Терапевт

В уши проникал успокаивающий голос женщины, объясняя и показывая рисунки на бумаге. Блондин лишь кивал, стараясь вслушаться в суть текущей болтовни. Кажется, это был арт-терапевт. —«Эрез... Я вижу, что ты не заинтересован. Что-то не так? Тебе что-то не нравится? Ты можешь рассказать.» Он не произнес ни слова, стараясь сформулировать мысль. Или же прогнать ком в горле, что не давал выйти словам наружу. Женщина сидела на кресле с подвижными колёсиками, ненавязчиво ожидая ответа. Эрез пробормотал. —«Мне все нравится, но я не готов к разговору сейчас... Мне хочется в комнату.»

«Но я не хочу в комнату»

А что нужно было ответить, в самом-то деле? Другой ответ напросто бы прослушали и не дали бы уйти от разговора. Скорее всего. Так думал Эз. Арт-терапевт, оглянув напряжённые плечи собеседника и сжатые губы, лишь кивнула, стараясь звучать доброжелательно, а не навязчиво. —«Как скажешь, Эрез. Сообщи, когда будешь готов. Помни, мы тебе не враги, и хотим только помочь.» «Ложь»,—пронеслось в мыслях. Эрез сидел, и непринужденно вышел из кабинета, оставив витающий запах дешёвых духов. На куске рисунка отпечатались пятна: пока Эрез держал рисунок, его руки вспотели, испачкав прежде чистый лист. Парень замер в проёме двери, и благоговейно попрощался: «Хорошего дня, Настасья Романовна!» Стоило выйти за пределы тех стен, он оказался в других. Теперь уже шум пронзил уши: крики детей, звуки ударяющихся игрушек, чьи-то разговоры вперемешку со сплетнями. Может быть, где-то упоминали и Эза. «Они же не обо мне говорят, да?»,—успокаивал себя он, словно это был день после совершения преступления. Возможно, так оно и было. Да, тот день... Машина переворачивалась также, как и жизнь того мальчика, что теперь оказался здесь, и убегает от сеанса, предоставленного детским домом. «Убийца»,—так клеймил себя Эрез. С того инцидента прошло несколько лет. С годами состояние не менялось, напротив, становилось хуже. Серые дни, разбавленные чувством вины и сеансами, скрашивал один славный человек его возраста. Ничем непримечательный день становился днём, когда Эрез впервые смог постоять за себя. Когда мог впервые научиться кататься на велосипеде. Каждый из таких дней превращался в нечто другое, будто набросок становился полноценной и изящной картиной. Такие картины Эрез сравнивал с работами Пикассо: вроде ничего, а вроде и имеющие свой собственный шарм. Что-то, что могло зацепить. Протяжный вздох вышел из рта блондина, когда увидел этого славного человека. Перед его лицом стоял высокий парень с взлохматистыми волосами, которые было лень расчёсывать даже обладателю. На переносице красовались самодельные очки четырёхлетней давности. Кажется, он подобрал где-то ножи из разноцветного пластика, согнув и склеив эту пару. —«Как сеанс?»,—разинул рот брюнет, чтобы это спросить. —«Никак»,—насколько коротким был вопрос, таким был и ответ. Это доказывал Эрез. —«У тебя как, Даниэль?»,—быстро перевел тему Эз. —«Сеансов у меня нет уже год. А если ты про день, то нормально. Сегодня поел нормально, прикинь, в столовке адекватная еда появилась. Дожили наконец-то. Я думал, что это невозможно.» В ответ прозвучал заразительный смех. —«Я вообще думал, что ты туда не ходишь.» —«До сегодняшнего дня»,—игриво подметил Даниэль. —«Есть там опасно, каша больше похожа на густую массу скисшего молока.» —«Но не сегодня!»,—снова добавил Даниэль, поправив съезжающие наушники на шее. Плечи его двигались в такт музыке, поднимаясь и опускаясь. То одно плечо, то другое. «Пам-пам-пам» Звук был слышен даже на расстоянии нескольких шагов. —«Дань, ты опять слушаешь музыку на всю громкость?» —«Тебя смущает?» —«Конечно! Я это говорил, и не раз!» —«Неа.» Эрез надул щеки, осознав бесполезность спора. Следом он задал наводящий вопрос, чтобы не ходить в тишине разговора, но в громких коридорах. —«Что за песня?» —«Моя»,—невозмутимый ответ шокировал Эза. —«Твоя!?» —«Чё ты удивляешься? Сыграл на гитаре, смонтировал и вот. Хочу на рингтон поставить.» —«Тебе совсем делать нечего...» —«Ты же рисуешь, когда тебе делать нечего.» —«Рисовать и делать песни это две разные вещи!» —«Но мы оба что-то создаём, разве нет?» Рот блондина открылся, явно хотев сказать что-то в ответ, но сразу же закрылся, понимая, что аргумент будет не веским. —«Ты красиво играешь.» —«Хах, я знаю.» Эрез пожал плечами. Его комплимент выслушали—уже хорошо. Неясно почему, но он понимал любое отношение к себе, кроме хорошего. Потому его и притягивает Даниэль, словно новая, но красивая техника рисования. «Ты постоянно то там, то здесь, но всегда предлагаешь мне пойти с тобой. Почему ты всегда знаешь, что я не откажусь? Почему я для тебя не бремя?»,—мучал вопрос думающего. Помыслы заполняли голову, будто шарик накачивали гелем. Башка уже пухнет. Вот-вот взорвется. Хорошо было тут только Даниэлю—он все продолжал двигаться под звук струн, записанных на диктофон. —«Ты идиот.» —«Эу, а почему?»,—тон был обиженным, но больше наигранным, чтобы воспринимать всерьез. Хотя, возможно это было смирением. —«Для этого нужна причина?» —«Да.» —«Не используешь красный, пока рисуешь»,—замечание совсем внезапное и резкое, отрекающаяся от темы. И всё-таки, болезненным. Лицо Эреза побледнело, истратив этот самый красный цвет. —«Тебя волнует? Причем тут вообще это?» —«Не знаю, просто поделился. Хотел узнать почему.» «Идиот тут только ты»,—выпалил Эрез, но только в думах. Вслух не решился. Даниэль следом дополнил шутливо: —«Красный один из моих любимых цветов. Ради меня нарисуешь красный квадрат?» —«Еще чего...»,—ответ прозвучал совсем не грубо, но для Эреза фраза показалась глупой и агрессивной, чем он хотел сказать. —«Когда-нибудь»,—то есть, никогда.