~
11 мая 2026 г., 01:41
Телефон лежит экраном вверх на письменном столе.
Шарль сидит в кресле напротив, сжимая в пальцах холодную кружку недопитого чая. Смотрит на чёрный экран, как на детонатор. Просто ждёт.
Вот сейчас. Ещё немного. Ровно в полночь.
Он не знает, откуда взялась эта закономерность — но она существует, как гравитация. Макс звонит не тогда, когда пьян. Макс звонит тогда, когда ломается внутренний предохранитель. Алкоголь — просто оправдание, декорация, которую можно сжечь утром.
Шарль уже проверил два бара в радиусе километра — не для того, чтобы найти Макса, нет. Просто чтобы знать, сколько в нём сейчас.
Странно, правда? Быть настолько одержимым человеком, который ни разу не позвонил тебе днём.
Экран загорается.
«Макс Верс…»
Он чувствует, как внутренности сжимаются в узел. Рука тянется к телефону раньше, чем мозг даёт добро. Где-то в глубине тонет жалкий голос: «Не бери. Просто не бери, Шарль».
Он принимает вызов.
— Привет. — Голос Макса низкий, вязкий, с хрипотцой, от которой у Шарля подгибаются пальцы на ногах. Он сидит в кресле, но чувствует себя так, будто его уронили на пол.
— Привет, Макс.
Никаких «ты пьян?». Никаких «который час». Они оба знают ответы. Так, ритуал.
— Я в баре у «Фэрмонт». — Макс на той стороне издаёт странный звук — то ли смешок, то ли всхлип. — Один. Как всегда.
Хочешь, чтобы я пришёл? — не спрашивает Шарль. Потому что это не вопрос. Это приказ, замаскированный под мольбу.
— Я скучаю по твоему лицу, — говорит Макс. Дразняще. Словно режет хлеб прямо над раной. — У тебя такое выражение… знаешь? Когда ты зол, но делаешь вид, что тебе всё равно. Я хочу его увидеть.
— Ты трезвый?
Пауза. Слишком длинная.
— Более-менее.
— Что значит «более-менее»?
— Что я нашёл баланс, в котором могу говорить правду, но при этом ненавидеть себя за неё чуть меньше обычного.
Шарль закрывает глаза. Перед внутренним взором — бар, приглушённый свет, Макс в тёмной футболке, с растрёпанными волосами, прижимающий телефон к уху так, будто это рука, которую он боится выпустить.
— Я не приду, — говорит Шарль. Горло пересыхает. Он знает, что это ложь.
— Придёшь.
— Не провоцируй меня.
— Я не провоцирую. Я констатирую факт. Ты придёшь, потому что тебе тоже хреново одному. Потому что тебе никто не звонит в полночь, кроме меня. И потому что ты чёртов наркоман, как и я.
Жестоко. Метко. Макс попал в яблочко, но яблоко уже гнилое.
Шарль встаёт. Хватает ключи от машины.
— Я ненавижу тебя, — сообщает он в трубку голосом, который не оставляет сомнений — это неправда. — Буду через двадцать минут.
— Я тебя тоже ненавижу, — отвечает Макс. И смеётся. Тихо, по-настоящему, счастливо. — Беги.
Шарль бежит.
Не к тому, кого любит. К тому, без кого разучился дышать по ночам. И разница — тоньше, чем шприц.
***
Макс сидит в дальнем углу, и он совсем не похож на чемпиона. Шарль входит и сразу его видит. Смотрит на Макса и думает: «Боже, он выглядит разбитым». Под глазами круги, как у человека, который не спит по ночам в принципе. Волосы мокрые — мыл лицо? Или просто вспотел от количества выпитого? На столике перед Максом — два стакана. Один пустой. Второй — с чем-то янтарным, почти нетронутым. — Ты не пьёшь, — говорит Шарль, подходя. Не спрашивает. Макс поднимает голову. Смотрит на него долго, цепко, ощупывая взглядом каждую складку одежды, каждое движение — как сканер. — А ты внимательный. — Я всегда внимательный, когда дело касается тебя. Макс жестом приглашает сесть напротив. Шарль садится. Между ними — деревянный стол, две свечи, догорающих в стаканах, и пропасть, которую они оба делают вид, что не замечают. — Я хотел, чтобы ты пришёл и сказал мне «нет», — произносит Макс медленно, перекатывая слова во рту, как вино. — Серьёзно. Я сидел и придумывал сценарий, в котором ты бросаешь трубку. Или не отвечаешь. Или приходишь, смотришь на меня с отвращением и уходишь. Мне нужен был этот сценарий, чтобы остановиться. — И что же? Макс сжимает зубы. Черты лица заостряются — Шарль видел такое лицо только на стартовой решётке, когда Макс проигрывал поул в последнем секторе. — Ты пришёл, — Макс усмехается, желчно, безрадостно. — Ты всегда приходишь. Ты моя самая большая слабость и мой самый жестокий наркотик. Потому что ты здесь. Рядом. И ты не уходишь, даже когда должен. — Я должен был уйти год назад, — кивает Шарль. Пальцы сами тянутся к стакану Макса; он отпивает глоток — виски, дорогой, обжигающий, совершенно неподходящий для ночи, в которой всё и так горит. — Почему ты не можешь просто… быть нормальным? Почему ты звонишь только в такие часы? Только когда ты этот? — Потому что этот я — единственный, кто впускает тебя. Дневной Макс — он занят. У него контракты, медиа, победы, шины, аэродинамика. В его расписании нет графы «позвонить Шарлю и сказать, что он скучает». — А ночной — есть? — Ночной Макс — дурак, — говорит Макс тихо, почти ласково. — Ночной Макс скинул бы всё. Уехал бы с тобой на край света. Ночной Макс верит в сказки. Он смотрит на Шарля так, что тот перестаёт дышать. — А дневной Макс называет ночного Макса слабаком и заставляет тебя страдать. Вот такая арифметика. — Ты жестокий человек, Макс Ферстаппен. — Я просто честный. Садись поближе. — Нет. — Садись. Шарль не двигается. Макс тянется через стол, обхватывает его запястье. Пальцы ледяные — как у мертвеца. И одновременно жгучие, как клеймо. — Ты дрожишь, — замечает Шарль. — Я всегда дрожу, когда ты рядом. Просто обычно умею это скрывать. Макс гладит большим пальцем внутреннюю сторону запястья Шарля — там, где бьётся пульс. Там, где кожа тонкая, как бумага. Шарль выдёргивает руку. — Хватит. — Чего? — Притворяться, что между нами что-то нежное. Ты позвал меня не обниматься. Ты позвал меня, потому что тебе нужен кто-то, кто разделит с тобой это — он обводит рукой полупустой бар, уставший свет, пустые стаканы, — это дерьмо. Ты не хочешь меня. Ты хочешь свидетеля. Лицо Макса меняется. Становится жёстче, холоднее. — Хорошо, — кивает он медленно. — Хочешь жестокости? Получи. Он встаёт. Огибает стол. Останавливается в сантиметре от Шарля, нависает, заставляя того запрокинуть голову. — Ты пришёл, — шепчет Макс ему почти в губы. — Ты пришёл в третий час ночи, когда я позвал. Ты бросил всё. Ты даже не спросил, один ли я. Ты думал о том, что я буду трогать тебя? Думал. И хотел этого. Так что не надо строить из себя жертву, Шарль. Ты в этой лодке не гребешь — ты просто привязан к штурвалу. Шарль поднимает голову. Их разделяет жар дыхания и полное отсутствие страха. — Ударь меня, — предлагает он вдруг. Совершенно спокойно. — Или поцелуй. Что-то одно. Потому что эта игра в гляделки меня убивает. Макс склоняет голову набок. Улыбается — но улыбка не достигает глаз. — Я сделаю и то, и другое. Только не в таком порядке. Он целует Шарля так, будто хочет выпить его до дна. Грубо, требовательно, с привкусом виски и отчаяния. Шарль отвечает — зло, кусая нижнюю губу, пока не выступает кровь. Это не любовь. Это война. Но война, от которой у обоих кружится голова. Когда они отрываются друг от друга, в баре никого нет — только сонный бармен, который давно отвернулся к стойке. — Поехали ко мне, — говорит Макс. Не вопрос. Приказ. Шарль кивает. И ненавидит себя за этот кивок сильнее, чем за всё, что делал в жизни. Потому что завтра в девять утра Макс посмотрит на него с кровати пустыми глазами и скажет: «Тебе не пора?» А Шарль уйдёт. И вернётся. И будет возвращаться снова и снова, потому что разорвать эту петлю не может ни один из них.***
Они входят молча. Лифт, коридор, замок — всё на автомате. Шарль чувствует запах духов Макса вперемешку с виски, слышит, как тот дышит — сбивчиво, почти зло. Как будто сам на себя зол за то, что привёз Шарля сюда. За то, что не смог не привезти. Макс не включает свет. Швыряет ключи на тумбу — те со звоном падают на мрамор. Проходит в глубину квартиры, и Шарль идёт за ним, потому что идти больше некуда. — Раздевайся, — бросает Макс через плечо. Не оборачиваясь. — Нет. Макс резко разворачивается. В полутьме его лицо — маска. Но глаза горят. — Что значит «нет»? — Значит, что я не собака, чтобы выполнять команды. — Шарль стоит в дверях гостиной, скрестив руки на груди. Пульс — под сотню. Он спокоен только внешне. — Ты привёз меня сюда. Теперь работай за своё приглашение. Секунда — и Макс сокращает дистанцию. Хватает Шарля за ворот толстовки, припирает спиной к стене. Не больно — контролируемо. Но в этом контроле — угроза. — Ты хочешь, чтобы я тебя умолял? — шепчет Макс. В двух сантиметрах от губ Шарля. — Не дождёшься. — А я и не прошу умолять. Я прошу тебя перестать притворяться, что это я тебя хочу. Ты позвонил. Ты попросил прийти. Ты затащил меня в машину. Так признай хотя бы сейчас, что это ты не можешь без меня. Макс сжимает челюсть. Жила на шее бьётся так часто, что кажется — лопнет. — Я никогда этого не призна́ю. — Тогда отпусти. Макс не отпускает. Он держит Шарля за ворот, прижатым к стене, и дышит тяжело, прерывисто. Между ними — ни миллиметра воздуха, но целая пропасть. — Зачем ты пришёл? — спрашивает Макс. Уже тише. Уже не приказ — почти мольба, замаскированная под агрессию. — Чтобы ты перестал звонить мне по ночам, — врёт Шарль. — Чтобы тебя вытошнило этим. Чтобы ты наконец понял, что я не лекарство. Макс замирает. Смотрит на Шарля долгим, изучающим взглядом — как на трассе, когда решает, атаковать или ждать. Потом наклоняет голову и целует. Не так, как в баре. Не грубо и не требовательно. Наоборот — медленно, изучающе. Его губы скользят по губам Шарля невесомо, почти испуганно. Как будто он пробует что-то запретное и боится, что оно исчезнет под языком. Шарль не отвечает. Он заставляет себя стоять неподвижно, позволяя Максу целовать себя без реакции. Это жестоко — но это единственная власть, которая у него осталась. — Ответь, — шепчет Макс между поцелуями. — Пожалуйста. — На что? — На то, что я делаю. — Ты хочешь, чтобы я сказал тебе «да»? — Шарль усмехается ему в губы. — Я всегда говорю тебе «да», Макс. В этом и проблема. Макс издаёт звук — не то стон, не то рык. Вжимает Шарля в стену сильнее, бедром раздвигая ему ноги, и Шарль наконец ломается. Потому что терпеть эту близость и не отвечать — выше его сил. Он вцепляется Максу в волосы, тянет так, что тот вскрикивает, и целует сам — глубоко, жадно, с прикусом. — Ненавижу, — выдыхает он в рот Макса. — Ненавижу, что ты делаешь со мной. — Взаимно, — отвечает Макс и срывает с него толстовку. Дальше — быстро. Слишком быстро для нежности, слишком медленно для драки. Макс толкает Шарля на диван — тот падает на спину, даже не пытаясь смягчить удар. Макс нависает сверху, стягивает с себя футболку одним движением. В полумраке его тело — резкие тени, ключицы, мышцы живота, дорожка волос ниже пупка. Красиво. Больно красиво. — Смотри на меня, — приказывает он. — Не закрывай глаза. — Не собирался. Макс проводит ладонью по груди Шарля, от ключиц до ремня джинсов. Не раздевая, просто ощупывая — как собственность, которую проверяют на целостность. Макс закрывает глаза. Наклоняется, утыкается лбом в плечо Шарля. Дышит тяжело, прерывисто, как после спринта. — Ты меня убьёшь когда-нибудь, — шепчет он. — Это ты меня убиваешь. Каждую ночь, когда не звонишь. Они молчат. Только дыхание, только скрип дивана. Потом Макс поднимает голову. Его глаза — два омута. — Тогда давай добивать друг друга по полной, — говорит он и расстёгивает ширинку Шарля. Дальше нет слов. Есть руки, рвущие ткань. Есть зубы, оставляющие следы на плечах и шее — не для камер, только для того, чтобы боль ощущалась утром. Есть стоны, которые они не сдерживают. Макс входит в него без подготовки — специально. Жёстко. Шарль вскрикивает, впивается ногтями в его спину, оставляя алые полосы. — Больно? — спрашивает Макс. Не издеваясь. Искренне. — Да, — выдыхает Шарль. — Хорошо. — Макс двигается медленно, глубоко, заставляя Шарля чувствовать каждое движение. — Я хочу, чтобы ты помнил это завтра. — Я и так помню… — Не перебивай. Я хочу, чтобы завтра, когда ты уйдёшь, у тебя болело внутри. Физически. Чтобы ты не мог сесть в машину без того, чтобы не вспомнить меня. Шарль ловит его лицо ладонями, притягивает к себе. — Ты уже везде внутри меня, — говорит он почти ласково. — В голове, в теле, в каждых чёртовых выходных. Хватит игр. Макс на секунду замирает. Смотрит в глаза Шарлю — там нет ненависти. Нет злости. Только голод и что-то ещё, что оба отказываются называть своим именем. Он ускоряется. Теперь грубо, почти жестоко. Диван скрипит, голова Шарля бьётся о подлокотник — Макс подкладывает ладонь, смягчая удар. Маленький жест. Почти нежный. От этого контраста — жёсткие толчки и бережная ладонь — у Шарля темнеет в глазах. — Не останавливайся, — шепчет он. — Никогда не останавливайся. — И не собирался. Оргазм накрывает их почти одновременно. Шарль выгибается, вскрикивая имя Макса — громко, в потолок, без стыда. Макс замирает глубоко внутри, утыкается лицом в его шею и вздрагивает — раз, другой, третий. Тихо. Почти беззвучно. Только дыхание становится чаще, мельче. Они лежат в темноте. Макс всё ещё внутри, всё ещё тяжело дышит. Шарль гладит его по спине — влажной, горячей — и думает о том, сколько раз они уже через это проходили. И сколько раз утром всё повторится. — Останься, — шепчет Макс. Сонно, почти невнятно. — Всегда остаюсь. А ты всегда просишь уйти. — Сегодня не попрошу. Шарль не верит. Но кивает. Потому что в этой лжи — единственное, что у них есть. Через десять минут Макс засыпает — свернувшись клубком, уткнувшись носом в грудь Шарля. Рука лежит на его сердце. Как будто проверяет — бьётся ли ещё. Шарль не спит. Смотрит в потолок и считает до утра.***
Шарль открывает глаза первым. Всегда первым. Макс спит на животе, раскинувшись поперёк кровати, простыня сбилась у пояса. На спине — следы. Пальцы Шарля оставили их прошлой ночью. Багровые, почти синие. Шарль смотрит на них без раскаяния. Макс просил сильнее. Он осторожно вытаскивает руку из-под головы Макса — там, где они лежали в обнимку, разрушая все мыслимые барьеры. Мышцы ноют, шея затекла. Шарль садится на край кровати и просто сидит, глядя в стену. В голове — пустота. В груди — тяжёлый, вязкий ком, который нельзя ни выкашлять, ни проглотить. Вот он — классический сценарий. Ночь — безумие, страсть, объятия, шёпот. Утро — похмелье реальностью. Макс шевелится. Шарль замирает, задерживает дыхание. Макс открывает глаза. Мутные, красные. Смотрит на Шарля секунду, другую. В его взгляде мелькает что-то — узнавание, боль, сожаление? — а затем дверь захлопывается. — О, — говорит Макс. Сегодня без актёрской игры «я ничего не помню». Сегодня он помнит всё. И это хуже. — Ты ещё здесь. — А ты ждал, что я испарюсь? — Я надеялся. — Макс садится, трет лицо ладонями. Не смотрит на Шарля. Смотрит куда угодно, только не на него. — Прости. За вчерашнее. — За что именно? За то, что позвонил? За то, что напоил себя до состояния, когда я кажусь хорошей идеей? Или за то, что два часа трахал меня так, будто я твой личный враг? Макс вздрагивает. Словно Шарль ударил его по лицу. — Не надо. — Не надо — чего? Правды? — Шарль встаёт, подбирает с пола джинсы. Надевает их рывками, зло. — Знаешь, в чём проблема, Макс? Ты можешь притворяться сколько угодно. Но каждую ночь ты плачешь во сне. Ты думаешь, я не замечаю? Ты сжимаешься в комок и шепчешь моё имя так, будто я — последний шанс на спасение. А утром делаешь вид, что я — ошибка. Макс молчит. Его лицо — маска. Но руки дрожат. — Уходи, — тихо говорит он. — Нет. — Уходи, Шарль. — Нет, — повторяет Шарль. Он подходит к кровати, нависает над Максом, берёт его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты меня позвал. И я пришёл. Но уходить теперь — не твоё решение. Я уйду, когда захочу сам. Или когда ты трезвый, при дневном свете, глядя мне в глаза, скажешь: «Я не хочу тебя больше никогда». Скажешь — и я уйду. Навсегда. Тишина раскалывается надвое. Макс смотрит в глаза Шарля. Его зрачки расширены — не от наркотиков, от чистого, животного страха. — Я не могу, — шепчет он. — Чего не можешь? — Сказать это. — Потому что это неправда? Макс кивает. Один раз. Едва заметно. Шарль отпускает его подбородок. Наклоняется и целует в лоб — нежно, почти по-матерински. От этой нежности Макса пробирает дрожь. Потому что она не утешает. Она — как скальпель. — Тогда перестань звонить мне по ночам, — говорит Шарль ему в макушку. — Или звони днём. Он разворачивается и идёт к двери. — Шарль. Голос Макса — сломанный, детский. Шарль останавливается, но не оборачивается. — …ничего. — Вот именно, — говорит Шарль. — Ничего. Он уходит. Закрывает дверь тихо, почти ласково — это больнее, чем если бы он её вышиб ногой. В машине он сидит десять минут, уткнувшись лбом в руль. Не плачет. Просто ждёт, пока сердце перестанет колотиться о рёбра, как птица о прутья клетки. Телефон вибрирует. «Макс Верс…» Шарль смотрит на экран. Сбрасывает вызов. Через минуту — сообщение. «Ты прав. Во всём. Но я не могу. Не проси меня меняться». Шарль отвечает через пятнадцать минут. Одно слово: «Знаю». И в этом «знаю» — весь ужас их отношений. Осознание безнадёжности и полное, абсолютное нежелание из неё выбираться.***
Телефон молчит четвёртую ночь подряд. Шарль перебирает в голове варианты. Макс не звонит. Не пишет. Не появляется в общих чатах. Сначала Шарль думал — тактика. Выдержка. Макс проверяет, кто сломается первым. Потом — обида. Потом — усталость. А теперь, на четвёртую ночь, Шарль понимает: Максу просто плевать. Или не плевать. И это хуже. Потому что если бы ему было плевать, он бы позвонил пьяным и забыл. А если ему не плевать, но он не звонит — значит, он борется. С собой. И пока он борется, Шарль проигрывает. Шарль смотрит в потолок. Потом — на телефон. Потом — снова в потолок. — Чёрт. Он набирает номер. Гудки. Один. Два. Три. Четыре. Макс не берёт трубку. Шарль сбрасывает. Набирает снова. — Алло, — голос Макса. Не пьяный. Спокойный, ровный, как асфальт перед гонкой. — Ты чего? — Ты чего не отвечал? — Шарль говорит тише, чем планировал. В горле пересохло. — Спал. — Пауза. Короткая. Слишком. — А ты почему не спишь? — Ты знаешь почему. Макс молчит. На фоне — тишина. Идеальная. Ни музыки, ни баров, ни стекла бокалов. Он дома. Трезвый. И всё равно не позвонил первым. Макс вздыхает. Долго, устало. — Слушай, Шарль… Давай не сегодня. — А когда? Завтра? Через неделю? Когда ты опять напьёшься и будешь ползти ко мне на коленях? Потому что трезвый ты со мной не разговариваешь. Ты либо пьяный и честный, либо трезвый и закрытый. — А ты — либо злой, либо обиженный. Шарль замирает. Они никогда так не разговаривали. В прошлые разы — полумрак, алкоголь, стёртые границы. Сейчас — холодный свет люстры в номере, абсолютная трезвость, каждое слово как скальпель. — Приезжай, — говорит Шарль. — Нет. — Приезжай, Макс. — Я сказал — нет. — Ты боишься. Молчание. Такое долгое, что Шарль проверяет — не оборвалась ли связь. — Да, — наконец говорит Макс. Тихо. Устало. — Боюсь. Ты хочешь это услышать? Боюсь. Потому что если я сейчас приеду, мы снова будем делать вид, что не убиваем друг друга. А потом ты уйдёшь, и я останусь с тем, что не могу без тебя дышать, но и с тобой — задыхаюсь. Ты понял? Задыхаюсь. — Я тоже задыхаюсь, — Шарль почти кричит. Срывается так, как не позволял себе никогда. — Но я хотя бы не убегаю. Я здесь. Всегда здесь. И ты знаешь, что если ты сейчас бросишь трубку, ты просто сбежишь. В который раз. — Хорошо, — выдыхает Макс. — Хорошо. Я приеду. Шарль сбрасывает вызов первым. Кладет телефон на тумбочку и сидит в темноте, чувствуя, как колотится сердце. Только что он выиграл битву. Но в войне — всё только начинается.***
Макс стучит — один раз, коротко. Как будто не уверен, что хочет входить. Шарль открывает. Макс стоит в дверях. Глаза красные — не от алкоголя. От недосыпа. — Я здесь, — говорит Макс. Без выражения. Как констатацию. — Проходи. Макс заходит. Останавливается посреди комнаты, не зная, куда сесть, что делать с руками. Шарль не помогает. Он закрывает дверь, прислоняется к ней спиной и просто смотрит. — Ты хотел меня видеть, — произносит Макс. — Я приехал. Что дальше? — А что ты предлагаешь? — Не знаю. Обычно в этой точке ты либо бросаешься на меня, либо начинаешь кричать. Выбирай, я готов к обоим вариантам. Шарль медленно идёт к нему. Останавливается в шаге. — Я не буду кричать. И бросаться — тоже. — Тогда зачем я здесь? — Чтобы ты понял: это не я звоню тебе по ночам. Ты не звонишь мне. Мы просто… — Шарль делает паузу, подбирая слово, — …срываемся. Одновременно. В одну сторону. И это не любовь и не ненависть. Это зависимость. Чистая, концентрированная. И я хочу, чтобы ты посмотрел мне в глаза и сказал, что готов с этим что-то сделать. Макс смотрит. Долго, тяжело. Под его взглядом Шарль чувствует себя обезвоженным — каждая клетка требует чего-то, чего Макс не даёт. — Я не готов ничего менять, — говорит Макс. — Я готов только оставаться в этом аду, потому что без него я уже не знаю, кто я. Ты меня сломал. — Я? — Шарль усмехается. — Это я тебя сломал? — Ты. Когда согласился быть со мной в первую ночь. Когда не ушёл, когда я тебя выгонял. Когда смотрел на меня так, будто я могу быть лучше, чем я есть. Ты заставил меня поверить в то, что я никогда не смогу дать. И теперь я — вот это. Макс разводит руками. В его жесте — вся усталость человека, который перестал быть чемпионом где-то между третьим и четвёртым звонком. — Ты чудовище, — говорит Шарль. Без злости. Почти с восхищением. — Ты превращаешь мою любовь в мою вину. — А ты мою слабость — в мою единственную правду. Они стоят друг напротив друга. Разделяет их только воздух, который стал слишком плотным. — И что теперь? — спрашивает Шарль. — А что обычно? — Макс делает полшага вперёд. Берёт Шарля за запястье — нежно, почти ласково, но в этой нежности — отрава. — Обычно мы трахаемся, чтобы не разговаривать. Потом ты уходишь. Потом я звоню. Потом ты приходишь. И по кругу. — Я устал от этого круга. — А я устал от правды. — Макс поглаживает большим пальцем внутреннюю сторону запястья Шарля — там, где пульс. — Давай хотя бы сегодня не будем героями. Давай просто… — Что? — Просто упади. Шарль не двигается. И тогда Макс толкает его — несильно, но достаточно, чтобы потерять равновесие. Шарль падает на кровать спиной, Макс нависает сверху, зажимая его запястья над головой. — Ты ненавидишь это, — шепчет Макс. Не спрашивает — утверждает. — Ненавижу, — выдыхает Шарль. — Но всё равно здесь. — Потому что ты чёртов наркотик. — Взаимно. Макс целует его. На этот раз — без агрессии. Медленно, пьяно, исследуя каждый миллиметр губ шёпотом. Шарль не отвечает — он позволяет это делать с собой. Отдаётся так, как отдаются только когда уже нечего терять. Макс стягивает с него футболку, проводит ладонью по животу, останавливается на груди, там, где сердце. — Сильно бьётся, — замечает он. — Для тебя. — Для меня оно всегда так билось. Это почти признание. Почти. И тем оно хуже. Они занимаются любовью медленно — настолько медленно, что это превращается в пытку. Макс входит в него так, будто боится сделать больно. Шарль обхватывает его ногами, притягивает ближе, царапает спину. — Жёстче, — просит он. — Нет. — Макс. — Нет сегодня. — Макс двигается плавно, глубоко, заставляя Шарля чувствовать каждое движение как укол. — Сегодня ты будешь помнить не боль. Сегодня ты будешь помнить, что я могу быть другим. И это будет мучить тебя сильнее, чем синяки. — Ты псих. — Твой псих. Оргазм приходит нескоро. Он медленный, тягучий, как патока. Шарль стонет в подушку, чтобы не кричать имя Макса на весь отель. Макс кончает следом — молча, одними глазами глядя на Шарля, как будто запоминая это лицо на случай, если завтра всё кончится. Они лежат в темноте. Теперь Шарль спиной к Максу, но Макс обнимает его — крепко, собственнически, как вещь, которую не отдашь. — Не уходи утром, — говорит Макс в затылок. — Ты всегда просишь остаться. А потом сам выгоняешь. — Сегодня не выгоню. — Ложь. — Проверь. Шарль закрывает глаза. Не верит. Но остаётся.***
Шарль просыпается от того, что рядом никого нет. Кровать пуста, простыня холодная. Он садится — и видит Макса в дверном проёме. Тот уже одет: джинсы, та же футболка, волосы мокрые — мыл голову? Или просто плеснул водой в лицо, чтобы проснуться и снова стать тем, кто он есть днём. — Кофе? — спрашивает Макс. Голос — ноль эмоций. — Нет. — Я сварил. — Я не хочу кофе. Макс кивает, делает шаг в комнату. Останавливается у кровати, смотрит на Шарля сверху вниз. — Нам нужно поговорить, — говорит он. — О чём? О том, как ты снова попросишь меня уйти? — Нет. — Макс садится на край кровати, на расстоянии. — О том, что я не могу так больше. Не могу ждать, что ты позвонишь. Не могу звонить сам. Я хочу… — Он запинается. Словно слово застревает в горле. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Не ночью. Всегда. Шарль смотрит на него долго. Очень долго. Потом смеётся — один раз, горько. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Макс, ты утром, трезвый, при дневном свете говоришь мне, что хочешь, чтобы я был рядом всегда. Через час ты уедешь. Или через неделю — но ты уедешь. Потому что дневной Макс не умеет жить с дневным Шарлем. Мы для дневного мира — ошибка. Мы — ночной кошмар, который днём забывается. — А если я не хочу забывать? — Тогда докажи. — Как? — Останься. Не на час. Останься на завтрак. На обед. На вечер без секса. На ссору из-за того, кто моет посуду. На обычный, скучный, дневной быт. Если ты выдержишь это — тогда поверю. Макс молчит. Долго. Так долго, что Шарль уже знает ответ. — Я не могу, — шепчет Макс. — Я знаю. — Потому что... — Не надо объяснений. — Потому что если я останусь, — продолжает Макс, не слушая, — и это разрушится — а оно разрушится, мы разрушаем всё, — я потеряю не просто тебя. Я потеряю последнюю причину, по которой вообще встаю по утрам. — А сейчас ты встаёшь по утрам ради чего? Макс поднимает глаза. В них — пустота. — Ради звонков. Шарль закрывает лицо руками. Сидит так минуту, другую. Потом опускает руки. — Уезжай, — говорит он ровно. — Пожалуйста. Уезжай сейчас, пока я ещё могу отпустить тебя без скандала. Макс встаёт. Идёт к двери. Останавливается, не оборачиваясь. — Ты знаешь код моей двери. Я не поменял. — Это не приглашение. — Это не приглашение, — соглашается Макс. — Это… я не знаю, что это. Клетка. Он уходит. Дверь закрывается щелчком. Шарль сидит в кровати, на мятой простыне, пахнущей ими обоими. Не плачет. Не злится. Смотрит в одну точку на стене и думает: «Сегодня ночью он позвонит. Или я. Или не позвонит никто, и это будет хуже всего».***
Шарль видит его в паддоке: тёмные очки, наушники, команда вокруг. Макс кивает ему — коротко, формально. Как знакомому конкуренту. Ни тени того, кто шептал «я хочу, чтобы ты был рядом» пять часов назад. Шарль проходит мимо. Не оглядывается. На пресс-конференции их сажают рядом. Журналисты спрашивают о шинах, о стратегии, о шансах на победу. Шарль отвечает механически, краем глаза следя за профилем Макса. Макс не смотрит на него. И это — хуже, чем если бы смотрел с ненавистью. После конференции — коридор. Камер нет. Шарль догоняет Макса, хватает за локоть. — Ты мог бы хотя бы… — начинает он и замолкает. Потому что не знает, чего просить. Макс поворачивается. Снимает очки. Под ними — красные, воспалённые глаза. Не спал. Плакал? Нет. Просто не спал, и тело мстит за это. — Что? — спрашивает Макс устало. — Что я мог бы? Сделать вид? Улыбнуться? Сказать, что всё хорошо? Ничего не хорошо. Ты знаешь. Я знаю. Зачем притворяться? — Затем, что мы оба притворяемся, что это не убивает нас. Каждый день. На каждой гонке. В каждой чёртовой пресс-конференции. А мог бы просто… — Просто что? — Просто быть честным. Макс усмехается. Выдёргивает руку. — Я честен, Шарль. Я честен каждую ночь. А днём я работаю. Ты хочешь, чтобы я нёс это дерьмо на стартовую решётку? Чтобы я думал о тебе на последнем круге, когда у меня сраный Хэмилтон в зеркале? Не дождёшься. — Тогда зачем ты приезжал сегодня ночью? — Чтобы убедиться, что ты всё ещё мой. — Макс смотрит в упор. Жёстко, холодно. — И ты мой. Ты всегда будешь моим. Потому что, как бы ты ни злился, ты не уйдёшь. Ты слабый. — Это ты слабый. — Может быть. Но ты — тот, кто открыл дверь в два часа ночи. И откроет снова. Макс разворачивается и уходит. Не быстро, не медленно — с той походкой человека, который знает, что за ним не пойдут. Потому что Шарль застыл на месте, вцепившись в собственные локти, и ненавидит их обоих так одинаково, что уже не различить.***
Макс сидит один в темноте. Телефон лежит на журнальном столике экраном вверх. Он ждёт. Звонка. Не от Шарля — от себя. Потому что уже набрал номер три раза. И три раза стёр. Потому что не может позвонить первым после того, что сказал в коридоре. Потому что гордость — единственное, что осталось от чемпиона. Телефон вибрирует. Шарль Леклер. Макс смотрит на экран пять секунд. Потом принимает вызов и молчит. — Привет, — говорит Шарль. Голос — уставший, сырой. — Ты не позвонил. — А ты позвонил. — Я всегда звоню в конце концов. — Потому что ты слабый? — Потому что ты один. Макс закрывает глаза. Прижимает телефон к уху так сильно, что начинает болеть ухо. — Приезжай, — шепчет он. — Зачем? — Не знаю. Просто приезжай. — Ты снова попросишь меня уйти утром. — Снова. — Ты снова будешь делать вид, что мы враги. — Буду. — И ты снова позвонишь через три дня? — Раньше, — обещает Макс. — Через два. Шарль смеётся. Тихо, безрадостно, но смеётся. — Я ненавижу тебя. — Я тоже тебя ненавижу. — Я выезжаю, — говорит Шарль. — Буду через двадцать минут. — Я подожду. Макс кладёт телефон, закидывает руки за голову и смотрит в потолок. Через двадцать минут войдёт Шарль, и они снова сделают вид — уже в сотый раз, — что это не медленное самоубийство. Но выбора нет. Им больше нечего терять, кроме надежды. А надежды уже нет. Есть только ночь, диван и привычка возвращаться к тому, кто тебя убивает. Потому что без этой привычки они уже не живут — просто существуют. А существование — это не жизнь. Это ожидание звонка. Хорошо. Едем дальше. Без права на остановку.***
Никто не говорит об этом вслух. Они заключили молчаливый пакт: мы не обсуждаем то, что происходит между нами. Мы просто это делаем. Макс приезжает после тренировок. Привозит еду, потому что Шарль забывает есть, когда остаётся один. Они сидят на кухне, смотрят телевизор, не касаясь друг друга. Руки лежат на столе — в десяти сантиметрах. В десяти световых годах. Шарль первым нарушает тишину. — Ты сегодня не позвонил. — Я здесь, — отвечает Макс, не отрывая взгляда от экрана. — Зачем звонить, если я приехал? — Чтобы я знал, что ты хочешь быть здесь. А не просто… пришёл, потому что некуда больше. Макс медленно поворачивает голову. Смотрит на Шарля так, будто видит в первый раз и сразу разочаровывается. — Ты серьёзно? Я каждый день трачу время, чтобы приехать к тебе. Я не хожу в бары. Я не тусуюсь с друзьями. Я приезжаю сюда, сижу на твоём диване, смотрю твой дурацкий французский сериал и слушаю, как ты дышишь. И этого тебе мало? — Этого много. — Шарль наклоняется ближе, сокращая дистанцию до опасной. — Проблема не в количестве. Проблема в том, что ты здесь — но не со мной. Ты сидишь на диване как робот, который запрограммировал себя на присутствие, но забыл включить эмоции. — А что ты хочешь, чтобы я делал? Плакал? Бросался на тебя? Устраивал сцены? — Я хочу, чтобы ты перестал контролировать каждую секунду нашей жизни. Ты как на трассе — даже в постели у тебя план на три круга вперёд. А я хочу, чтобы хоть раз… — Шарль запинается, подбирая слово, — …хоть раз ты потерял управление. Со мной. Макс молчит. Его лицо — маска. Но пальцы на колене сжимаются в кулак. — Я не умею, — наконец говорит он. Тихо, как признание в преступлении. — Я не умею терять управление. Потому что каждый раз, когда я теряю его — я причиняю боль. Себе. Тебе. Всем вокруг. У меня нет режима «безопасный сбой». У меня только «отказ системы» и «полный контроль». — Тогда давай устроим отказ системы. — Ты не понимаешь, чего просишь. — А ты не понимаешь, как мне больно смотреть на твои попытки быть идеальным рядом со мной. — Шарль встаёт, подходит к Максу, садится на пол перед ним, заставляя смотреть сверху вниз. — Ты можешь быть любым. Сломанным. Злым. Плаксивым. Я не уйду. Я доказывал это уже сто раз. Когда ты перестанешь проверять? Макс смотрит на него — на Шарля, сидящего у его ног, запрокинувшего голову, с глазами, в которых нет ничего, кроме усталой, выжженной любви. — Никогда, — шепчет Макс. — Я никогда не перестану проверять. Потому что если однажды ты уйдёшь, у меня не останется причин возвращаться домой. — Дом — это не стены. — Для меня — да. Для меня дом — это ты. Но я боюсь в этом признаться даже себе. Шарль тянется вверх, берёт лицо Макса в ладони, притягивает к себе. Целует — не в губы, в лоб. Коротко, почти целомудренно. И в этой целомудренности — больше горечи, чем в любом поцелуе. — Бойся, — говорит он. — Но оставайся.***
Шарль просыпается от того, что Макс плачет. Не всхлипывает. Не стонет. Просто лежит на спине, смотрит в потолок, и слёзы текут из закрытых глаз — бесшумно, беззвучно, как вода из переполненной чаши. Шарль не двигается. Смотрит на него и понимает: Макс даже плакать умеет так, чтобы никто не заметил. Тихо. Экономно. Как будто слезы — дефицитный ресурс, который нельзя тратить на людей. — Я знаю, что ты не спишь, — говорит Макс, не открывая глаз. — Откуда? — Ты дышишь по-другому, когда бодрствуешь. Более… ровно. Как будто затаил что-то в груди. Шарль перекатывается на бок, кладёт голову на плечо Макса. Тот не обнимает в ответ, но и не отодвигается. — О чём ты думал? — спрашивает Шарль. — О том, что если бы мы встретились не в этом мире, а где-нибудь… в другой жизни. Где нет гонок, контрактов, камер. Где мы просто… два парня, которые нравятся друг другу. Я бы, наверное, не боялся. А здесь — боюсь. — Чего? — Что ты однажды проснёшься и поймёшь: я не стоил всего этого. Что я принёс тебе больше боли, чем радости. Что ты заслуживаешь кого-то, кто не звонит в три ночи, а завтракает с тобой в десять утра. Шарль поднимает голову. Смотрит Максу в глаза — красные, опухшие, бесконечно уставшие. — Слушай меня, — говорит он твёрдо. — Я уже проснулся. Я уже понял. Ты принёс мне столько боли, что её хватило бы на пять жизней. Но знаешь что? Всё, что я чувствую сейчас, лёжа рядом с тобой — это не жалость. Не злость. Это… — он замолкает, ища слово, — …это как будто внутри меня поселилась какая-то неправильная, извращённая, но моя правда. Ты — моя самая большая ошибка. И я готов совершать её снова и снова. Макс закрывает глаза. Слеза скатывается по виску в подушку. — Ты больной, — шепчет он. — Знаю. — Мы оба больные. — Знаю. — И мы ничего не будем с этим делать. Шарль целует его в уголок губ — солёный, влажный. — Нет. Не будем. Они засыпают спутанными, обнявшись так, будто завтра — апокалипсис. И, может быть, для них он действительно наступит. Но не сегодня. Сегодня — просто ночь. И две тени, которые давно перестали быть отдельными.***
Парк-ферме. Шарль выходит из машины, снимает шлем. Глаза горят — не от слез, от злости. Он ненавидит проигрывать. Но больше всего он ненавидит проигрывать ему. Макс уже стоит в зоне для интервью, даёт комментарий. Увидев Шарля, он на секунду сбивается — едва заметно, только для того, кто знает, куда смотреть. Шарль знает. Он отворачивается первым. Находит взглядом Пьера, идёт к нему, стараясь не смотреть в сторону Макса. Рука Пьера ложится на плечо, сжимает. — Ты в порядке? — шепотом. — Нет, — честно отвечает Шарль. — Но это неважно. — Он тебя достал? — Он меня сделал. Есть разница. Пьер смотрит на него долгим взглядом — тем особенным взглядом друга, который видит всё, но не лезет, пока его не попросят. — Вы вчера опять виделись? — Мы видимся каждый день, Пьер. Это уже не «увиделись». Это… образ жизни. Больной образ жизни. — Ты можешь остановиться. — Могу, — кивает Шарль. — Но тогда я останусь один. И это будет хуже, чем любая боль, которую он мне причиняет. Пьер вздыхает. — Вы оба идиоты. — Знаю. Вечером, в отеле, Шарль ждёт звонка. Он знает, что Макс позвонит. После поражения Макс всегда звонит — или после победы. На самом деле он звонит всегда, просто Шарль придумал себе правило, чтобы не сойти с ума. Телефон молчит. Час. Два. Шарль набирает сам. Гудки. Автоответчик. Он сбрасывает. Набирает снова. — Привет, — голос Макса. Не пьяный. Не уставший. Пустой. — Что случилось? — Ты не позвонил. — Я занят. — С кем? — Вопрос вырывается быстрее, чем Шарль успевает его проглотить. И он ненавидит себя за то, как это прозвучало. Ревниво. Собственнически. Мерзко. — Это допрос? — Это вопрос. Макс молчит. На фоне — шум. Не бара. Не улицы. Какой-то другой, незнакомый. Шуршание простыней. Шарль чувствует, как земля уходит из-под ног. — Ты не один, — говорит он. Не спрашивает. — А ты хотел бы, чтобы я ждал тебя в темноте, пока ты решишь, хочешь ли ты быть со мной? — Я никогда не решаю. Я всегда хочу. Ты знаешь. — Знаю. — Пауза. — Но сегодня я устал ждать, когда ты перестанешь бояться. Шарль прижимает телефон к уху так, что хрустит пластик. — Я не боюсь. — Боишься. Боишься признать, что я — всё, что у тебя есть. Не гонки. Не победы. Не друзья. А я. И что без меня ты — никто. — Это ты без меня — никто, — огрызается Шарль, но голос предательски дрожит. — Может быть. — Макс вздыхает. — Слушай, я перезвоню завтра. Хорошо? Не драматизируй. — Кто с тобой? — Неважно. — Макс. — Я не твоя собственность. — А я — твоя? Потому что ты обращаешься со мной как с вещью. Достаёшь с полки, когда надо, и убираешь обратно, когда наигрался. Макс молчит. Долго, тяжело. — Ты не вещь, — наконец говорит он. — Ты… я не знаю, кто ты. Но сегодня мне нужно побыть одному. Или не одному. Не важно. Просто дай мне сегодняшнюю ночь. — А завтра ты проснёшься и снова будешь моим? — Завтра я проснусь и пойму, хочу ли я всё ещё быть твоим. Это честно, Шарль. Больше, чем я обычно бываю. — Я ненавижу честность. — Я знаю. Макс отключается. Шарль сидит в темноте, с телефоном в руке, и чувствует, как внутри что-то обрывается. Не сердце — что-то другое, что держало его на плаву всё это время. Вера. Или глупость. Он больше не может отличить одно от другого. В три часа ночи он одевается. Едет к Максу. Не звонит — просто едет. Дверь в квартиру открыта. Внутри — темно. В спальне — свет под дверью. Шарль открывает дверь. Макс лежит в кровати один. В наушниках, смотрит что-то в телефоне. Увидев Шарля, выдёргивает наушники. — Ты… — начинает он. — Ты сказал «не один», — перебивает Шарль. Голос — севший, злой. — Ты специально? Чтобы я приехал? Чтобы проверить, насколько сильно? Макс смотрит на него. Медленно садится на кровати, спускает ноги на пол. — А ты приехал. — Я всегда приезжаю. — Значит, проверка удалась. Шарль пересекает комнату за три шага, хватает Макса за ворот футболки и целует — зло, жадно, с прикусом до крови. — Ты псих, — выдыхает Макс ему в губы. Они падают на кровать, срывают друг с друга одежду, не разжимая рта. Секс получается жестоким — ссадины на спине, следы зубов на плечах, тихие стоны, приглушённые подушкой. После — лежат в темноте, тяжело дыша. — Там никого не было, — тихо говорит Макс. — Я просто хотел, чтобы ты приехал. — Я знаю. — Знал — и всё равно приехал? — Потому что даже если бы там кто-то был, я бы всё равно приехал. И разобрался бы. С тобой. С ним. С собой. В любом порядке. Макс усмехается. Тянет Шарля к себе, укладывает головой себе на грудь. — Ты болен, — шепчет он в макушку. — Знаю. — И я болен. — Знаю. — И мы умрём в этой болезни. Вместе или порознь, но умрём. Шарль закрывает глаза. — Тогда давай умрём завтра. Сегодня я слишком устал. Они засыпают — сплетённые, злые, напуганные, бесконечно друг без друга неживые. И это их новой нормой.***
На подиуме они стоят рядом. Шампанское, флаги, улыбки для камер. Макс кладёт руку на плечо Шарля на секунду дольше, чем нужно, и Шарль чувствует этот жест каждой клеткой. Камеры снимают. Потом — приватный самолёт, перелёт, общий зал ожидания. Никого. Макс садится напротив Шарля, снимает кепку. — Я хочу попробовать, — говорит он. — Жить не по ночам. Днём. С тобой. Вместе. — Что значит «вместе»? — Значит, что я переезжаю. К тебе. Насовсем. Не на ночь. Не на «посмотрим». Насовсем. И мы перестаём играть в эти игры. Ты не проверяешь, один ли я. Я не проверяю, приедешь ли ты. Мы просто… живём. Шарль смотрит на него долго — так долго, что Макс начинает нервничать. — А если не получится? — спрашивает Шарль. — Если мы передушим друг друга за неделю? Если ты проснёшься и поймёшь, что дневной я — это не то, что ты хотел? — Тогда мы попробуем ещё раз. Не получится — ещё. Я не знаю. Я не умею быть в здоровых отношениях. Но я хочу научиться. С тобой. Если ты… если ты ещё хочешь. В глазах Макса — страх. Настоящий, детский, беззащитный. Макс Ферстаппен, который не боится ни одного гонщика в мире, боится, что Шарль сейчас скажет «нет». Шарль наклоняется вперёд, берёт его за руку. Переплетает пальцы. — Я хочу, — говорит он тихо. — Но я не обещаю, что будет легко. Мы умеем только разрушать. Они сидят в пустом зале ожидания, держась за руки, и молчат. Ни драмы. Ни конфликта. Только тихая, выстраданная надежда, похожая на выздоровление после тяжёлой болезни. Вылечатся ли они? Вряд ли. Полного выздоровления не бывает. Но, может быть, им достаточно просто не умирать в одиночку.***
Два месяца спустя. Макс жарит яйца на кухне в пижамных штанах. Шарль заходит, трёт глаза. — У тебя опять всё подогрело. — Я — чемпион мира, я не могу подгореть. — Яйца подгорели. Макс смотрит на сковородку, потом на Шарля. Улыбается — той улыбкой, которую раньше прятал глубоко внутри, чтобы никто не видел. — В следующий раз приготовишь ты, — говорит он. — В следующий раз закажем доставку. Они завтракают за маленьким столом, толкаясь локтями, обсуждая новые шины и то, как ужасно работает кофемашина. Всё обычно. Всё скучно. Всё — как у нормальных людей. Но иногда, среди ночи, Шарль всё ещё просыпается от того, что Макс смотрит на него. Не плачет. Не дрожит. Просто смотрит — проверяя, здесь ли он ещё. И Шарль всегда здесь. Потому что выздоровление — это не когда перестаёшь бояться. Это когда учишься оставаться, несмотря на страх. Они пока не выздоровели. Но учатся. И это уже почти победа.
