Спатифиллум

Гарри никогда не думал, что брак может быть похож на перемирие. Они сидели по разные стороны длинного стола в поместье Гонтов, и утренний свет падал на тёмное дерево, превращая завтрак в церемонию. Том Марволо Гонт — двадцать пять лет, идеально выбритый, в безупречной мантии тёмно-зелёного оттенка — читал какое-то письмо, не поднимая глаз. Гарри — девятнадцать, в расстёгнутой рубашке и с неизменно взлохмаченной головой — ковырял вилкой омлет. — Ты будешь это есть или просто издеваешься над едой? — спросил Том, даже не взглянув. — А тебе какая разница? — парировал Гарри. — Ты же всё равно уходишь через пять минут. Том поднял взгляд. Тёмные глаза скользнули по лицу Гарри с той привычной холодной оценкой, которая когда-то бесила до дрожи, а теперь… теперь просто была. — Через три минуты, — поправил он. — И не разводи бардак. Сегодня вечером банкет у Малфоев. Гарри закатил глаза. — О, точно. Ещё одно мероприятие, где мы будем изображать влюблённую парочку. Моя любимая часть супружеской жизни. — Твоя любимая часть — ныть, — невозмутимо ответил Том, поднимаясь. Он поправил мантию и, прежде чем Гарри успел огрызнуться, добавил: — Кстати, больше не забывай в спортзале свою форму. В следующий раз эльфы её не постирают. Гарри моргнул. Он не ожидал, что Том заметит. Вот так они и жили уже целый год. Год с того момента, как восемнадцатилетнему Гарри пришло то самое письмо из Министерства. Он тогда не поверил. Решил, что это чья-то жестокая шутка — объявить его наследником рода Певереллов, связать пророчеством с человеком, чьё имя заставляло политических оппонентов бледнеть. О пророчестве знала вся Британия. Еще пятнадцать лет назад одна из провидиц произнесла его на главной площади: в нём говорилось о двух наследниках самой Смерти. Род Певерелл всех пугал и одновременно восхищал. Союз двух наследников должен был привести магический мир к процветанию и великому будущему. Но если наследники отрекутся друг от друга, то мир сгинет в пучине страха и потерь. Но как это относилось к нему, Гарри, он не знал. Родители погибли, когда ему было тринадцать, и ничего такого не рассказывали или не успели. До пятнадцати лет он прожил у крёстного, а позднее похоронил и его. Было больно, но он справился, храня о них память в сердце и занимаясь делами рода Поттер с личным поверенным. А также вернул Андромеду в род Блэк на правах регента и сделал их будущего внука наследником. В восемнадцать, кроме письма из Министерства, пришло ещё несколько писем, но он не успел их открыть, отправившись в Министерство. Гарри впервые увидел Тома Гонта в приёмной. Тот стоял у огромного окна, и солнечный свет рисовал чёткие тени на его лице — остром, красивом, безупречном. И когда Том улыбнулся, Гарри почувствовал себя так, будто смотрит на маску. Идеальную, отполированную, фальшивую. «Мистер Поттер, какая честь», — сказал Том, и его голос сочился любезностью, но в глазах Гарри видел разочарование и раздражение. «Заткнитесь», — ответил Гарри. В комнате повисла тишина. Секретари замерли. Том Гонт, величайший политик магической Британии, человек, перед которым склонялись головы, уставился на этого лохматого мальчишку с горящими зелёными глазами. Несколько чиновников объяснили Гарри причину его нахождения здесь и упомянули, что, если он не подчинится, это можно будет считать изменой государству. А Гарри, выслушав их, решил не сдерживаться. Он высказал всё: о фальшивках, о тупых чиновниках, которые поверили в пророчество без единого доказательства, о том, что он не собирается становиться чьей-то декоративной жёнушкой. Он говорил горячо, громко, и каждое слово било прямо в идеально выстроенный образ Тома Гонта. Том тогда едва сдержался. Костяшки пальцев побелели на трости, но маска даже не треснула. «Выбор не за нами, мистер Поттер, — сказал он ледяным тоном. — Но помните: это всего лишь сделка». Они подписали все бумаги, всей магической Британии объявили, что наследники поженились и что граждане могут жить спокойно: пророчество сбудется в лучшей вариации. Но было и то, что не знал никто, кроме самого Тома и Гарри: они дали себе лазейку — через пять лет они смогут подписать развод, скрытно, так, что бы никто не узнал. После этого Гарри переехал в поместье Гонтов за ночь — все вещи перебросили магией. Первый разговор в особняке Том начал с фразы: «От тебя требуется не позорить моё имя. Если решишь изменять — делай это так, чтобы никто не узнал». Гарри тогда взбесился так, что не разговаривал с ним три дня. Он просидел в своей новой комнате, разбирая горы документов о наследстве Поттеров, до которых раньше не допускали. Оказалось, быть несовершеннолетним в магическом мире — значит быть бесправным. Теперь же, став лордом Поттером, Гарри Джеймсом Поттером-Гонтом, он мог наконец наводить порядок в своих делах. Прочитал те письма, что не успел, и погрузился в работу. И он занялся этим с головой. Дни потекли по расписанию. Утром они виделись за завтраком — коротко, сухо, иногда с колкостями. Том уходил в Министерство или на переговоры, Гарри — в домашний спортзал, который Том открыл для него через месяц после свадьбы. Потом — чтение, тренировки в беспалочковой магии (Гарри подглядывал за Томом, когда тот думал, что его никто не видит, и повторял движения: он не хотел быть хуже Тома), встречи с друзьями, которые смотрели на него с жалостью и непониманием. Но самым неожиданным оказалось то, что Гарри начал находить общий язык с людьми Тома. Барти Крауч-младший — молодой, амбициозный, вечно влезающий в авантюры — привязался к Гарри, как щенок. Они вместе устроили такой бардак в лаборатории Тома однажды, что тот застал их в дыму, с закопчёнными лицами и радостным смехом. И это только одна из их шалостей. Том отчитывал их после каждой шалости, как нашкодивших детей: с ледяным спокойствием, от которого у Барти тряслись руки — Гарри думал, что тот специально переигрывает, чтобы ему не влетело по полной. Сам же просто пожимал каждый раз плечами и говорил: «Зато не скучно». Люциус Малфой был сложнее. С ним Гарри поддерживал колкие, натянутые, но дружеские отношения — будто два бойцовских пса, которые научились не кидаться друг на друга из уважения к силе противника. С помощью Малфоя Гарри узнал много интересного о настоящей работе Тома и политике. Но главное — это были мероприятия. Балы, приёмы, церемонии. Том и Гарри ходили на них как образцовая пара. Том брал его под локоть, смотрел с фальшивой нежностью, которая заставляла окружающих умиляться. Гарри улыбался в ответ, но внутри всё кипело. Особенно когда дело доходило до танцев. Гарри терпеть не мог танцевать. Он чувствовал себя неуклюжим, неловким, словно у него вдруг выросли лишние ноги. Том же танцевал прекрасно: плавно, с достоинством, и каждый раз, когда они выходили в центр зала, он тихо, почти не разжимая губ, цедил: — Не наступай мне на ноги, Поттер. — А ты не веди так, будто я мешок с картошкой, Гонт, — шипел в ответ Гарри. И наступал. Специально. Том стискивал зубы, а Гарри наслаждался секундой его искреннего раздражения — единственным моментом, когда маска трескалась. Это была его маленькая победа. Но со временем это перестало быть игрой. Через десяток мероприятий Том перестал его подкалывать, а Гарри — наступать на ноги. Они просто танцевали. Под музыку, в тишине, ощущая чужое дыхание и тепло. И в какой-то момент Гарри поймал себя на мысли, что ему не хочется, чтобы танец заканчивался. Они стали относиться друг к другу терпимей. Но оба чувствовали это странное напряжение, которое висело между ними, как затянувшаяся нота. *** Очередной банкет в честь наследника Малфоя начался, как обычно. Гарри надел чёрную мантию с серебряной вышивкой — Том выбрал её сам и вручил перед выходом с комментарием: «Постарайся не выглядеть как бродяга, это всего одна ночь». Гарри тогда фыркнул, но надел. И когда увидел отражение в зеркале — острые скулы, зелёные глаза, уже не мальчишеские, но ещё не взрослые — подумал, что выглядит неплохо. Том тоже смотрел. Дольше, чем следовало. — Идём, — сказал он резко и первым вышел из дома. В поместье Малфоев было многолюдно, душно и пахло дорогими духами. Гарри шёл рядом с Томом, чувствуя на себе взгляды — любопытные, оценивающие, иногда завистливые. «Вот они, герои пророчества», — шептались за спиной. Гарри привык. Они раскланивались, улыбались, обменивались любезностями. Гарри даже научился делать это без отвращения — стоило только представить, что он актёр в плохом спектакле. Потом был танец. Музыка заиграла медленную, тягучую. Том протянул руку, и Гарри вложил свою — уже без привычного внутреннего протеста. Они закружились по залу, и Гарри поднял взгляд. Том смотрел на него. Не так, как обычно — оценивающе, холодно. Иначе. Будто видел впервые. В тёмных глазах отражался свет хрустальных люстр, и в них было что-то тёплое, почти… нежное. Гарри смутился. Сердце пропустило удар. Он хотел сказать какую-нибудь колкость — потому что это было привычно, безопасно, — но слова застряли в горле. Он просто смотрел в ответ и чувствовал, как щёки заливает румянец. Том улыбнулся краем губ — и впервые эта улыбка не показалась Гарри фальшивой. Они дотанцевали молча. Никто не наступал на ноги. Никто не язвил. Вернулись домой за полночь, и обычно они расходились бы по комнатам — он в свою спальню, Том в свой кабинет. Но в этот раз Гарри замер у лестницы, глядя, как Том снимает мантию. — Кофе будешь? — спросил он, сам не зная зачем. Том обернулся. — Буду. Они сели на диван у камина. Сначала просто пили кофе, молча. Потом Гарри заговорил — о тренировках, о том, что Молли Уизли прислала ему письмо, в котором приглашает их в гости, о новом заклинании, которое он пытается освоить без палочки. Том слушал, иногда вставлял замечания, и это было так странно — просто говорить, не ожидая подвоха. Потом Том начал рассказывать о работе. О переговорах с континентальными магами. О том, как один австрийский вельможа пытался его обмануть и как Том его «вежливо» поставил на место. Гарри засмеялся впервые за долгое время — искренне, громко. Они проговорили до утра. Пока свечи не догорели, а за окном не посерело небо. С того дня что-то изменилось. Том перестал пропускать ужины. Гарри начал приходить к нему в офис на обед — якобы для того, чтобы обсудить документы, но на самом деле просто чтобы побыть рядом. Он приносил еду, которую сам готовил (неумело, но старательно), и ставил перед Томом с требовательным видом: «Ешь. Ты похож на ожившего мертвеца». Том сначала злился. — Это не твоё дело, Поттер, как я выгляжу. — А что скажут люди? — парировал Гарри, сверкая зелёными глазами. — Пойдет молва, что я объедаю тебя и вообще издеваюсь. Или вдруг. Узнают, что герои пророчества не ночуют вместе, и кто-то избегает второго на работе? Скандал. Том сжимал челюсти, но ел. И постепенно это стало традицией: они вместе возвращались домой, садились у камина и рассказывали друг другу, что случилось за день. Гарри начал подозревать, что ему нравится Том. Это пришло не как удар — скорее, как медленное осознание, вроде того, как осознаёшь, что дыхание становится глубже, когда кто-то входит в комнату. Он не признавался в этом даже себе, решив: «Будь что будет. Плыву по течению». Том мучился иначе. Он замечал, что всё чаще думает о мальчишке. О том, как Гарри смеётся, запрокинув голову. О том, как он злится — тогда в его глазах загорается зеленый огонь. О том, как он неловко пытается заботиться, подсовывая еду или заставляя Тома отвлечься от работы. Том списывал это на привычку. На то, что просто оказалось удобно — иметь кого-то, кто ждёт дома. Но даже Антонин Долохов, его верный соратник, начал похихикивать. «— Вы влюбились, милорд», — сказал он однажды, и Том так посмотрел на него, что Долохов замолчал на целый час, хотя потом снова попытал шанс указать на очевидное. Но Том и не опровергал его слова, просто желая чтобы тот заткнулся. *** Это случилось в обычный вторник. Том выступал на конференции по внедрению начальной магической школы для маглорождённых. Он стоял на трибуне, говорил ровно, убедительно, с той властной харизмой, которая заставляла даже противников слушать, затаив дыхание. И вдруг. Его сердце сжалось будто тисками. Ледяной страх, незнакомый, парализующий, разлился по венам. Брачная связь — та самая магическая нить, что соединяла их по глупому пророчеству и брачной клятве, — натянулась до предела, а потом дёрнулась так, что Том едва не вскрикнул. Гарри. Гарри в опасности. Том не думал. Он никогда в жизни не действовал так импульсивно — всегда просчитывал, взвешивал, планировал. Но сейчас мозг отключился, остался только этот ледяной ужас и одно-единственное слово: «Гарри». — Люциус, — сказал Том, и его голос прозвучал так, что весь зал замер. — Вы заканчиваете. Вопросы потом. Он не ждал ответа. Аппарация сквозь антиаппарационные чары конференц-зала обошлась ему кровью из носа и чудовищной болью в висках, но он даже не заметил. Он рванул по брачной связи, словно по натянутому канату, и материализовался в собственном поместье. В лаборатории. В воздухе пахло горелыми травами и кровью. Гарри лежал на каменном полу — бледный, неестественно бледный, губы синие, одежда прожжена. Рядом — разбитая колба с остатками какого-то фиолетового варева. Том упал на колени рядом с ним. Руки тряслись — впервые за много лет. — Гарри. Гарри! Никакого ответа. Пульс был — слабый, но был. И Том выдохнул — коротко, рвано, почти всхлипнул. А потом начал действовать. Он поднял Гарри с такой осторожностью, будто тот был из стекла, перенёс в спальню — в свою спальню, не в его комнату — и разорвал на нём прожжённую рубашку. Грудную клетку пересекал жуткий ожог — химический, магический, Том не разбирал. Главное, что зелье продолжало действовать, разъедая кожу и плоть. Следующую неделю Том не спал. Не ел. Он не отходил от постели Гарри ни на шаг, лечил — зельями, заклинаниями, древними ритуалами, которые знал только он. Домовики приносили еду, которую он оставлял нетронутой. Люциус присылал отчёты о конференции — Том откладывал их, не глядя. Он сидел на краю кровати, держал бледную, исхудавшую руку Гарри и смотрел на его лицо. Таким расслабленным, беззащитным Гарри был только во сне — и Том понял, что скорее умрёт, чем позволит этому лицу застыть навсегда. Он осознал это на четвёртую ночь, когда Гарри задышал ровнее, а ожог начал затягиваться. Том сидел в кресле у изголовья, смотрел на слабый свет свечей, падающий на лицо мальчишки, и внутри него что-то щёлкнуло. Будто замок повернулся. «Я не могу без него». Это не было похоже на любовь — по крайней мере, на ту, о которой писали в книгах. Не было бабочек в животе или слащавых стихов. Было другое: ощущение, что вырви сейчас из него эту нить, что связывает их, — и он просто перестанет существовать. Иссякнет. Как зелье без последнего ингредиента. Том провёл ладонью по волосам Гарри — мягко, неумело. — Теперь ты никуда не денешься, — сказал он шёпотом. — Я тебя не отпущу. На седьмой день Гарри открыл глаза. Зелёные, мутные сначала, а потом ясные и злые. — Какого Мерлина… — прохрипел он и попытался сесть. Неудачно — тело не слушалось. — Лежи, — приказал Том. Голос был хриплым от бессонницы, но в нём звучал металл. Тут же Гарри заметил его — осунувшегося, с тёмными кругами под глазами, в мятой рубашке, которую он не менял чёрт знает сколько дней. — Сколько я был в... отключке? — Неделю. — Ты… ты что, всё это время тут сидел? — Гарри изумлённо моргнул. — Ты едва не умер, Поттер, — сказал Том ледяным тоном, и в этом холоде сквозило что-то дрожащее, почти живое. — Что ты делал в этой чертовой лаборатории? С зельями? Ты что, забыл, что они не твой конёк? Прошлого раза мало было? Ты мог, ты мог... — Том не успел договорить, Гарри прервал его мысль. — А ты забыл, что я не твоя собственность? — огрызнулся Гарри, и слабость куда-то ушла, сменившись привычной яростью. Благодаря Тому, мышцы слушались правильно, лишь лёгкая дрожь в пальцах давала понять, что Гарри еще слаб. — Я просто хотел сварить укрепляющее! Для тебя! Потому что ты выглядишь как ходячий труп, Гонт! — Как трогательно, или посреди процесса ты решил сдохнуть, добавив явно не тот ингредиент, спасибо в такой заботе я не нуждаюсь, идиот! — рявкнул Том. — Я не идиот! — Ты полез в зелья, в которых ни черта не понимаешь, и едва не сдох! — Том подался вперёд, и в его глазах полыхнуло бешенство. — Ты должен был позвать меня! Позвать! Я рядом! Всегда! — А что бы ты сказал? — Гарри кричал в ответ, и в его голосе слышалась какая-то странная, болезненная горечь. — Что я бесполезный мальчишка, который даже зелье сварить не может? Что я обуза? Что я не соответствую — не соответствую тебе? Все так говорят! Я и без тебя это знаю, спасибо, наслушался. От тебя я не желаю это услышать. Он замолчал, тяжело дыша, и в наступившей тишине прозвучали его следующие слова — тише, почти шёпотом: — Я и так чувствую себя никчёмным рядом с тобой, Том. Ты — великий политик, маг, наследник древнего рода. А я? Я просто мальчишка, которого привязали к тебе пророчеством. Я даже в этом мире лишний. Том взорвался. Он вскочил, опрокинув стул, и навис над Гарри, в глазах пылала — ярость, бешенство, что-то первобытное и пугающее. — Ты. Никчёмный? — голос его звучал как раскат грома. — Ты, который за год разобрался с наследством Поттеров так, как никто не смог бывший глава, и дал надежду роду Блэк? Ты, который без палочки освоил трансфигурацию, чары и защиту. Когда такому учатся десятилетиями? Ты, который умудрился подружиться с послом Америки — с которым не мог найти общий язык никто, даже я сам?! Гарри замер, глядя на него раскрытыми глазами. — Ты знал? — прошептал он. — Ты всё это время знал, чем я занимаюсь? — Конечно, знал, идиот! — зарычал Том. — Я слежу за каждым твоим шагом — не потому что не доверяю, а потому что… потому что… Мерлин, Гарри, ты невероятен. Ты научился читать древние руны за три месяца. Ты восстановил связи рода Поттеров, разрушенные после смерти твоих родителей. Ты — потрясающий. Невероятный. И если ты ещё раз назовёшь себя никчёмным, я тебя лично прибью. Понял? Гарри смотрел на него широко распахнутыми глазами. На разъярённого, растрёпанного, почти дикого Тома Гонта — человека, который никогда не терял контроля. Который всегда был идеальной маской. И сейчас эта маска треснула окончательно, и под ней оказалось что-то живое, настоящее, жгучее. — Том… — начал Гарри, и голос у него дрогнул. Он не знал, что собирался сказать. Не знал, есть ли слова. Вместо этого он просто поднялся на колени на кровати — всё ещё слабый, с кружащейся головой — и потянулся к Тому. И поцеловал его. Коротко, неумело, в уголок губ. Просто чтобы успокоить. Чтобы этот ураган немного стих. Но когда попытался отстраниться — не вышло. Том не позволил. Одна его рука взметнулась к затылку Гарри — пальцы запутались в вечно лохматых волосах, притянули ближе. Вторая обвила талию, жадно, собственнически, словно боялась, что Гарри исчезнет, испарится, как дым. Поцелуй, который начался как мимолётное прикосновение, вдруг стал другим. Том взял инициативу — не спрашивая, не колеблясь. Он подмял под себя, заставил запрокинуть голову, углубил поцелуй, и это не было нежно. Это было требовательно. Горячо. Почти болезненно. Но в этой твёрдости Гарри почувствовал нечто иное — не доминирование ради унижения, а защиту. Обещание. «Я здесь. Я никуда не уйду. Я тебя не отдам». Гарри не целовался никогда. Он понятия не имел, что делать с языком, с дыханием, с тем, как сердце колотится где-то в горле. Но Том вёл — уверенно, властно, и Гарри оставалось только держаться и повторять. Он вцепился в плечи Тома, боясь упасть, потому что ноги предательски дрожали, будто он стоял на раскалённых углях. Воздух кончился. Гарри попытался отстраниться — просто чтобы глотнуть немного кислорода, чтобы не задохнуться, — но Том с тихим, почти звериным рыком притянул его обратно. Пальцы на затылке сжались сильнее, другая рука скользнула по спине, прижимая к себе так, что Гарри ощутил жар чужого тела даже сквозь одежду. Он смог вырвался на секунду — вдохнул, дрожащий, оглушённый — и снова потерялся. Губы Тома накрыли его губы, и поцелуй стал глубже, откровеннее, словно Том хотел выпить его до дна. Но в этом безумии не было жестокости — было желание. Было «наконец-то». Было то, о чём они оба боялись думать целый год. Гарри всхлипнул — тихо, неслышно — от переизбытка ощущений. Где-то на грани сознания мелькнуло: «Первый поцелуй. Это мой первый поцелуй». Но Том целовал так, будто мог умереть без этих губ. Когда он наконец отстранился — медленно, нехотя, — губы Гарри припухли, глаза блестели, в них плескалось что-то незнакомое: желание, возбуждение, страх… и доверие. Чистое, безоговорочное доверие, от которого у Тома перехватило дыхание. Они смотрели друг на друга несколько секунд — длинных, полных, как целая вечность. И тогда Гарри понял: он пропал. Том тоже понял. — Извини, — сказал он тихо. — Мне нужно подумать. Гарри не успел ответить — его глаза закрылись сами собой, тело обмякло. Том усыпил его мягким, неотразимым заклинанием, прежде чем тот успел хотя бы возмутиться. Он аккуратно уложил Гарри на подушки — поправил одеяло, убрал прядь с лица — и вышел из спальни быстрым, почти беглым шагом. Сел в своём кабинете, зажёг свечи и просидел до утра, глядя на огонь. И к утру наконец принял. Принял, что хочет Поттера. Во всех смыслах этого слова. Не как попутчика по контракту. Не как временного соседа. А так, что готов разорвать этот дурацкий договор через пять лет только для того, чтобы заключить новый — настоящий. Утром Гарри проснулся злой. Нет, не просто злой. Яростный. — Ты меня усыпил! — заорал он, влетая в столовую. — Ты меня, мать твою, усыпил, как какого-то!.. как какого-то! — Доброе утро, дорогой, — невозмутимо ответил Том, который сидел за столом с чашкой чая и видом человека, который не провёл бессонную ночь в душевных терзаниях. — Как спалось? — Не смей уходить от темы! — А я и не ухожу. — Том поставил чашку и посмотрел на Гарри с той спокойной, чуть насмешливой улыбкой, от которой у того внутри всё переворачивалось. — Я тебя усыпил, потому что тебе нужно было отдохнуть. У тебя недельное зельевое отравление. Ты вообще помнишь, что едва не умер? Гарри замер, потеряв нить спора. Потому что да — он всё ещё чувствовал слабость. И потому, что Том смотрел на него так, как никогда раньше. Не холодно. Не оценивающе. А тепло. Почти ласково. — И вообще, — добавил Том, и его губы дрогнули в усмешке, — не ты ли меня первым поцеловал? Гарри вспыхнул как маков цвет. Он открыл рот, закрыл, открыл снова — и ничего не сказал. Просто плюхнулся на стул, схватил тост и вцепился в него зубами, делая вид, что ему абсолютно всё равно. Том не стал давить. Они позавтракали, перебрасываясь привычными колкостями. Гарри почти успокоился — настолько, что перестал сверлить Тома убийственным взглядом. — Через неделю новый банкет, — сказал Том, вставая. — У Лестренджей. А сегодня я приду в семь. Больше отдыхай. И больше не спускайся без меня в лабораторию. — Я помню, — буркнул Гарри. Том уже дошёл до двери, когда Гарри вздохнул свободно — и тут же почувствовал руки на своей талии. Том вернулся — бесшумно, как змея — и развернул его к себе. Один поцелуй. Короткий. Всего пара секунд. Губы к губам — мягко, почти целомудренно, если не считать того, как Том прикусил нижнюю губу Гарри на прощание. — До вечера, — сказал он и вышел. Гарри остался сидеть с тостом в руке, красный как помидор, с бешено колотящимся сердцем и дурной, совершенно неуместной улыбкой на лице. — Идиот, — сказал он сам себе. Но внутри всё пело, все время до банкета они отдыхали. Том наконец смог отоспаться после произошедшего, а Гарри полностью поправился. Дни текли как обычно, поцелуи больше не повторялись, но Гарри знал, как отомстит за это. *** Через неделю. На банкете Гарри специально старался выглядеть особенно хорошо. Чёрная мантия сидела по фигуре идеально, волосы он зачесал назад — хотя Том любил, когда они падали на лоб, но чёрт с ним, хотя несколько прядок всё-таки Том выпустил ему на лоб. Гарри нанёс на губы бальзам — просто чтобы не сохли, конечно, а не потому, что тот самый поцелуй оставил их чувствительными. Он смотрелся в зеркало и видел не мальчика, а мужчину. Ушла подростковая угловатость, оставив взамен что-то более опасное — резкие линии скул, уверенный взгляд, гибкость тренированного тела. Он был худым, но не тощим — жилистым, сильным, и под тканью рубашки угадывался слабо очерченный пресс, который Том обязательно заметит. Том заметил. Они встретились в холле, и Том замер. Его взгляд прошёлся по Гарри медленно, ощутимо — так, будто гладил. Гарри почувствовал этот взгляд кожей и внутренне усмехнулся. «Попался». На банкете всё шло по обычному сценарию — улыбки, любезности, дежурные фразы. Но Гарри чувствовал себя иначе. Он был в своей тарелке. Он знал, что Том следит за ним каждую секунду, и это пьянило. Он танцевал с Томом — на этот раз не избегая близости. Прижимался чуть теснее, чем нужно. Дышал в шею. Отстранялся так, чтобы провести ладонью по его груди. Сначала Тому нравилась их маленькая игра, но потом он мрачнел с каждым часом все больше. Потому что к Гарри начали подходить все чаще. Сначала это были невинные комплименты — прекрасная мантия, чудесные волосы, как вы чудесно танцуете, мистер Поттер-Гонт. Потом — настойчивее. Мужчина лет тридцати, какой-то дальний родственник Лестренджей, подошёл слишком близко, положил ладонь на спину Гарри и сказал, понизив голос: — Если когда-нибудь устанете от политики, вы знаете, где меня найти. Гарри не понял намёка. Он просто вежливо улыбнулся и отошёл, потому что не хотел скандала, и не любил, когда его трогали посторонние. Том же заметил всё. Как этот тип смотрел на Гарри — голодно, похотливо, раздевая глазами. Как другие посетители — и мужчины, и женщины — провожали Гарри взглядами, полными недвусмысленного интереса. Кровь вскипела в жилах Тома так, что он едва не раздавил бокал в руке. Гарри, дурак, ничего этого не замечал. Он искрился, улыбался, кокетничал неосознанно — просто потому что был в хорошем настроении. И от этого Тома бесило ещё больше. Когда наконец они вернулись домой, Гарри сразу заметил, что Том хмур. — Ты чего? — спросил он, снимая мантию. — Устал? Том не ответил. Он стоял у камина, скрестив руки, и смотрел на Гарри с непроницаемым выражением. — Том? — Ты сегодня вёл себя как девка на выданье, — сказал Том тихо, ровно, и от этого спокойствия стало жутко. — Улыбался каждому встречному. Позволял трогать себя. Или тебе не хватает моего внимания? Гарри опешил. — Что? — переспросил он. — Никто меня не трогал! Я просто был вежлив! — Вежлив? — Том усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего весёлого. — Тот тип положил руку тебе на спину так, словно ты его собственность. — Да я даже не заметил! — возмутился Гарри. — Ты что, ревнуешь? — Я твой муж, — отрезал Том, делая шаг вперёд. — По контракту и по пророчеству. И я не собираюсь смотреть, как кто-то лапает то, что принадлежит мне. — Ничего я тебе не принадлежу! — закричал Гарри, и в его глазах вспыхнула знакомая зелень. — Мы заключили сделку, Гонт! Через четыре года я уйду, и точка! Том замер. В камине треснуло полено. В комнате стало очень тихо. — Через четыре года? — повторил Том глухо. — Ты правда думаешь, что я тебя отпущу после всего? Гарри открыл рот, но Том не дал ему сказать. Он двинулся — быстро, как хищник, — и Гарри не успел ни отступить, ни защититься. Том схватил его за подбородок, приподнял лицо и поцеловал. Не так, как в прошлый раз — мягко и требовательно. Нет. Этот поцелуй был страстным. Бешеным. Он пах грозой и пожаром, отчаянием и обладанием. Том вжимал его в себя так, что рёбра трещали. Он целовал так, будто хотел выжечь на губах Гарри своё имя навсегда. И Гарри вдруг понял — что тонет в этих ощущениях. Этот поцелуй не для успокоения, не для проверки. Этот — для того, чтобы сказать: «Ты мой. И никуда ты не денешься». Когда Том наконец отстранился, Гарри не мог отдышаться. Он смотрел в тёмные глаза, полные такого жара, что у него пол под ногами зашатался. — Никуда ты не уйдёшь, Гарри Поттер, — сказал Том тихо. — Я тебя не отпущу. Никогда. И Гарри понял, что спорить не будет. Не сейчас. Не после всего. Он и сам не хотел уходить. В спальню Тома они влетели, не разрывая поцелуя. Гарри споткнулся о порог, и Том подхватил его под бедра — резко, собственнически, прижимая к себе так, будто боялся, что тот растворится в воздухе. — Идиот, — выдохнул Гарри в губы, когда они на секунду отстранились. — Ты… ты не имеешь права просто так… так… — Что? — Том толкнул его к кровати, и Гарри упал на спину, глядя снизу вверх на своего мужа, который нависал над ним — тёмный, опасный, с горящими глазами. — Целовать тебя? Желать тебя? Хотеть, чтобы ты остался? — Мы договаривались, — Гарри упёрся ладонями в грудь Тома, но не толкал — просто держался, чувствуя, как под тканью мантии бьётся чужое сердце. — Через четыре года развод. Ты сам так хотел. — Я много чего хотел, — тихо сказал Том, наклоняясь ближе. Его губы скользнули по щеке Гарри, спустились к шее, и зелёные глаза на секунду зажмурились от этого прикосновения. — А теперь я хочу другого. Гарри замер, когда горячее дыхание коснулось ключицы. — Чего же? — спросил он, и голос предательски дрогнул. Том поднял голову. Их лица разделяли считанные сантиметры — глаза в глаза, и жар один на двоих, общий. — Чтобы ты был моим, — сказал Том, и в его голосе не было привычной ледяной насмешки. Только правда. Такая обжигающая, что Гарри стало трудно дышать. — Не по контракту. Не по пророчеству. По-настоящему. Навсегда. Гарри стиснул зубы. Внутри всё вопило «да», но упрямство — то самое, которое всегда впутывало его в неприятности, — взяло верх. — Нет, — сказал он твёрдо. Том приподнял бровь. — Нет? — Нет, Гонт. Не навсегда. Мы заключили сделку, и я не собираюсь… Он не договорил. Том накрыл его губы поцелуем — глубоким, почти грубым, заставляя замолчать. А когда отстранился, в его улыбке было что-то хищное. — Значит, нет? — переспросил он. — Что ж. Посмотрим, как долго ты продержишься. — Что ты… — начал Гарри, но Том уже сполз вниз. Пальцы — длинные, сильные, уверенные — расстегнули пуговицы на брюках Гарри слишком быстро. Гарри дёрнулся, попытался отползти, но Том прижал его бёдра к постели одной рукой, даже не напрягаясь. — Том, ты не посмеешь… — Я, Гарри, посмею всё, — мурлыкнул тот, и это «всё» прозвучало как обещание и угроза одновременно. Пальцы скользнули под ткань нижнего белья, и Гарри выгнулся дугой, когда его член наконец освободился от плена. Том даже не смотрел туда — он смотрел в лицо Гарри, следил за каждой эмоцией, за каждым сбившимся вдохом. Парень остался в одной рубашке, когда Том был все еще полностью одет и лишь мантии на нем не было. — Повтори, — сказал он. — Ты не хочешь быть моим навсегда? — Н-нет, — выдохнул Гарри, но в голосе уже не было той твёрдости. Том улыбнулся. И начал. Медленно. Невыносимо медленно. Его пальцы обхватили член Гарри, но не двигались — просто лежали, дразня теплом. Гарри дёрнул бёдрами, пытаясь потереться, и Том надавил сильнее, прижимая его к кровати. — Ах-ах, — покачал он головой. — Не торопись, дорогой. У нас вся ночь. А потом его рука пришла в движение. Это было мучительно. Том водил пальцами по всей длине, но с таким давлением и в таком темпе, что Гарри казалось — он сойдёт с ума. Каждое прикосновение было слишком лёгким, слишком коротким. Он выгибался, хватал ртом воздух, вцеплялся в простыни — но Том не сдавался. Он дразнил. Ласкал. Останавливался. — Том… — простонал Гарри, когда тот снова убрал руку, едва достигнув головки. — Том, пожалуйста… — Пожалуйста — что? — Том наклонился и провёл языком по шее Гарри, отчего тот вздрогнул всем телом. — Пожалуйста, остановись? Или пожалуйста, продолжай? — Не… не знаю… — Знаешь, — шепнул Том и легонько укусил мочку уха. — Ты всегда знаешь, чего хочешь, Гарри. Ты самый упрямый человек, которого я встречал. Поэтому я тебя и хочу. Он снова спустился вниз — и внезапно Гарри почувствовал влажное, горячее прикосновение. Язык. Том провёл им по всей длине, от основания до кончика, и Гарри вскрикнул — громко, отрывисто, не в силах сдержаться. Его пальцы вцепились в волосы Тома, но тот не остановился. Он обводил языком головку, посасывал, заставлял Гарри извиваться на кровати, пока тот не начал всхлипывать. — Скажи, — Том поднял голову. Его губы блестели, в глазах горел огонь. — Скажи, что ты мой. — Нет… — Упрямый, — почти с любовью произнёс Том. И снова опустился. На этот раз он взял член в рот полностью — глубоко, до горла, и Гарри закричал. Его бёдра дрожали, пальцы сжимали чужой затылок, и он чувствовал, как внутри нарастает волна, готовая захлестнуть его с головой. Том отстранился в последний момент, когда Гарри уже был на грани. — Нет! — вырвалось у Гарри почти истерично. — Нет, нет, нет, Том, пожалуйста, я… — Я не слышу ответа, дорогой, — ласково, почти нежно сказал Том. — Чей ты? Гарри дрожал — весь, от макушки до пят. Его член пульсировал, требуя разрядки, тело горело огнём, а Том смотрел на него с этой дьявольской улыбкой и ждал. — Ты… ты изверг, — прошептал Гарри. — Твой изверг, — поправил Том и снова накрыл его рот поцелуем — влажным, грязным, пахнущим самим Гарри. — Раздевайся, — приказал он, отстраняясь. — Или я сделаю это сам. Гарри не стал спорить. Пальцы дрожали, пуговицы рубашки не слушались, но Том помогал — спокойно, уверенно, срывая и с себя одежду одновременно с ним. Когда они остались голыми, Гарри впервые увидел Тома таким — без прикрас, без мантий и масок. Том был красив. Не той идеальной, отстранённой красотой, а какой-то опасной, звериной. Кожа бледная, мышцы перекатываются под ней, на груди — старые шрамы, которых Гарри никогда не замечал. Он хотел спросить, откуда они, но Том уже перевернул его на живот. — На колени, — скомандовал он, и Гарри подчинился, чувствуя себя одновременно униженным и безумно возбуждённым. Он услышал, что Том прошептал что-то, и внутри стало так пусто. Гарри покраснел понимая, что это было заклинание очищения. Спустя всего секунду. Раздался щелчок флакона. Холодные, скользкие пальцы коснулись входа — сначала просто гладили, кружили, дразнили. Гарри замер, не зная, чего ожидать. У него никогда этого не было. Ни с кем. — Расслабься, — услышал он шёпот — непривычно мягкий. — Я не сделаю тебе больно. — Я не… я никогда… — Знаю, — перебил Том, и в его голосе вдруг послышалось что-то тёплое. — Поэтому я буду медленно. Обещаю. Первый палец вошёл легко — Гарри даже не понял, что это произошло, пока не почувствовал слабое распирание внутри. Он вздохнул, и Том замер. — Нормально? — Д-да… Том начал двигать пальцем — медленно, плавно, давая привыкнуть. Потом добавил второй. Гарри зашипел, сжался, и Том снова замер, поглаживая его по спине свободной рукой. — Терпи, — сказал он. — Терпи, хороший мой. Эти слова — «хороший мой» — отозвались где-то глубоко внутри. Гарри расслабился, и пальцы вошли глубже. Второй рукой он подобрался спереди и приласкал сосок чтобы отвлечь от неприятных ощущений. Когда Том нащупал то самое место, Гарри не сдержал громкого и пошлого стона, от которого ему стало стыдно. Тело выгнулось само собой, и он услышал довольный смешок Тома. — Нашёл. Третьего пальца Гарри почти не заметил — только жар, который разливался по телу, только пульсирующая потребность, которая росла с каждым движением. Он уже не сопротивлялся, он подавался назад сам, насаживаясь на пальцы, и это было так стыдно и так хорошо, что хотелось провалиться сквозь землю. — Том… Том, пожалуйста, — простонал он. — Хватит… я не могу больше… — Ты не можешь больше чего? — Том убрал пальцы, и Гарри всхлипнул от пустоты. — Не можешь больше ждать? Или не можешь больше врать? — Я не вру… — Ты сказал «нет», — напомнил Том, проводя головкой члена по влажному входу, дразня, не проникая. — А твоё тело говорит «да». Кому мне верить? — Том… — выдохнул Гарри, сам не понимая, что говорит. — прошу, я хочу… — Хорошо, — кивнул Том. — Тогда я буду терпеливым, Гарри, поверь, это моя сильная сторона. Он вошёл одним движением — глубоко, до конца. Гарри закричал — от боли пополам с наслаждением, от резкости, от полноты ощущений. Том замер, давая ему привыкнуть, и Гарри чувствовал, как внутри бьётся чужой пульс, как огромен и горяч Том. — Двигайся, — прошептал он. — Пожалуйста… — Скажи, что ты мой, — потребовал Том, но в его голосе уже не было жестокости — только мольба, завёрнутая в приказ. — Нет… Том начал двигаться. Медленно сначала. Глубоко. Каждый толчок задевал ту самую точку, и Гарри захлёбывался стонами, не в силах сдерживаться. Том вколачивался в него с размеренной жестокостью, и каждое движение было как обещание: «Я никуда тебя не отпущу». — Чей ты? — Н-нет… Том ускорился. Гарри уже не стоял на коленях — он лежал грудью на кровати, бёдра задранными вверх, и Том брал его так, что мир расплывался в ярких пятнах. Он слышал только собственное хриплое дыхание, шлепки влажной кожи и свой голос — умоляющий, срывающийся. — Чей ты, Гарри? — Не… не скажу… — Упрямец, — простонал Том и вошёл особенно резко, так, что Гарри задохнулся. — Я сделаю так, чтобы ты забыл своё имя. Но моё — запомнишь. Он схватил Гарри под грудь и поднял в вертикальное положение, ставя на колени и буквально насаживая на себя, изменил угол, стал входить глубже, и Гарри почувствовал, как волна поднимается — вот-вот, сейчас, ещё немного. Он уже не контролировал себя, он кричал, царапал простыни, всхлипывал: — Да, да, да, Том, пожалуйста, я сейчас… И Том остановился. Замер, не выходя, не двигаясь, просто стоял внутри — и волна отхлынула, оставляя Гарри пустым и дрожащим. — Нет! — закричал Гарри. — Нет, ты не смеешь! Том, чёрт тебя дери, не смей! — Скажи, — голос Тома был хриплым, прерывистым — он тоже был на грани. — Скажи, чей ты, и я дам тебе кончить. — Том… — Чей ты, Гарри? Пальцы Тома скользнули вперёд, сжали член Гарри у основания, не давая кончить даже случайно. Гарри забился в его хватке, заплакал — захныкал от отчаяния и желания, слёзы покатились по щекам, и он ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать. — Твой, — выдохнул он — так тихо, что Том не услышал. — Твой… — Громче, — потребовал Том, начиная двигаться — не спеша, мучительно, не выпуская член из пальцев. — Твой! — закричал Гарри, срывая горло. — Твой, Гонт, твой! Я твой, я твой, твой, чёртов Гонт! Твой навсегда! Просто дай мне кончить, пожалуйста, я умоляю, я не могу больше, Том, пожалуйста… я не уйду от тебя... я и не хотел... Том, пожалуйста! Том наклонился, прижался губами к его уху — горячо и влажно — и прошептал: — Хороший мальчик. Рука на члене Гарри разжалась. И Том начал вколачиваться — без остановки, без жалости, глубоко и сильно. Каждый толчок выбивал из Гарри всхлип, и когда оргазм накрыл его — ослепительно, оглушительно, так, что потемнело в глазах, — Том не остановился. Он продолжал двигаться, ловя каждую судорогу сжимающегося тела, и Гарри чувствовал, как вторая волна поднимается следом за первой, даже не дав отдышаться. — Том… слишком… — простонал он, но Том зажал ему рот рукой и зарычал в затылок: — Терпи. Ты просил — получай. Он кончил через несколько толчков — глубоко, с рыком, вжимаясь в Гарри так, будто хотел слиться с ним воедино. И в тот же момент Гарри накрыло второй раз — такой сильный, что он потерял сознание на пару секунд, а когда очнулся, лежал на боку, прижатый к горячей груди, и чувствовал, как из него медленно вытекает семя Тома. В комнате пахло сексом и потом. Гарри дрожал мелкой дрожью, и Том накрыл их обоих одеялом. — Изверг, — выдохнул Гарри в грудь Тома. — Ты — изверг, садист, чудовище… — Ты мой, а я твой, какой есть, весь. — повторил Том, и в его голосе улыбка была такой широкой, что Гарри чувствовал её даже без света. Он хотел сказать что-то ещё — оскорбить, ударить, отодвинуться или прижаться, поцеловать — но тело не слушалось. Тёплые руки обнимали так крепко и надёжно, что Гарри вдруг понял: он не один, у него есть муж, настоящий и любимый. — Спокойной ночи, Гарри, — прошептал Том и поцеловал его в макушку. — Я… тебя ненавижу, — пробормотал Гарри, проваливаясь в сон. — Знаю, — ответил Том, ухмыляясь в темноте. — Я тоже тебя люблю. Гарри не услышал. Или сделал вид, что не услышал. Но рука, лежавшая на груди Тома, сжалась в кулак, вцепилась в кожу, как якорь, и не отпускала до самого конца.

*планируется продолжение именно с этого момента*

А потом наступило утро, которое стало началом всего остального. Для Британии — эпоха реформ, расцвета и магии, наконец обрётшей равновесие. Для мира — доказательство того, что даже самое невероятное пророчество может сбыться, если в него поверить. Но для Гарри и Тома это было нечто большее. Для них началась самая настоящая семейная жизнь: с ссорами из-за глупости, с тихими вечерами у камина, с приёмами, где они больше не играли роли, а просто были собой. С уютом, который строится не на контрактах и не на пророчествах, а на простом желании быть рядом. Впереди ещё будет много всего. Новые законы и старые враги. Скандалы в Визенгамоте и тихие ужины при свечах. Годы, которые превратят двух упрямцев, связанных когда-то принуждением, в двух мужчин, выбравших друг друга самостоятельно. Но это уже совсем другая история. А пока что наши голубки спят — уставшие, счастливые, переплетённые телами и судьбами. Том, который наконец перестал быть министром хотя бы на несколько часов. Гарри, который наконец перестал быть чужим в собственном доме. Они спят. Им хорошо. А всё остальное подождёт. Конец.