Дашь мне прикурить?

Оливеру очень хотелось курить. Так вышло, что в комнате отдыха ему было не достать «Chesterfield». Долгое время он подбирал окурки с пола и обсасывал их, пытаясь вспомнить этот расслабляющий вкус никотина, оставленный за забором объекта Синьяллы. Попытка выторговать у Дорис хотя-бы пачку обернулась оскорблениями: видите-ли, ей нужно что-то иметь при себе и в благотворительность играть она не станет, а ему было нечего ей предложить, кроме натуры. Мысль о том, что было бы, если бы этот полу-слепой изюм согласился, отдавалась неприятной вибрацией в груди. Парень был молодым, красивым, в меру смазливым, поэтому не горел сильным желанием обнажаться перед какой-то старухой, которая, наверное, только и мечтала бы о том, чтобы заполучить такой лакомый кусочек, не будь она заперта здесь, в этой дыре. Помойка. Миски с едой перевёрнуты, на полу грязь, пыль, пепел и засохшая кровь. Кончики пальцев на правой руке зашевелились: непроизвольно трутся друг об друга, желая вспомнить текстуру сигаретной бумаги, а большой палец то и дело чиркает ногтем по подушечке указательного, имитируя поджиг несуществующего колесика старой зажигалки, наполненной бензином. Олли никогда не думал о раке, об отдышке, о запахе изо рта. Ведь он пытался раздобыть хотя-бы одну единицу, если не честным предложением торговли, то жалостью. Попрошайничал как бедняк на вокзале через решётку у охранников, округляя глаза, наполненные слезами. Пытаясь добиться понимания. У кого? У тех, кто осознанно пошёл работать на Мёркофф. У мужиков, которые бросили своих жён, детей и любовниц там, куда им не светит вернуться. Он знает, потому что он видел что происходит с теми, кто уже не нужен: их используют как приманку, как жертв, которых нужно расчленить и расфасовать по пакетам. Как куски мяса, которым он являлся сам по себе. Он закрывал глаза и представлял, как захлебывается дымом.

***

— Видела бы мамочка твои глаза… — Насмешливо протягивал коп. Когда он кашлял, глотая звуки, слюна из его рта с грязными зубами капала прямо на лицо Оливера, прижатого к капоту какой-то старой машины — На что ты так пялишься, педик? Хочешь, чтобы я дал тебе в рот прежде, чем затолкаю туда свою дубинку? — Сигареты, — Взгляд был прикован к куче окурков, что были подобны гильзам в патронташе на поясе военного — Дашь прикурить? Мучитель замер. За плотным стеклом его солнцезащитных очков, в которых отражалось серьёзное выражение лица испытуемого, появилось недоумение. Но даже так — оно быстро сменилось игривой заинтересованностью. Мужчина расплылся в улыбке, открывая чёткий вид на годовалый налёт, переходящий в кариесные пятна поверх желтоватой эмали. — Я угадал с твоим посмертным желанием, а? Хорошо, панк, я дам тебе прикурить… — Полицейский вытащил из кармана пачку сигарет, отбросил картонную «крышку» и вытащил столько, сколько смог — Ты же мужик? Значит, не подавишься. Пять или шесть, может, семь сигарет, или даже больше, превратились в кляп. Лиланд затолкал курево поглубже, проталкивая его к корню языка реагента, так, что тот начал сопротивляться, чувствуя как бумага размокает от слюны, желающей переварить всё содержимое от голода. Рот наполнился сухой, крошащейся трухой, как будто внутрь высыпали горсть битого стекла с пеплом. Фильтры царапали нёбо, табачная пыль забивалась под язык и в десны, смешиваясь с металлическим привкусом кровоточащих дёсен, что ослабли от недостатка гигиены. Небольшое количество желудочного сока от рефлюкса и сальва не помогали, а наоборот превращали рассыпчатый табак в мокрое, липкое, подобие папье-маше, которое расползалось по горлу, вызывая неудержимый рвотный спазм. Дышать было невозможно, кислород, а вернее его остатки, с трудом просачивались сквозь забитые сигаретами щели между кривыми от рождения зубами. Каждый вдох приносил резкое и сильно обжигающее чувство никотина, ментола или химических ароматизаторов, от которых начинала кружиться голова. Зелёные глаза, широко открытые и смотрящие на актива, наполнились ужасом, но когда они начали закатываться за верхнее веко, то казалось, что парень испытывает оргазмическое удовольствие от осуществления своей давней мечты, которая преследовала его с первого дня на испытаниях. Тело предало Олли: челюсть свело судорогой, из глазниц от напряжения и тошноты потекли полноценные реки из солёной жидкости. Из носа, куда по ошибке попало несколько крошек, побежала прозрачная слизь, пузырящаяся от каждого тревожного вдоха. Он чувствовал себя не человеком, а мусорным баком с пробитой крышкой, в который торопливо высыпают мусор, будто он переработается внутри в нечто более ценное. — Помню как выкурил свою первую сигарету. Не испытывал такого же удовольствия, как ты сейчас, — В руках Койла заискрилась электрическая палка, которую тот называл своей дубинкой для наказаний. Потом он поднёс её к своим губам и поджёг сигарету, которая давно затухла между его губ — М-м-м-м-м… Ха-ха-ха! Да… Только ты можешь понять меня сейчас. Это ведь последний раз, а он так похож на первый, согласись? Мгновением позже оголённые провода, накрученные на железку, приблизились к веснушчатому лицу и прижгли его. Реагент застонал от боли, чувствуя как пара из раковых палочек вылетела из его рта, когда он начал кашлять из-за того, что они упирались в глотку, перекрывая кислород. Пальцы коренного американца, который только-только окончил колледж, обвились вокруг металла, но уже без возможности разомкнуться из-за напряжения, отдающего в нервные окончания. Диафрагма свелась судорогой, встав колом, как доска, а воздух застрял в легких, превратив их в два каменных мешка. Ток. Кости предплечья свело так, что кисть превратилась в птичью лапу, мертвую хватку, которой позавидовал бы покойник, из рук которого пытаются вытащить какой-то предмет. Глумящаяся ирония электричества заключалась в том, что именно те самые мышцы, которые должны были разжать пальцы, теперь сжимали их с утроенной силой. Олли приказывал отпустить, а тело приказывало сжать хватку ещё сильнее, но это было далеко не самым страшным, через что ему предстояло пройти. Ведь другой, сухой, конец сигарет начал тлеть и он мог видеть то, как сверкают рыжие искры перед ослепляющей белой вспышкой электричества чуть дальше по курсу. Влажная и спрессованная масса во рту превратилась в раскаленный шар, как будто кто-то включил сварочный аппарат прямо в горле. Сигареты вплавлялись в плоть вторичным ожогом, язык инстинктивно попытался вытолкнуть этот яд наружу, но лишь сильнее прижался к фильтрам, которые уже начали нагреваться и, возможно, загорелись бы от температуры, если бы не кисловатая слюна, окутавшая их. Ему не нужно было дышать — дым сам лез туда, куда мог: губы, обожженные снаружи, не могли сомкнуться, образуя естественный раструб, а первая же вынужденная затяжка случилась против его воли. Миллионы острых кристалликов, осколков стекла, оседают на альвеолах, вызывая фантомное чувство боли, словно их наполнили кипятком, пар которого покатился из ноздрей. Из-за лопнувших от жара капилляров когда-то прозрачная пенка стала розовой от крови, а Оливер начал напоминать бешеную собаку, которая бьётся в конвульсиях перед своей кончиной. — Тише, тише, ковбой. Дыши глубже! — Садист отдёрнул своё оружие, вынуждая паренька отцепиться от него, но руки по-прежнему оставались на том же месте, застывшие в воздухе — Чёрт, этот запах напоминает мне барбекью из свинины… Кожа на подушечках пальцев испытуемого побелела, не просто побледнела, а стала меловой, матовой и мертвой — этот белый цвет напоминал парафин, который застыл, когда его вылили на поверхность потных ладоней. В центре, в тех самых точках, где пальцы соприкоснулись с железом искажённой полицейской дубинки, кожа не побелела, она попросту отсутствовала: на месте зияли круглые, четко очерченные кратеры глубиной в несколько миллиметров или даже сантиметров, а дно этих кратеров было желто-серым, как сера, и неестественно сухим. Ни капли крови. Ток мгновенно коагулировал сосуды, запекши их, словно тромбы под микроскопом. Кожа отслоилась от того, что было под ней, и теперь висела тонкими, хрустящими на вид лоскутами, напоминающими бекон. Ногтевые пластины стали мутными, молочно-белыми, утратив всякий блеск, а под ними, сквозь полупрозрачный роговий слой, проступала темная, почти черная субстанция — запекшаяся кровь. Плоть — это всего лишь органический материал, который так же легко обуглить, как древесный уголь: там, где раньше были линии судьбы, жизни и сердца, теперь зияла одна сплошная, глубокая борозда — канавка, проплавленная электрической дугой. И Койл, обхватив запястье Оливера, подтянул его культю к себе, как пепельницу, об которую потушил сигарету с шипящим звуком, но агонизирующий парень даже не почувствовал этого. Можно было сказать, что перед его глазами в то мгновенье пробегала вся жизнь, но она запнулась на начале, ведь всё, что он видел, превратилось в полотно из слёз и мигающих огней, как при мигрени. — У меня от этого зрелища немного привстал. Жалко, что у тебя нет косичек, за которые я бы мог тебя подержать, пока буду давать тебе попробовать косячок покрепче. — Единственная фигура, имеющая возможность говорить, стала расстёгивать свою ширинку, под которой чесался от пульсации наполненный кровью член, такой же грязный, как налёт на языке курильщика — Не бойся, к тому моменту ты будешь дохлым, как опоссум на обочине. Но от этого не станешь менее тёплым и привлекательным… Мне даже нравится такая покорность. Электричество и никотин встретились в груди у Олли. Это было похоже на то, как если бы кто-то плеснул бензин в уже горящий камин. Пульс взлетел до нечеловеческих значений — он чувствовал каждый удар отдельно, каждый, как молоточек по наковальне где-то за грудиной. Парень понял, что умирает, когда услышал собственное сердцебиение со стороны, но это было странно: пульс перестал быть частью него, просто бился где-то рядом, как метроном. Потом один, сильный, последний, удар, который выгнул его спину дугой почти до хруста, а после затих. Стоящий как статуя или марионетка, реагент не мог пошевелиться, но не упал замертво, как доска, прогнившая под дождём где-то рядом с охотничьим домиком, нет, сначала подогнулись колени, вынудив его опуститься к холодному сырому бетону подземной парковки, а лишь после его бледное окровавленное лицо врезалось в лужу бензина, которая всё это время была разлита под ними. — Нет! Чёрт возьми, нет! — Загудел коп, отскочив на пару шагов назад, когда в его линзах отразились языки пламени — Не-е-е-ет! Челюсти, которые ток свел в мертвой хватке, не раскрылись, и пучок догорающих фильтров встретил бензин первым, как факел встречает растопку. Лужа вспыхнула не с краев, она взорвалась вся, целиком, от края до края, мгновенно превратившись в ровное, ослепительное, рычащее полотно огня. Жирный, сочный звук — это лопнула кожа на щеках, не выдержав мгновенного нагрева. Волосы не загорелись — они исчезли, испарились, словно их там никогда не было. Койл смотрел за этим с разочарованием, не отвращением, будто был готов броситься в пламя и вытащить то, что останется от испытуемого, движимый глухими животными желаниями, не столько сношаться, сколько унижать и доминировать. Ресницы, брови, легкий пушок на скулах — всё это улетучилось, оставив голый, восковой череп с открытыми, уже мертвыми глазами. Бензин залился внутрь рта, через спекшиеся губы, между зубами, стиснувшими сигареты, а пламя шагнуло следом — язык, и так обожженный табачным жаром, вскипел за мгновение. Через несколько минут осталась черная, маслянистая клякса у бетона, а на ней — нечто скорченное, размером меньше человеческого тела, черное, потрескавшееся, с приоткрытым ртом, в котором запеклись сигареты, придавшие дыму табачный запах. — У меня для тебя плохие, блядь, новости, дружище… — Он подошёл к тому, что осталось от когда-то живого человека, но когда наступил на жидкость, запёкшуюся от огня, от с отвращением поднял ногу, словно наступил на дерьмо — Блядь. Придётся отдирать тебя от подошвы!