Рецидивистка

      По мокрой от дождя пожарной лестнице я поднялась на нужный этаж. Замок на окне поддался почти беззвучно, движение пальцев выверено до миллиметра, даже когда сердце колотится где-то у горла. Я скользнула внутрь, приземлившись на мягкий ковёр, и на мгновение замерла, прислушиваясь к тишине пентхауса.       Пахло дорого. Сандаловое дерево, кожа, едва уловимая горчинка табака. Я знала планировку наизусть. Хозяйка — Элеонора Волконская, сорок пять лет, вдова. Женщина, вызывающая зависть у половины города. В спальне, налево по коридору, в стене за картиной Айвазовского — сейф.       Я двинулась по коридору, прокручивая в голове план действий: семь минут на взлом, ещё три — собрать самое ценное. Никто не пострадает, все останутся при своих, кроме страховой компании.       Дверь в спальню была приоткрыта. Я толкнула её носком ботинка, мягко, без скрипа, и замерла на пороге.       В комнате горел приглушённый свет. Торшер с абажуром цвета слоновой кости отбрасывал тёплое золотистое сияние на огромную кровать. А рядом с кроватью, спиной ко мне, стояла она.       У меня перехватило дыхание.       Зрелая женщина, формы со спины уже поражали своими габаритами, а золотой шёлк волос струился по плечам, спускаясь до лопаток лёгкими волнами. Она стояла у трюмо, перебирая какие-то безделушки на мраморной столешнице, но, будто почувствовала спиной моё присутствие, медленно обернулась. На ней был чёрный пеньюар, тончайшее кружево, которое ничего не скрывало, только дразнило, обрисовывая зрелые, роскошные формы: большую грудь размера третьего, может даже четвёртого, с тёмными ореолами сосков, просвечивающими сквозь кружево, изгиб талии, массивные бёдра. Пеньюар был немного распахнут в стороны, а под ним ничего, кроме полоски чёрных кружевных трусиков, которые держались на честном слове, и всё потому, что я ещё не принялась их рвать.       Но добило меня даже не тело, не кружево, не эта вызывающая поза. Меня добили её глаза.       Карие. Глубокие, как растопленный шоколад, с янтарными искрами вокруг зрачков. Они смотрели на меня с выражением, в котором смешались любопытство, узнавание и что-то ещё... Что-то тёмное, голодное, от чего низ моего живота свело болезненной судорогой желания.       Буквально удар под дых. Она уничтожала меня, даже не прикладывая рук. Мои пальцы, сжимавшие отмычку, разжались. Она со звоном упала на паркет.       — Ты рано, — произнесла женщина низким, грудным голосом, в котором слышалась едва заметная хрипотца. Уголок её рта, тронутого тёмно-вишнёвой помадой, чуть приподнялся. — Я ждала тебя позже, маленькая воровка.       Я хотела сказать что-то, «не двигаться», «руки вверх», но из горла вырвался только сдавленный, хриплый звук. В голове помутнело. Всё самообладание, вся выдержка рассыпалась в пыль под одним взглядом карих глаз. Я смотрела на неё и осознавала, что единственной ценной вещью в этой чёртовой квартире теперь была она сама.       Она медленно провела ладонью по своему бедру, поправляя край пеньюара. Жест был невинным, почти машинальным, но для меня он подействовал как спусковой курок.       — Ну же, — промурлыкала она, делая крошечный шаг ко мне. От неё пахло жасмином и мускусом. — Ты ведь пришла за добычей?       Я сорвалась с места.       Она не закричала. Даже не вздрогнула, когда я резко подалась вперёд, сминая нежную ткань пеньюара, вжимая зрелое податливое тело в холодную стену. Она позволяла себя брать, и эта покорность распаляла ещё сильнее. Я действовала грубо, требовательно, прикусывая беззащитную шею, путаясь пальцами в светлых прядях. Рывком притянула за шею и впилась поцелуем в её губы жёстко и без прелюдий. Единственным звуком из уст блондинки был короткий судорожный вздох, и я почувствовала, как женские руки с идеальным маникюром сжимаются на моих плечах, притягивая ближе, впиваясь ногтями в кожу.       Тяжело дыша, я прижималась пылающим лбом к её плечу, вдыхая аромат духов. Тишина звенела в ушах, и сквозь этот звон пробился уже знакомый грудной смех.       — Это всё, на что ты способна, моя хорошая? — с мягкой иронией спросила она, и её пальцы теперь нежно, успокаивающе перебирали мои короткие тёмные волосы.       Я замерла. Слово «хорошая» резануло слух.       Сгребла её за плечи и толкнула на кровать, на шёлковое покрывало цвета кофе с молоком. Её карие глаза смотрели на меня снизу вверх, и в них плясали самые извращённые черти. Грубо стащила с неё пеньюар, рванув тонкие бретельки, кружево затрещало. Она тихо ахнула. Я схватила с прикроватного столика шёлковый пояс от халата и, заломив её запястья за голову, туго стянула узлом вокруг изголовья кровати. Она глядела исподлобья, тяжело дыша, но не сопротивляясь. Её грудь вздымалась, и я не могла удержаться, склонилась над её телом, и первой моей добычей стала грудь, та самая, которая сводила меня с ума сквозь чёрное кружево ещё минуту назад. Теперь она полностью обнажена и в моём полном распоряжении. Такая крупная грудь с тёмно-розовыми ореолами. Я взяла её в ладони жадно, по-хозяйски, чувствуя её мягкую плоть и как вмиг твердеют соски при каждом сжатии.       Элеонора шумно выдохнула, когда я ущипнула оба соска сразу и сильно, до побелевших костяшек, оттягивая их в стороны так, что она невольно приподняла бёдра над смятым шёлком. В комнате, освещённой всего лишь одним торшером, я всё же явно рассмотрела, как по её телу пробежала крупная дрожь.       — Чёрт… — выдохнула она, и голос её надломился на полуслове.       Я была груба. Я была беспощадна. Мои пальцы скользнули вниз, разорвали остатки кружева и вошли в неё, резко, глубоко, без предупреждения. Она выгнулась, из горла вырвался протяжный стон, и это был лучший звук в моей жизни. Я чувствовала, как она течёт — горячая, влажная, готовая. Моя.       — Где он? — прохрипела я, обжигая дыханием её ухо.       — В ящике, — выдохнула она, кивнув в сторону комода из тёмного дерева. — Там, где ты и оставила.       Я скатилась с кровати, рванула ящик. Ремни и матовая поверхность страпона, того самого, который мы выбирали вместе три недели назад в полуподвальном секс-шопе на другом конце города. Стаскивая с себя одежду, закрепляю на бёдрах ремни и чувствую, как кожаная упряжь врезается в мою разгорячённую плоть.       Она ждала меня, распятая на шёлковых простынях, и в её карих глазах читалось то, чего я ждала всю чёртову ночь. «Ну же. Сделай это».       Я взобралась на кровать, грубо развела её бёдра коленом и вошла одним толчком, до упора. Крик, сорвавшийся с её губ, был наполнен болью и экстазом. Вдалбливаясь в её податливое, горячее тело, я задала жёсткий, рваный ритм. Глубокие, сильные толчки, от которых кровать скрипела и билась изголовьем о стену. Её связанные руки сжимались в кулаки, пальцы то хватались за ленты, то безвольно разжимались. С губ срывались громкие, ничем не сдерживаемые стоны. Светлые волосы разметались по подушке, на шее выступила испарина.       Я опустила голову и широко провела языком по ложбинке между грудей, собирая солоноватый вкус её разгорячённой кожи. Затем взяла левый сосок в рот, и мой язык обводил напрягшийся бугорок кругами, сначала медленно, почти лениво, а потом я втянула его целиком и прикусила, чувствуя зубами тугую, упругую плоть.       Эль вскрикнула пронзительно, с надрывом, и этот звук электричеством прошиб мой позвоночник. Её запястья рванулись в шёлковых путах, кровать жалобно скрипнула.       Я отпустила сосок и отстранилась, чтобы посмотреть на дело своих рук. Влажный, припухший, тёмно-вишнёвый, он блестел в золотистом свете торшера. Я перевела взгляд на её лицо и задохнулась от того, что увидела.       По её вискам, оставляя влажные дорожки на скулах, текли слёзы. Не гримаса боли, нет. Её рот был приоткрыт, губы дрожали, а в карих глазах стояла такая глубокая, запредельная нега, что у меня перехватило дыхание. Она плакала не от боли, а от переизбытка ощущений, от того, как сильно она желает, от того, что каждое грубое прикосновение отзывается внутри неё чистым удовольствием.       — Ещё, — прошептала она одними губами, и слеза скатилась в ложбинку у крыла носа. — Пожалуйста… моя девочка… Ещё.       Я ухмыльнулась и ударила её по груди. Звонкий шлепок разорвал тишину спальни, и на белоснежной коже мгновенно расцвёл алый след. Эль вскрикнула громче, спина выгнулась дугой, и новые слёзы хлынули из её глаз. Я ударила снова, по другой груди, так же хлёстко, оставляя парный отпечаток. А потом наклонилась и поцеловала горящие следы, провела по ним языком, пробуя жар её кожи и соль её слёз, смешавшиеся в один пьянящий вкус.       — Ты такая красивая, когда плачешь, — прошептала я ей в ухо. — Такая чертовски красивая.       Всхлип был мне ответом, счастливый, захлёбывающийся.       Пора.       Я развязала её запястья одним резким движением и тут же, не давая опомниться, перевернула на живот. Эль только ахнула, когда я грубо поставила её на колени, прижимая лицом к подушкам. Её спина изогнулась идеальной дугой. Зрелая женщина в самой уязвимой, самой покорной позе. Передо мной открылся вид, от которого в паху сладко заныло: крутой изгиб поясницы, две аппетитные ямочки над крестцом и роскошная, тяжёлая задница, которую я хотела пометить собой.       Первый удар пришёлся точно по центру левой ягодицы. Плоть колыхнулась волной, и Элеонора издала сдавленный вскрик. Я не дала ей ни секунды передышки. Второй удар обрушился на правую, третий — снова на левую, четвёртый — чуть ниже, по самой границе с бёдрами, где кожа особенно чувствительна. Я шлёпала её размеренно, с оттяжкой, чередуя стороны, и с каждым ударом её кожа становилась всё более алой, горячей на ощупь. Она вскрикивала, стонала, подавалась назад навстречу моей ладони, и между её ног блестела влага, стекающая по внутренней стороне бёдер.       — Кто здесь главный? — прорычала я, наматывая её золотые волосы на кулак.       — Ты… — выдохнула она в подушку, и голос её дрожал. — Ты, лисичка…       Я потянула за волосы сильно, заставляя её прогнуться до хруста в позвоночнике. Она охнула, но послушно выгнулась, принимая мою власть над её телом. Её голова запрокинулась, открывая длинную, беззащитную шею с бьющейся голубой жилкой. Я наклонилась и поцеловала точно туда, чувствуя, как часто и сильно колотится под губами её пульс.       Свободной рукой я снова направила длинный страпон к её истекающему лону. Головка упёрлась во влажные, горячие складочки, и я не стала медлить. Один мощный толчок, и я вошла в неё на всю длину.       Элеонора закричала. Громко, гортанно, срывая голос. Её внутренние мышцы сжались вокруг страпона так туго, что я почувствовала давление даже сквозь кожаную упряжь. Я замерла на секунду, давая ей снова привыкнуть к заполненности, а потом начала двигаться быстро, жёстко, без всякой жалости.       Её обильная влага уже стекала по моим бёдрам, и при столкновении с её задницей рождались слишком пошлые, влажные и хлюпающие звуки. Страпон входил и выходил из неё в бешеном ритме, и с каждым толчком она выкрикивала что-то бессвязное: моё имя, мольбы, проклятия. Я держала её за волосы, фиксируя этот божественный прогиб в спине, и продолжала насаживать на себя всё глубже, всё резче.       — Эля, ты моя, — прорычала я сквозь зубы, чувствуя, как пот стекает между лопатками. — Только моя. Скажи.       — Твоя… только твоя… — простонала она, и её голос сорвался в хрип.       Я потянула её назад, выгибая ещё сильнее, до нового, сладкого похрустывания в позвоночнике, и одновременно накрыла её горло ладонью.       Мои пальцы сомкнулись на её шее, не перекрывая дыхание полностью, но достаточно, чтобы она почувствовала давление. Сонная артерия запульсировала под моей ладонью в ритме нашего общего бешеного сердцебиения. Я чуть сжала пальцы и продолжала вбиваться в неё сзади, глубоко и безжалостно.       Из её горла вырвался беспомощный хрип. Тот самый звук, который я так любила. Звук абсолютной капитуляции, полного доверия, растворения во мне и в моей власти.       — Вот так, — прошептала я, чуть ослабляя хватку и снова сжимая горло в такт очередному толчку. — Дыши для меня. Только для меня.       Хрипы становились чаще, громче, смешиваясь со стонами. Её тело билось в моих руках, но она не пыталась вырваться, наоборот, подавалась назад, насаживаясь на страпон ещё глубже. Её слёзы скатывались крупными дорожками по моей руке. Она вздрагивала после каждого моего толчка.       — Кончи для меня, — приказала я, наклоняясь к её уху и в последний раз сжимая горло сильно, до её судорожного вдоха. — Кончай!       Ведя руку вниз по её животу, а потом к паху, я нахожу клитор и, ловя момент, усиливаю нажатие и напор страпоном в её киске. Всего секунда, и тело содрогнулось в моих руках, как от удара током. Уже замедляя движения пальцев на клиторе, я явно ощущала, как её внутренние мышцы пульсировали вокруг страпона, сжимаясь волнами, раз, второй, третий. Крик, вырвавшийся из её горла, был таким громким, что на мгновение мне показалось, стёкла в окнах задрожали. Элеонора билась в оргазме, захлёбываясь слезами, стонами и моим именем, а я держала её крепко, бережно, не разжимая пальцев на шее до тех пор, пока последняя судорога не пробежала по её телу.       Когда она обмякла, я разжала хватку и прижалась губами к багровым следам на её горле, туда, где только что лежали мои пальцы. Эль дышала тяжело, со всхлипами, но когда я заглянула в её запрокинутое лицо, в покрасневших от слёз карих глазах сияло такое счастье, которого я не видела ни у кого и никогда.       — Я люблю тебя, — прошептала она сорванным голосом, и ещё одна слеза скатилась по виску, теряясь в спутанных пшеничных волосах.       Я поцеловала эту слезу, чувствуя на губах соль и тепло её кожи.       — И это только начало нашей ролевой игры, — улыбнулась я.       — Тебе не кажется, что в этот раз ты была особенно убедительна? — спросила она, через плечо окидывая своим карим взглядом мой раскрасневшийся вид, встрёпанные тёмные волосы, застёгнутый на бёдрах страпон, который всё ещё находился в её горячем лоне.       Я ухмыльнулась, переводя дух, приподнимая её бёдра и снимая со страпона.       — Ты сама велела не сдерживаться, Эль.       Элеонора. Моя Эль. Она рассмеялась низким, грудным смехом и притянула меня к себе. Я упала в её объятия, всё ещё дрожа от пережитого напряжения. Она пахла сексом, потом, жасмином и мускусом.       — Ты вломилась на четыре минуты раньше оговорённого, — заметила она, целуя меня в висок. — Сценарий предполагал, что я успею надеть чулки.       — Импровизация — ключ к успеху любого ограбления, — пробормотала я, утыкаясь носом в её шею. — К тому же, в чёрном пеньюаре ты выглядела так, что я чуть не забыла собственное имя.       — Хорошо, что моё не забыла, — она усмехнулась. — Признаться, я была близка к тому, чтобы произнести стоп-слово. Но ты… — она взяла моё лицо в ладони и заглянула в глаза. — Ты была идеальна.       — Как и ты, любовь моя — ответила я, взаимно с трепетом смотря в её восхитительно карие.       Элеонора встала с кровати, всё так же обнажённая, со следами на запястьях и шее, и подошла к сейфу, скрытому за картиной Айвазовского. Набрала код. Дверца открылась с мягким щелчком. Она вытащила оттуда бархатную коробочку и, вернувшись, протянула мне.       — Твой гонорар, лисичка.       Открывая коробочку, я про себя отмечаю, как в груди становится теплее от прозвища, которое она мне дала ещё в нашу первую ночь, «лиса» или слишком ласково «лисичка». Внутри, на чёрном бархате, лежал ключ, самый обычный, с брелоком в виде лисы.       — Ключ от твоей квартиры? — спросила я, хотя сердце уже провалилось куда-то в пятки от предчувствия.       — Ключ от НАШЕЙ квартиры, — поправила она, садясь рядом. — Я подумала, раз уж ты так виртуозно вламываешься, может, пора перестать лазить через окно и начать заходить через дверь? С вещами. Насовсем.       Я смотрела на неё, на женщину, которую ограбила пять лет назад. Когда она принимала меня к себе в офис на работу, то цель по ограблению её сердца была выполнена блестяще. Моя Эль, которая только что разыграла со мной самую горячую ролевую игру в моей жизни и теперь предлагала стать частью её мира не на одну ночь, а навсегда.       Я поцеловала её, на этот раз нежно, бережно.       — Ты знаешь, — прошептала я, отстраняясь, чтобы посмотреть в эти умопомрачительные карие глаза. — Воровать твоё сердце было лучшим преступлением в моей жизни.       — Рецидивистка, — улыбнулась она и за руку потянула меня в душ.