мог рассматривать себя у зеркала, пытаясь заметить, что предплечья стали хотя бы на миллиметр тоньше, а ключицы — ещё более выпирающими. Чем больше он смотрел на своё отражение, тем больше понимал, что его больше не радует ничего. Талия как будто больше стала, а тут щёки какие-то не такие, руки же раньше были тоньше... Каждое воспоминание было настолько чётким, будто оно происходило прямо здесь и сейчас, прямо в этот момент, а не было пережито ещё несколько месяцев назад. Каждое утро он с еле волочащимися ногами плёлся до ванной, потому что фантазия рисовала самые ужасные вещи, чтобы в очередной раз увидеть своё тело в отражении зеркала. Которое, блять, не хотелось видеть больше никогда. Сегодняшнее утро исключением не стало. Очередной день, который начался с того, что Серёжа уставшими глазами скользит по зеркальной поверхности, стараясь дышать грудью, а не диафрагмой, чтобы живот лишний раз не выпячивался, и держать осанку ровной, чтобы, не дай бог, на подбородке не появились лишние складки. Он только-только проснулся, а уже чувствовал, что ему хочется заснуть навечно. Ужасно не хотелось просыпаться, пока он находится в этом ебаном теле, которое ненавидит вдоль и поперёк. Весь взгляд был устремлён только на отражение, не замечая больше ничего вокруг. Прошло уже, наверное, минут десять, а голове всё продолжают кружиться мысли о том, насколько отвратительно он выглядит. Ужасно мерзко смотреть на самом себя. Мерзко-мерзко-мерзко. От этого хочется проблеваться, чтобы заодно и избавиться от лишних ста грамм. Он уже даже не помнил, когда в последний раз смотрел на себя без отвращения. А может прошла уже целая жизнь. Может быть он встал перед зеркалом целую жизнь назад и теперь смотрит-смотрит-смотрит, из раза в раз замечает в себе то, что не замечал вчера, из-за чего ненависть к себе всё растёт и растёт в геометрической прогрессии. Отойти не может, потому что уже не видит другую жизнь. Она сжалась до площади зеркальных поверхностей, которые попадались на его пути. Но в попытке отвернуться от этого кошмара он всё равно встречался лицом к лицу с самим собой. Серёжа уже не помнил свою "нормальную" жизнь. Но каждый раз, когда ему казалось, что талия стала на полмиллиметра толще, чем вчера, то он сразу корил себя за тот лишний съеденный кусок еды, даже если это было пять, десять, пятнадцать лет назад. Пальцы на ногах уже начали неметь от холода плитки в ванной, но Серёжа всё также стоял, боясь даже пошевелиться лишний раз. Но более сильный страх всё равно взял верх. Серёжа поднял свою левую руку, покрутил её перед зеркалом, нахмурившись, будто бы вот-вот из кожи выпрыгнет демон... Он резко расширил глаза. А вдруг дело далеко не в жире, как он думал до этого? Вдруг просто кожа слишком толстая, из-за чего кажется, что он сам весь толстый? Пальцы Серёжи тут же сжались на плече, слегка оттянув кожу. Нет, не похоже на это, значит, проблема всё же не в этом... Или в этом? Или нет? В чём вообще, блять, проблема? Почему сколько бы он не пытался привести себя в форму, всё равно будет ненавидеть себя настолько, что вся кожа покрывается мурашками, а горло сводит спазмом в рвотном рефлексе? Пальцы прошлись по руке, отчего кожа ещё сильнее покрылась мурашками, а затем сжались на запястье. Сначала большой и средний пальцы. Потом большой и безымянный. Потом большой и указательный. Серёжа с небольшим облегчением выдохнул, понимая, что с вечера ничего не изменилось, а значит... Взгляд снова встретился с зеркалом. Облегчение быстро растворилось, будто его и не было вовсе. Потому что обмануть самого себя, когда впритык смотришь на все свои недостатки, почти невозможно. Отражение смотрело в ответ на Серёжу так холодно, что по телу новой волной пробежали мурашки, а глаза начало щипать. Их просто, сука, хотелось выколоть, чтобы не смотреть на себя больше никогда. Чтобы не видеть этой мерзости снова и снова, снова и снова, снова и снова... Это всё один большой день сурка, который уже засел по самые гланды, который уже настолько заебал, что хотелось сделать что угодно, чтобы разорвать эту цепочку, со звеньями соединёнными плетением "Бисмарк". Снова и снова, снова и снова, снова и снова... Серёжа не помнил, когда в последний раз нормально ел. Каждый раз его выворачивает либо физически, либо метафорически от одной только мысли о том, что сегодня нужно поесть или он точно ебанётся в обморок в неподходящем месте. Перед глазами всплыло воспоминание, как однажды он потерял сознание, пока принимал ванну. Даже думать не хотелось, что может произойти, если бы, во-первых, он закрывал дверь в ванную, во-вторых, в этот момент не зашёл Дима. Думать не хотелось и о том, что ему пришлось почувствовать тогда. До такой степени не хотелось это всё прокручивать в голове, что как только Серёжа пришёл в себя и осознал произошедшее, то хотелось сделать с собой гораздо более ужасающие вещи. Серёжа уж точно не хотел заставлять близкого человека смотреть на эти вечные страдания и тем более заставлять переживать за него. Но он каждый раз проёбывается и проёбывается, из-за чего Диме приходится наблюдать за этим всем. И Серёже от этого только, блять, хуже и хуже. Если бы он был один, если бы не приходилось никому врать, что "всё нормально" (хотя по его даже физическому состоянию сразу понятно, что нихуя не "нормально"), если бы при каждом объятии он не думал, что Серёжа обязательно обратит внимание на лишние сантиметры в талии, если бы при каждом взгляде не думал, что его сейчас оценивают вдоль и поперёк, то может быть было легче. А может быть и не было. Может быть тогда он бы погряз в своём болоте навсегда. Может быть тогда он бы сорвался и упал в бездонную яму. Может быть тогда он беспричинно блуждал по бесконечному тоннелю, не видя ни люмена света перед собой. Серёжа крепко зажмурился понимая, что самые ужасные мысли только впереди. Нет, сука, он пообещал себе, что больше никогда не пустит их в свою голову, что они никогда больше не одолеют его... Серёжа в последний раз оглянул себя с бёдер до головы, задерживая взгляд на ключицах, после чего зажмурил глаза и наконец-то отошёл от зеркала.

***

— Что-то случилось? — Что? — Ну... Ты какой-то... — Какой? — Без настроения что-то сидишь, — послышался из-за спины голос Димы, пока Серёжа сидел за кухонным столом, листая в телефоне ленту в соцсетях уже какой час без перерывов. И всё же самое худшее время — это время, которое Серёжа решил выделить на "отдых", но не учёл то, что обычно его отдых превращается в бесконечное самокопание и часы, проведённые то перед зеркалом, то в камере телефона (всё же ей он доверял меньше, так как "ну, камера же искажает сильно...") Серёжа не понимал, зачем он продолжает это делать. Почему он просто не может выключить телефон и заняться чем-то нормальным? Нет, блять, он изо дня в день пытается найти новый способ себя возненавидеть, сравнивая с другими. Каждый день был как один: сравнивал и ненавидел, ненавидел и сравнивал. Голос Димы доносился как из-под воды. Потому что его и не хотелось слышать. Снова бесконечные оправдания, снова бесконечная вина за своё "да нихуя я не могу с собой сделать, что ты сможешь сделать со мной?", снова одни и те же мысли, одни и те же действия и так далее по огромному списку, конец которого развевается на ветру где-то на другом конце света, где-то, блять, в другой галактике. Серёжа чувствовал, что ещё хоть один вопрос о еде, ещё хоть одно упоминание еды, и он точно не выдержит. Самые ужасные слова сорвутся с его рта, выливая огромное количество всего накопившегося дерьма, потому что он не хотел, чтобы его трогали в тот момент, когда он еле-еле держится на плаву. Вынырнув из толщи мыслей, глаза Серёжи снова зацепились за экран телефона, где внезапно попалась фотография какого-то парня... Взгляд тут же начал анализировать его тело, будто готовился к этому десятки лет. Блять, ну почему Серёжа просто не может быть таким же? Он что, насколько хуевый человек? Разве он заслужил это всё? Парень на фотографии был просто идеален! Узкие бёдра, тонкая талия, очень выделяющиеся ключица, настолько худые руки, что на них всегда виднеются выступающие вены, даже если особо не вглядываться. Всё именно то, что Серёжа хотел видеть у себя все эти блядские годы, проведённые, по ощущениям, в аду. Он не мог оторвать взгляд от этой фотографии. Он продолжал смотреть то на руки, то на талию парня, чувствуя, как внутри всё сильнее и сильнее начинает разгораться ужаснейшая зависть. Настолько ужасная, что она сопровождалась самым постыдным желанием... Серёжа хотел бы быть на его месте. Почему, сука, не он? Серёжа был бы рад однажды проснуться в чужом теле, потому что только так он бы испытал самое искреннее облегчение, которое только существует. Все эти самые сокровенные желания, самые омерзительные мысли продолжали вертеться в голове. Глаза начали замечать на фотографии всё больше деталей, начиная от выраженных скул на лице парня, заканчивая настолько изящными пальцами, что им только и нужно заниматься игрой на каком-нибудь музыкальном инструменте. Каждая деталь делала этого парня всё бо́льшим совершенством. Он действительно был идеальным. Спорить тут было бесполезно. Почему Серёжа должен страдать в своём ебаном теле, когда кто-то может жить и радоваться всему, что окружает? Что Серёжа сделал, чтобы не заслужить хотя бы маленькой части того, что есть у таких людей? Они худые, они счастливые, у них по-любому есть всё, чего нет у Серёжи, они по-любому счастливы, им всегда есть чем хвастаться, они всегда... Мысли проносились со скоростью света одна за одной на одном дыхании. Такие люди даже живут и не задумываются, что для кого-то их тело — мечта, что кому-то для такого же результата нужно проходить бесконечную борьбу. Красота далеко не в борьбе. Особенно если в этой борьбе уже были сотни, нет, тысячи поражений, но кто-то слишком упёртый баран, чтобы закончить это раз и навсегда. Он продолжает и продолжает делать всё, чтобы получить желаемое, но это желаемое только отдаляется от него. Он сбрасывал килограммы, но ему нужно было ещё. Он голодал днями, но ему нужно было ещё. Он ненавидел себя, но ему нужно было ещё. Серёжа больше не верит, что когда-нибудь он сможет стать таким же, но где-то в глубине всё ещё таится маленькая надежда, ради которой он и продолжает это всё. Надежда маленькая, но порождает слишком большую ненависть и отвращение к каждому сантиметру своего тела, чтобы так просто отступить с поля боя в этой борьбе. В голове прозвучал голос здравомыслия (которое, на удивление, ещё осталось), который тихо-тихо шептал, что, может быть, этот парень с фотографии тоже страдает. Может все эти люди с идеальными пропорциями тела тоже страдают? Тоже часами стоят перед зеркалом, ища в себе нескончаемые изъяны? Тоже сутками голодают, чтобы получить пятиминутную эйфорию от числа на весах? Может они и ничем не отличаются от Серёжи? Нет, блять, это далеко не оправдание. Страдать в красивом теле всегда будет лучше, чем страдать в самом уродливом теле, которое только может быть. Если страдать, то только в своей минималке, с пустым желудком и отсутствием страха перед зеркальными поверхностями. — А? — нелепо отозвался Серёжа, наконец придя в себя и вспомнив, что сзади всё ещё стоит Дима. Прошло всего пару секунд, но эти пару секунд длились, сука, целую вечность. Если так и будет продолжаться дальше, то... Серёжа стиснул зубы. Снова, снова и снова голову одолевают мысли, которые уже были в ней миллионы раз. Перед глазами всё ещё стояла фотография парня. Каждая новая мысль была всё более отвратительной предыдущей, но Серёжа просто не мог их остановить. Снова, снова и снова... Он уже не верил в то, что когда-нибудь сможет выйти из этой замкнутой петли, на которой с каждым днём всё сильнее хотелось повеситься. Перед глазами мелькнула рука Димы. — Извини, задумался, — тут же одёрнул себя Серёжа, подняв взгляд на лицо Димы. Снова столкнулся с его обеспокоенным взглядом, из-за чего внутри только сильнее поднялось ужаснейшее чувство вины, которое не заглушалось уже ничем. Даже когда Серёжа, казалось, прожил "идеальный" в его понимании день, то в душе вина за каждый лишний грамм еды, за каждый небольшой перекус и за каждую пропущенную тренировку из-за нехватки сил не уменьшалась. Вины становилось только всё больше и больше, и он вот-вот утонет в ней навсегда. Если, конечно, уже не сделал это... — О чём думаешь? — почти шёпотом спросил Дима, будто бы каждый раз боялся это спрашивать. Потому что прекрасно знал ответ, который Серёжа никогда не озвучивал вслух. Всё было запредельно понятно. Всё плавало на поверхности воды, как дерьмо, которое никогда не тонет. Дима сел на соседний стул, слегка сгорбившись. Он смотрел на Серёжу с таким выражением лица, будто тот неизлечимо болен и умрёт уже через три недели. Серёжа ненавидел этот взгляд всей своей душой. Ненавидел каждый такой разговор. Ненавидел всё вокруг. Всё вокруг то и делало, что напоминало ему о том, кто он на самом деле, что он чувствует на самом деле и ради чего живёт на самом деле. Каждый раз при попытке Димы завести нормальный разговор, чтобы хоть что-то сделать (а он, по всей видимости, испытывает не меньшую вину за всё это), Серёжа будто бы видел в нём своё отражение. Когда он остаётся наедине с сжирающими его самого мыслями, то не видит ничего того, что видит сейчас. Он действительно уже почти достиг дна, закопал себя, блять, так глубоко, что проще уже будет похоронить его заживо, чем предпринять хоть какие-то попытки его спасти. Проще будет сделать что угодно, но вот незадача... Почему-то Дима изо дня в день пытается предпринять хоть что-то, протянуть руку помощи, хоть она и влажная от холодного пота, поэтому Серёжина постоянно соскальзывает, но это не останавливает Диму. Если Серёжа уже давно перестал верить во всё хорошее, то Дима ещё ни разу не терял этой веры, хотя может он просто не показывал это. Потому что если они оба поверят в то, что ситуация безвыходная, то она действительно станет такой. Пока хоть один человек верит в то, что хоть что-нибудь поправимо, то в это можно заставить поверить и других. Серёжа всегда представлял себя на месте Димы и понимал, насколько же это, сука, тяжело. Будь он действительно на его месте, то давно бы опустил руки. Сам прекрасно понимает, насколько тяжело смотреть на его вечно недовольное ебало, которое зависит только от того, что нового он разглядел в своём отражении сегодня. И из раза в раз из-за этого недовольного ебала по чистой случайности получается так, что это недовольство своим внешним видом начинает переходить на других. Не обязательно Серёжа злится на то, что кто-то сказал резкие слова про его тело, по типу: "Ебать у тебя синяки под глазами. Выглядишь так, будто не спал три дня". Эти слова уже давно стали простой рутиной. Он слышал их уже столько раз, что уже может предугадать, что ему скажут на этот раз. Обычно Серёжу злит совершенно другое... "Он красивее меня. Почему я так не могу?" Каждый раз он неосознанно сравнивал себя с другими. Обычно эти сравнения только сильнее закрепляли мысли, насколько он хуёвый. "Я точно хуже остальных". "У него и бёдра у́же, и талия тоньше, и скулы выделяются, и даже намёка на второй подбородок нет, и руки такие стройные, и..." Можно было продолжать до бесконечности. Любая даже незначительная делать становилась причиной самобичевания. Самое ужасное, что эти мысли приходят далеко не из злости к этим людям, а из злости к самому себе. Это самая простая зависть, но настолько чёрная, настолько липкая и вязкая, что от неё хочется завыть во весь голос. Все мы знаем, что злость порождает злость, поэтому рано или поздно она начинает переходить на других людей. И с каждым днём Серёжа начинает ненавидеть всех вокруг всё сильнее и сильнее. "Почему ему можно быть красивым, а мне нет? Чем я хуже? Чем он лучше? Чем он это всё заслужил? У него же нет ничего". "Если бы я не был настолько слабым, если бы мог просидеть на диетах больше трёх недель, не срываясь, если бы не пропускал тренировки... Если бы, если бы, если бы..." И рано или поздно он приходит к мыслям, которые против его воли начинают сравнивать его с Димой. И только тогда Серёжа осознаёт, насколько в глубокой яме он сидит. Потому что только эти мысли он считает иррациональными. Эти мысли совершенно не должны его посещать, особенно учитывая... Насколько же на самом деле много Дима делает для него. Даже если Серёжа через своё поломанное восприятие мира попросту этого не замечает. Это далеко не тот человек, который говорит всё, что думает. Он каждый раз пытается подобрать слова так, чтобы не сделать хуже. Не давит на рану слишком сильно, уж тем более не сыплет на неё соль, как это делали многие в жизни Серёжи по неосторожности. Просто потому что не понимали, насколько эта ебаная рана болит и насколько долго она затягивается. Иногда даже кажется, что она не затянется вовсе никогда. Это одновременно и спасает, и убивает сильнее. Спасает, потому что к Серёже приходит осознание, что хоть один единственный человек понимает всё его чувства. Убивает, потому что он понимает, что попросту не может разглядеть эту заботу через огромные стены ненависти, которые он возвёл вокруг себя. — Просто задумался, — отмахнулся Серёжа, снова встретившись глазами с Димой. — Ты ел сегодня что-нибудь? Серёжа сглотнул, чувствуя, как в горле нарастает колючий ком, который с каждым мгновением увеличивается в размерах и всё больше мешает дышать. Самый обычный вопрос, который все люди из вежливости задают друг другу, спокойно отвечая на него... Но только, блять, не в случае Серёжи, которому от любого упоминания еды всё сильнее и сильнее хочется навсегда забыть, что это вообще такое. Была бы его воля, он бы не ел никогда в жизни. — Да, — на самом деле нет. Серёжа поджал губы, после чего тут же расслабил их понимая, что выдал себя этим жестом. Дима тут же слегка отклонился назад, опустив взгляд. Через пару секунд неловкого молчания, от которого хотелось провалиться сквозь пол, он спросил: — Хочешь чего-нибудь? Серёжа отрицательно мотнул головой, продолжая смотреть на Диму. Но как только тот поднял взгляд, встретившись с серёжиным, то тут же опустил глаза на свои руки. Сука, опять он так нелепо выдал себя... Надо бы Серёже почаще следить за своими действиями, а то так любой, кто хоть чуть-чуть разбирается в невербальном общении, сразу будет видеть правду. Даже будет необязательно знать поимённо всех тараканов в его голове. — Давай, поешь чего-нибудь, — Дима повернул голову в сторону холодильника, видимо, пытаясь вспомнить, что у них вообще есть и что можно предложить, чтобы не сделать только хуже. — Я могу уйти, пока ты будешь есть... если ты хочешь, — он снова взглянул на Серёжу.

***

Попытка поесть закончилась очередным провалом. О чём вообще можно говорить, если даже какая-то хуйня на подобии диетического йогурта тут же вызывает рвотный рефлекс. Даже просто один взгляд в сторону этой несчастной упаковки тут же заставлял Серёжу испытывать тошноту. Он сидел на полу в ванной, склонившись над унитазом, надеясь, что в этот раз блевать не будет. Но с каждой минутой становилось только хуже: рот всё больше наполнялся вязкой слюной, которую периодически приходилось сплёвывать, голова слегка кружилась, а дышать приходилось часто и прерывисто и только через нос, потому что если попытаться вдохнуть полной грудью через рот, то станет только хуже. Тело как будто бы полностью лишилось сил. Даже думать об этом всём в миллионный раз не хотелось. Серёжа прекрасно понимает, что его мысли ничего полезного не сделают. Да и к тому же он уже зазубрил их наизусть. Прекрасно понимает, какие мысли и в каком порядке сейчас начнут крутиться в голове. Сначала ему будет до ужаса стыдно, что он довёл себя до такого состояния. Виноват только он сам, он своими руками построил вокруг себя этот мир, где он всегда будет хуже остальных. Нельзя быть врагом самому себе. Но самые ужасные слова Серёжа слышал только от самого себя. Никто не мог сказать ему ничего хуже того, чего он уже наслушался за последние годы в своей же голове. И за это Серёжа испытывал стыд далеко не перед самим собой. Тяжело испытывать стыд за то, что ты причиняешь вред человеку, которого всей душой ненавидишь. Он прекрасно знал, перед кем на самом деле испытывает стыд. Поэтому после липкого и приставучего чувства стыда тут же накатывает злость. Сначала появляется маленькая, еле ощутимая искра где-то под рёбрами. Потом она вспыхивает. Настолько неожиданно, что это ощущается как удар под дых. Потом маленькая искра становится пламенем, которое разгорается всё сильнее и сильнее с каждым мгновением. Оно выжигает все внутренние органы: лёгкие, желудок, сердце, а потом рано или поздно достигает мозга. Эта злость выжигала всё на своём пути, уничтожала последнее, что осталось. Когда злость прожгла каждую клеточку тела, то на её смену приходит глубокое чувство отчаяния, которое было хуже всего остального. Если каждое предыдущее чувство вызывало силу (хоть и разрушительную, но силу), от которой появлялось даже самое слабое желание расставить всё по местам, наладить свою жизнь, то от отчаяния, после сильнейшего пожара, наступала темнота. Не было ничего: ни надежды, ни веры, ни желания делать хоть что-то... Не оставалась ничего, кроме бесконечной боли, которая не исчерпается никогда. Но рано или поздно боль закончится. Сил не останется даже на неё. А после всего этого наступает пустота, которая ощущается единственным спасением в этой непроглядной тьме, потому что она не вызывает вообще никаких эмоций, голова наконец становится лёгкой, словно огромный кусок ваты, но Серёжа чувствует себя настолько чёрствым, что в конце концов чувство стыда возвращается, а за ней и эта бесконечная петля... Избежать рвоты не получилось. Желудок резко сжался в тугой узел в спазме, не давая ни минуты на размышления. Во рту почувствовался кислый привкус, глаза заслезились, после чего его выворачивает смесью ебаного йогурта и желудочного сока, который обжигает горло. Вода в унитазе стала мутной с желтоватым оттенком и плавающими белыми остатками йогурта, которые не успели перевариться. От этого зрелища снова начался рвотный рефлекс, слава богу, что уже без рвоты. Серёжа сплюнул вязкую кислую слюну в унитаз, после чего поднялся на ватные ноги и нажал на кнопку смыва. Он настолько никчёмный, что даже не может просто взять, блять, и поесть. Тут же включил воду в раковине, жалея, что не сделал это раньше, потому что Дима стопроцентно услышал всё происходящее в ванной. Серёжа пару раз ополоснул рот водой, после чего умыл всё лицо. Холодная вода не заглушала ни одну мысль, отчего хотелось держать руки под ней всё больше и больше. Серёже всегда нужно было больше и больше, всегда всего было мало. Ещё, ещё и ещё... Дыхание всё ещё было прерывистым и частым. Он тёр и тёр руки под ледяной водой в надежде, что это поможет смыть все негативные мысли, забыть обо всём, что было, навсегда, но это никогда не поможет... Начинать нужно не с рук, которые кажутся по локти грязными. Начинать нужно с другого. Он схватил зубную щётку, после чего задумался... А есть ли в зубной пасте калории? Даже если самая малость, но всё же попадает в организм... А ведь в воде тоже, наверное, что-то есть... Он положил зубную щётку обратно.

***

Серёжа листал свой Инстаграм в попытке найти ещё парочку фотографий, которые он бы мог удалить. А удалить хотелось все, оставив только последние две. Если фотография была выложена больше, чем четыре дня назад, то она тут же перестаёт нравиться, потому что "на новых фотографиях я более худой". Потому что "люди не должны видеть, как я выглядел месяц назад". По этой же причине Серёжа постоянно чистил галерею в телефоне, оставляя там от силы десять своих фотографий. И то, если он случайно наткнётся на них, то тут же с новой силой возненавидит себя. Тут ракурс какой-то уебанский, тут рука повёрнута так, что она кажется ужасно толстой, тут живот недостаточно плоский, тут тоже что-то не то... Он всегда найдёт, за что себя можно возненавидеть с новой разрушающей силой. Перед глазами всё расплывалось. Взгляд не мог зацепиться ни за одну из фотографий, будто бы специально. Серёжа пару раз моргнул, потом потёр глаза пальцами, и зрение наконец стало обратно чётким. А лучше бы оставалось таким же размытым. Снова увидел ебаное уродство на экране своего телефона в виде очередной фотографии, которую он выкладывал неделю назад с мыслями, насколько же она идеальная. Каким же он был, блять, идиотом. Тут же ничего нормального нет! Каждая часть тела выглядит отвратительно большой, будто бы она была сделана несколько лет назад и комментарии наполнены хуйнёй по типу "это было десять кг назад". Серёжа тут же удалил фотографию, уже предвкушая, сколько людей будут задаваться вопросом, зачем он постоянно удаляет их. Он был бы сам рад задать себе этот вопрос, но немного в другой форме... Зачем он выкладывает эти фотографии? Чтобы показать всему миру, насколько отвратительно он выглядит? Чтобы люди могли посмотреть на него и подумать "слава богу, что я выгляжу не так"? Чтобы в очередной раз рассматривать себя на них и думать, как люди вообще могут ставить лайки такому убожеству? В чём смысл этого всего? Сколько уже раз Серёжа обещал себе, что перестанет удалять фотографии? Сколько раз обещал, что перестанет так сильно зацикливаться на внешности? Сколько обещал, что всё в это точно в последний раз? Он выключил телефон, ещё сильнее сгорбившись сидя на кровати. Серёжа обещал себе сотни, тысячи, миллионы, миллиарды раз. И каждый раз находил новую причину, чтобы это обещание не выполнять. Возможно, он просто ебаный слабак, который не может нихуя, кроме как всё глубже и глубже тонуть в ненависти к себе. Даже если так, то он уже устал врать себе, оправдываясь перед самим собой. Даже эти блядские обещания — это просто очередные оправдания. Но чем больше Серёжа оправдывается перед самим собой, тем дальше он от того, чтобы стать нормальным. Чтобы перестать так искренне и чисто ненавидеть себя за каждый "не такой" сантиметр тела, который другие даже и не замечают. Чтобы наконец-то обзавестись нормальным смыслом жизни, а не "надо бы скинуть ещё килограмм". Чтобы наконец-то стать счастливым, а не своими же руками душить это счастье мыслями "вот скину ещё хотя бы пятьсот грамм и стану счастливым". Чтобы просто перестать быть таким. Он ужасно устал. Это невозможно описать никакими словами. Попросту не хватит словарного запаса, чтобы выместить всё то, что он испытывает на самом деле. Эта буря куда больше, чем можно себе вообразить.

***

Серёжа достал из-под кровати весы. Уже три дня на них не становился. Если честно, даже слегка интересно, что именно изменилось за эти три дня. Наверное, если бы Дима знал это, то хотя бы на самую малость гордился, но он ещё пока не знает, что Серёжа даже неделю не держал своё обещание "больше не вставать на весы", которое он давал в один из самых обыденных вечеров своей жизни, даже уже не помня почему. По ощущениям, в тот день Серёжа наконец осознал, сколько он по-настоящему боли причиняет Диме своим поведением. В тот день он осознал, что хуже делает не только себе. Но осознать — это одно, а переступить через себя — это другое. Это занимает гораздо больше сил и времени, чем просто принятие своей проблемы. Серёжа смотрел на весы и вспоминал тот вечер, когда он в очередной раз сказал "я обещаю", а в итоге это обещание растворилось во тьме, которую он создал внутри себя. Это обещание там просто-напросто потерялось, перестало иметь хоть какой-либо смысл. Поэтому Серёжа в миллионный раз снял с себя всю одежду, чтобы, не дай бог, весы не показали лишние сто грамм, после чего тяжело выдохнул (так как был уверен, что воздух в лёгких тоже может добавить чего лишнего) и встал на весы. Число поползло вверх, а потом резко остановилось, начав моргать... И тогда Серёжа не поверил своим глазам. Он почти нихуя не ел эти дни, а если и мог в себя что-то запихнуть, то всё это тут же выходило обратно, старался ходить каждый день на тысячу шагов больше предыдущего, просто, блять, вбил себе в голову, что это действительно помогает похудеть, чтобы... Увидеть на весах плюс двести грамм. Серёжа сматерился, после чего встал обратно на пол и тут же снова на весы. Но ничего, сука, не изменилось! Нет-нет-нет, это не может быть правдой, всё ведь не может быть настолько плохо... Значит, он просто недостаточно хорошо старается. Он может лучше, он может больше, он может сделать хоть что-то, чтобы перестать терзать себя за каждые лишние граммы. Внутри всё просто сгорело за считанные секунды. Не осталось попросту ничего. Хотелось сначала разбить о стену весы, а потом и собственную голову. Он больше никогда, сука, не будет есть. Серёжа судорожно выдохнул, чувствуя, что ещё чуть-чуть и у него просто начнётся истерика, как вдруг... — Ты мне обещал, — послышался со спины голос Димы. И тогда весь мир рухнул, будто простая декорация на сцене в театре. — Я знаю, — тихо прошептал Серёжа, встал на пол и отпихнул ногой весы под кровать, после чего принялся быстро надевать на себя одежду обратно. — Зачем ты это делаешь? Серёжа не оборачивался и сжимал руки в кулаки. Он опять проебался. — Я знаю, что я обещал! Я знаю, что я долбоёб! Я знаю, что я больной! Я знаю, что я... После чего он почувствовал, как Дима прижался к нему сзади, аккуратно сомкнув руки на его талии. Все слова тут же застряли в горле. Дима стоял, прижавшись грудью к спине Серёжи, и дышал так тихо и ровно, будто абсолютно ничего не произошло. Серёжа снова представил себя на его месте и осознал, что от злости, наверное, разнёс бы всю квартиру к хуям. Ужасно стыдно. Ужасно-ужасно-ужасно-ужасно и ещё тысячу раз слово "ужасно". — Отпусти, — Серёжа попытался высвободиться из объятий, потому что... А вдруг Дима почувствует, что Серёжа недостаточно худой? — Нет, — руки только сильнее сжали талию. — Ты злишься на меня? — Нет. — Почему, блять?! — Давай ты немного успокоишься, и мы нормально поговорим, — прозвучал тихий голос Димы. — Я давно хотел сказать... — Я видел в истории поиска на ноуте, что ты врачей искал. Повисла неловкая тишина. — Больно догадливый, — как-то слишком по-доброму фыркнул Дима.