Беспроглядный

Модди складывает неловко руки на коленях, у разбитых костяшек корочки сдирает. И в своём стыде он кажется таким бесконечно неправильным. Потому что он должен упрямо смотреть в глаза напротив, подбородок вздирать и криво улыбаться всем лицом. Стоять на краешке доски со связанными руками за спиной как распоследний дрянной пират и всё равно сиять правотой вперёд бравой честной команды короны. Но он всего лишь сидит в старом потёртом кресле, ноги поджав. Ссутуленый. Языком едва ворочает, не в ладах со словами. Альцест на грани того, чтобы вздёрнуть его и закричать. За стеклом старенького домишки беспроглядные чёрные тучи, злой ветер и адова жара. Стол врос в рассохшиеся доски пола, покосился углом к иконам. На пыльной накрахмаленной скатерти стоит горячий пузатый чайник, отсыревшие сушки да два гранёных стакана. Альцест мостится на грубой треноге. Во рту кисло, словно уксуса выпил, и хочется смыть эту дрянь. Вместе с неуклюжим неправильным Модди, кипятком по костям жгущей тревогой. Ему вообще хочется многого. Но он только разливает по стаканам чай и с напускным весельем крякает, что сахара тут не водится. Отхлёбывает, обжигается, ругается. По столу стукает — ровняет покосившийся угол, — и опирается на него локтём. Улыбается. Только Модди всё сидит в своей устричной тюремке. Альцест пытается остудить зуд в пальцах, злые слова на языке и клокочущую ярость в груди. Он клянётся перед богами, что старается: быть милосердным и добрым, старым приятелем, заботливым другом и товарищем по тысяче несчастий. Но пеклово молчание Модди выводит его из себя. Скатерть мнётся в кулаке, горький чай разливается и стакан разбивается о пол. Гремит гром. Альцест едва узнаёт свой голос. Он не ожидает задушенного смешка. Модди трясущейся рукой, грубой ладонью, стирает что-то со щеки. Прямо около глаза. Альцест бы сказал, что в нём самом что-то надломилось и он подскачил к Модди; он замирает как услышавший что-то чуждое олень. В комнате тускло. Сквозь грязное окошко, за своим ходом живущими ставнями, едва пробивается через тучи солнце. Занавески дуются как паруса, подолом касаются виска Модди. И почти легко списать что-то упавшее на пол за капли дождя. Из ног словно вытащили кости. Встать с треноги совсем невозможно, и чайная лужа дотекает до голых пальцев. Альцест не понимает. Тут происходит что-то странное. Абсурдное, нелепое, дурное действо. А звук повторяется. Из Модди что-то каплет на пол, выпав из ладоней. Его буйные кудри растянуты, скрывают глаза. Белый халат прилип к шее, рубашка выглядывает из-под рваного свитера. И костяшки всё никак не прекратят кровоточить. Хватается за галстук и расчерчивает себе горло. Словно ножом. Вот теперь в Альцесте что-то со звоном лопается. Он падает вперёд, переворачивая стол и отдирая доски пола, хватается за ручки потёртого кресла и с трудом поднимает себя встать хотя бы на колени. Его руки дрожат. А у Модди дёргается мокрая щека и Альцесту на нос падает что-то холодное. Оно затекает ему в уголок губ, неприятно солёное. Сердце, старое огрубевшее от ран, заходится частым стуком в ушах. Тут, в ладонях Альцеста, происходит какая-то бесовщина. Разве Модди умеет плакать? За новым рваным выдохом и сильнее сгорбившейся спиной, приходится найти в себе силы это признать. Модди и впрямь лишь человек. Альцест ловит его уплывающее лицо, утирает слёзы и позволяет хвататься за свои плечи как за обломок доски в море. Его старый друг задыхается. Тянет Альцеста на себя, жмётся горячим лбом ко лбу. Это невыносимо. Его покрасневшие глаза с печалью, что плещется рядом. Слипшиеся ресницы. Зарубцевавшийся шрам. Мокрые щёки и обкусанные губы. Странный, неизвестный горький смех. И Модди не отрывается от Альцеста, жмётся виском к виску, глубже руками цепляется за плечи, сжимает в кулаке волосы. Стекает с кресла на пол. В нём совсем другая, сломанная, бесовщина. Альцест обнимает Модди, покачивается и растирает спину кругами. Очки упали в какой-то пыльный угол. — В другой вселенной ты мёртв третий год, — Альцестов хребет выдерживает эти слова. — Ты мёртв и с твоей личиной ходят самозванцы. Ставни бьются о стены и в дом заходит дождь. Альцест жмёт голову Модди к своему сердцу, разбивает слипшиеся пряди пальцами. Ему совсем не хочется думать об этом. — Я убил тебя. Альцест никогда не позволял себе мысли, что умрёт как-то иначе, чем от руки Модди. Наверное, он хотел напугать, или объясниться, или оправдаться. Ледяными руками забирается ему под кофту. Всё это больше похоже на исповедь. — Я убил тебя. Альцест дёргает губой и наклоняется к уху Модди: — Спасибо.