Пeпельнaя клятва

            День, когда браслет спал, начался с дождя.                Он пришёл на рассвете — тихий, мелкий, почти невесомый, как будто само небо решило умыться после всего, что случилось. Капли стучали по крыше, по старой иве, по могильным плитам за окном, и в этом стуке была странная, умиротворяющая музыка. Словно природа играла колыбельную для тех, кто слишком долго не спал.                Герин проснулся первым. Он лежал на своей кровати — на той самой, которую когда-то считал чужой и временной, а теперь называл про себя «нашей». Элиас спал рядом, зарывшись лицом в подушку и натянув одеяло до самого носа. После воскрешения он почти всё время спал: организм, истощённый до предела, требовал восстановления. Герин не будил его — только поправлял одеяло, подкладывал дрова в очаг и сидел рядом, читая или просто глядя на спящего, как на чудо, которым он, собственно, и был.                   Плечо ныло. После той ночи в подвале, когда двойник швырнул его о стеллаж, боль стала постоянным спутником — тупая, ноющая, она напоминала о себе при каждом резком движении. Герин научился не показывать этого, но Элиас заметил ещё в первый день. Заметил, нахмурился и потянулся к нему с явным намерением помочь.                — Я в порядке, — сказал тогда Герин.                — Ты не в порядке. Дай я посмотрю.                — Ты едва на ногах стоишь после воскрешения. Какое — посмотрю?                — Такое. — Элиас, шатаясь, подошёл и положил ладонь на его плечо. Рука у него дрожала, пальцы были холодными, но прикосновение — осторожным, почти невесомым. — Я потратил почти всё, что у меня было, но на это хватит.                — Не смей, — резко сказал Герин и отстранился. — Ты только что вернулся с того света. Твой резерв на нуле. Если ты потратишь ещё хоть каплю, ты снова рассыплешься, и на этот раз я тебя не достану. Слышишь? Не смей.                Элиас долго смотрел на него. Потом кивнул — медленно, с видимой неохотой.                — Хорошо. Пока не буду.                — В смысле — «пока»?                — В смысле — пока ты не перестанешь морщиться каждый раз, когда думаешь, что я не смотрю.                Герин хотел возразить, но Элиас уже отключился — провалился в сон, сидя на табурете, с ладонью, всё ещё лежащей на его плече.                За эти несколько дней, прошедших после той ночи в подвале, Элиас постепенно приходил в себя. Щёки уже не были такими серыми. Тени под глазами — всё ещё глубокие, но уже не чёрные, а просто тёмные. Он начал есть с аппетитом — Герин лично варил ему бульоны и каши, и хотя получалось по-прежнему так себе, Элиас съедал всё до последней ложки и даже не жаловался. Что удивительно.                А ещё он начал улыбаться. Не той горькой, вымученной улыбкой, к которой Герин привык за полгода, а другой — лёгкой, почти мальчишеской. Так улыбаются люди, которые только что поняли: худшее позади.                На третий день после воскрешения Герин проснулся среди ночи от странного ощущения. Плечо не болело. Совсем. Он сел на кровати, осторожно повёл рукой — ни тянущей боли, ни привычного хруста в суставе. Полный, плавный, свободный диапазон движений.                Рядом, на соседней подушке, спал Элиас — бледный, как мел, с синевой под глазами гуще обычной. Его ладонь лежала на плече Герина — там же, где трое суток назад он пытался его лечить. И от ладони исходило едва заметное, угасающее тепло.                — Ты всё-таки сделал это, — прошептал Герин.                Элиас не ответил. Он спал — провалился в такой глубокий, почти коматозный сон, что не слышал ни голоса, ни прикосновений. Его дыхание было ровным, но очень слабым, пульс на запястье — нитевидным. Он потратил на это исцеление последние крохи магии, которые у него были, — те самые, которые нужны были ему самому для восстановления.                — Дурак, — сказал Герин, и в голосе его не было ни капли злости. Только нежность. Только боль. Только любовь.                Он взял ладонь Элиаса, всё ещё лежащую на его плече, и поцеловал каждый палец. Затем укрыл его одеялом до подбородка, подбросил дров в очаг и сел рядом, гладя его по голове.                — Ты мог умереть, — прошептал он. — Снова. После всего. Ради моего грёбаного плеча.                Элиас не отвечал. Он спал — и проспал ещё почти сутки. А когда проснулся, первым делом спросил:                — Как плечо?                — Ты идиот, — ответил Герин.                — Я знаю. Но как плечо?                — Зажило. Полностью. Теперь двигается лучше, чем до вывиха. — Герин сел на край кровати и взял его за руку. — Но если ты ещё раз потратишь себя на меня, когда сам едва жив, я тебя прокляну. Я не маг, но я найду способ.                Элиас слабо улыбнулся.                — Ты не умеешь проклинать. Ты умеешь только ворчать и заботиться. И то и другое — очень мило.                — Я серьёзно.                — Я тоже. — Элиас сжал его пальцы. — Ты отдал мне свою кровь. Ты стал моим якорем. Ты вернул меня из пепла. А я отдал тебе каплю магии, чтобы ты не мучился. Это не сделка. Это справедливость.

***

               Герин лежал и смотрел на него. Чёрные волосы разметались по подушке, длинные ресницы чуть подрагивали во сне. Он дышал ровно, глубоко, и одеяло мерно поднималось и опускалось в такт его дыханию. Герин мог смотреть на это часами. И смотрел. Потому что каждый раз, когда он видел Элиаса живым, дышащим, настоящим, он вспоминал ту горсть пепла в своих ладонях — и благодарил всех богов, в которых не верил, за то, что этого пепла больше нет.                Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, убрал прядь волос с лица Элиаса. Тот вздрогнул, но не проснулся — только что-то пробормотал во сне и повернулся на другой бок, уткнувшись носом в плечо Герина.                — Спи, — прошептал Герин, гладя его по голове. — Спи. Я здесь.                И тут он почувствовал это.                Сначала — лёгкое покалывание. Потом — тепло, разливающееся от запястья к локтю. Потом — освобождение. Словно нить, которая держала его полгода, вдруг ослабла и соскользнула с руки.                Герин сел на кровати и посмотрел на своё запястье.                Браслета не было.                Тонкая чёрная нить, которая обвивала его руку сто восемьдесят дней, исчезла, не оставив следа. Ни шрама, ни отметины, ни малейшего напоминания. Только кожа — чистая, гладкая, обычная.                Срок истёк. Сделка завершена. Герин был свободен.                Он смотрел на пустое запястье и ждал чего-то. Торжества? Облегчения? Радости? Ничего не было. Только тихое, глубокое, всепоглощающее спокойствие. Как будто браслет, исчезнув, забрал с собой не только ограничение, но и весь страх, всю ненависть, всю боль, которые Герин носил в себе годами. Он остался пустым — но не в плохом смысле. А в хорошем. В смысле — открытым. Готовым к чему-то новому.                Элиас зашевелился рядом и открыл глаза.                — Что случилось? — спросил он сонным, хрипловатым голосом. — Ты сидишь.                — Браслет, — сказал Герин. — Он исчез.                Элиас моргнул. Потом медленно сел на кровати, всмотрелся в запястье Герина — и кивнул. На его лице не было ни удивления, ни тревоги. Только тихое, спокойное понимание.                — Полгода прошло, — сказал он. — Вчера был последний день. Я ждал, что он спадёт ночью.                — Ты знал?                — Чувствовал. Заклятие слабело последнюю неделю. Я мог бы снять его раньше, но… — Он запнулся. — Боялся, что ты уйдёшь.                Герин повернулся к нему и взял за руку.                — Посмотри на меня, — сказал он.                Элиас поднял глаза — неуверенно, с остатками страха, который всё ещё прятался где-то в глубине. Герин смотрел на него и думал: как этот человек, проживший больше ста лет, переживший триста сорок две смерти, всё ещё может бояться, что его бросят? Как он всё ещё не верит, что достоин любви?                — Я не уйду, — сказал Герин. — Я остаюсь. Не потому что браслет держит. Не потому что сделка. А потому что я так хочу. Ты слышишь меня?                Элиас молчал. Его пальцы дрожали в ладони Герина.                — Ты свободен, — прошептал он. — Ты можешь вернуться в столицу. К своей жизни. К карьере. К уважению. Никто не узнает, что здесь было. Ты можешь сделать вид, что ничего не случилось.                — Я не хочу делать вид. — Герин придвинулся ближе. — Я хочу быть с тобой.                — Но твоя служба…                — Я советник короля. Я могу советовать из любого места. Если понадобится — поставлю голубятню и буду слать рекомендации голубями. Король переживёт. А я — нет, если уйду.                Элиас хотел что-то сказать, но Герин не дал. Он наклонился и поцеловал его — мягко, успокаивающе, как целуют того, кто всё ещё не верит в собственное счастье. Элиас вздохнул в поцелуй и расслабился, и его пальцы перестали дрожать.                — Ты правда этого хочешь? — спросил он, отстраняясь.                — Я правда этого хочу.                — Тогда… — Элиас вдруг улыбнулся — той самой новой улыбкой, лёгкой и почти счастливой. — Тогда, может быть, ты перестанешь сидеть на краю кровати, как на допросе, и ляжешь обратно?                Герин фыркнул, но послушался. Он лёг и притянул Элиаса к себе, устроив его голову у себя на плече. Тонкое тело некроманта было лёгким и тёплым, и он прижимался к Герину с доверчивостью человека, который слишком долго был один и теперь не мог насытиться близостью.                Дождь за окном усилился. Капли барабанили по крыше, по стеклу, по старой иве, и их ритм был гипнотическим, убаюкивающим. Герин гладил Элиаса по спине — медленно, размеренно, чувствуя под ладонью каждый позвонок. Тот был слишком худым, и Герин дал себе слово, что откормит его. За месяц. Или за два. Или за всю жизнь — сколько потребуется.                — О чём ты думаешь? — спросил Элиас.                — О том, что ты слишком мало ешь.                — Я ем нормально.                — Ты ешь как птичка. Я чувствую твои рёбра.                — Это потому что я некромант. У нас такой метаболизм.                — Врёшь.                — Вру, — легко согласился Элиас. — Но ты всё равно не перестанешь меня кормить, правда?                — Не перестану.                Элиас улыбнулся и потерся носом о его плечо.                — Ты изменился, — сказал он. — Знаешь?                — В каком смысле?                — Когда ты пришёл ко мне в первый раз, ты смотрел на меня, как на врага. Во второй — как на неизбежное зло. В третий — как на обузу. А сейчас… — Он поднял голову и заглянул Герину в глаза. — Сейчас ты смотришь на меня так, будто я — самое ценное, что у тебя есть.                — Потому что так и есть, — сказал Герин.                Элиас замер. В его карих глазах что-то дрогнуло — не боль, не страх, а то особенное, трепетное выражение, какое бывает у людей, которые не привыкли слышать такие слова и не знают, что с ними делать.                — Ты не должен… — начал он.                — Я должен. Я должен был сказать это ещё тогда, в первый вечер. Я должен был кричать это каждый день. Я должен целовать тебя каждое утро и каждый вечер, потому что ты заслуживаешь этого больше, чем кто-либо на свете. — Герин взял его лицо в ладони. — Ты слышишь меня, Элиас? Ты — самое ценное, что у меня есть. Я чуть не потерял тебя. Я держал твой прах в руках. Я смотрел, как ты тратишь последние силы на моё грёбаное плечо. Я не допущу, чтобы ты снова усомнился в этом. Никогда.                Элиас молчал. Но глаза его говорили — громче любых слов. В них стояли слёзы, и они текли по щекам, и Герин целовал их — каждую, не пропуская ни одной.                — Ты плачешь, — сказал он.                — Это от радости. — Элиас слабо улыбнулся. — Я никогда не плакал от радости. Только от боли. А теперь — наоборот. Странно.                — Ничего странного. — Герин погладил его по щеке, стирая влагу большим пальцем. — Это называется счастье. Ты просто отвык.                — Я не отвык. Я никогда не знал.                — Теперь знаешь.                Они лежали и смотрели друг на друга. Дождь барабанил по крыше, и его шум был как музыка — медленная, тягучая, обволакивающая. В доме было тепло и тихо, и только воробьи в клетке время от времени чирикали, напоминая, что мир за стенами всё ещё существует.                Герин провёл ладонью по плечу Элиаса, спустился ниже — по руке, по боку, по бедру. Он делал это медленно, почти благоговейно, как прикасаются к самой хрупкой драгоценности. Кожа некроманта была тёплой и гладкой, и под пальцами Герина она чуть вздрагивала — то ли от прохлады, то ли от чего-то другого.                — Ты напряжён, — заметил Герин.                — Я не напряжён. Я… не знаю. Я не делал этого очень давно.                — Мы не обязаны.                — Я знаю. — Элиас прикусил губу. — Но я хочу. Просто… будь осторожен со мной. Я боюсь рассыпаться.                — Ты не рассыплешься, — сказал Герин и поцеловал его в лоб, в висок, в уголок губ. — Я тебя держу. Я больше никогда тебя не отпущу.                Он целовал его медленно, давая время привыкнуть. Сначала — лоб, чувствуя губами тепло кожи. Потом — веки, закрытые и трепещущие. Потом — скулы, острые и бледные. Потом — губы, сухие и тёплые, которые раскрылись навстречу с тихим, почти неслышным вздохом.                Их поцелуй был нежным, почти невесомым. Герин не торопился. Он изучал губы Элиаса, как исследуют драгоценность — тщательно, с вниманием к каждой детали. Он чувствовал их вкус — немного горьковатый, как травяной чай, но с примесью чего-то сладкого, неуловимого. Он чувствовал их тепло — живое, настоящее, ничуть не отличающееся от тепла любого другого человека. И он чувствовал, как Элиас постепенно расслабляется, как уходит напряжение из его плеч, как дыхание становится глубже и ровнее.                — Вот так, — прошептал Герин, отстраняясь на мгновение. — Не бойся. Я здесь. Я с тобой.                Элиас открыл глаза и посмотрел на него. В карих глубинах плескалось что-то новое — не страх, не неуверенность, а робкое, трепетное предвкушение. Как будто он стоял на пороге и боялся сделать шаг, но очень хотел.                — Я не боюсь, — сказал он. — С тобой — не боюсь.                Герин улыбнулся и снова поцеловал его. На этот раз — глубже. Он провёл языком по нижней губе Элиаса, прося разрешения, и тот ответил — открылся, впустил. Их языки встретились, и поцелуй стал другим — не робким, а жадным, хотя всё ещё нежным. Герин пил его дыхание, как воду, и чувствовал, как внутри разгорается огонь — тихий, ровный, не обжигающий, а согревающий.                Руки его скользнули ниже — по шее, по ключицам, по груди. Он расстегнул рубаху Элиаса — ту самую, с протёртыми локтями, которую тот носил с первого дня их знакомства, — и провёл ладонями по обнажённой коже. Она была гладкой и бледной, как мрамор, но теплее. Гораздо теплее. Под пальцами проступали рёбра — слишком заметные, слишком острые, — и Герин снова дал себе слово, что исправит это. Накормит. Восстановит. Вернёт к жизни по-настоящему. Исцелит так же, как Элиас — вопреки всему, вопреки его запретам — исцелил его самого.                — Ты такой красивый, — прошептал он, сам не ожидая этих слов.                Элиас тихо рассмеялся.                — Ты говоришь это некроманту с синяками под глазами и торчащими рёбрами.                — Я говорю это человеку, которого люблю. — Герин поцеловал его в ямку между ключицами. — Человеку, который спас королевство дважды. Человеку, который сто лет ждал меня. — Он поцеловал его в грудину, туда, где раньше висел амулет, а теперь была только гладкая кожа. — Человеку, ради которого я готов умереть и, что гораздо труднее, жить.                Элиас всхлипнул. Не от боли — от переизбытка чувств. Его руки, до этого безвольно лежавшие вдоль тела, поднялись и обвили плечи Герина, притягивая ближе.                — Я не знаю, что говорить, — прошептал он. — Я не знаю, что делать. Я сто лет был один, и я забыл, как это — быть с кем-то. Я могу сделать что-то не так.                — Ты не можешь сделать что-то не так, — ответил Герин, покрывая поцелуями его грудь. — Потому что я люблю тебя любого. Неуклюжего. Неопытного. Дрожащего. Я люблю тебя таким, какой ты есть. И не надо ничего говорить. Просто чувствуй.                Он целовал его медленно, переходя от груди к животу, от живота — к бёдрам. Он снял с Элиаса остатки одежды — осторожно, почти церемонно, как снимают покров с алтаря. И когда некромант остался полностью обнажённым, Герин на мгновение замер, глядя на него.                Элиас лежал на подушках, раскинув чёрные волосы по белой наволочке, и смотрел на него. Он был бледен и худ, его тело всё ещё носило следы истощения. Но в утреннем свете, проникавшем сквозь щели в заколоченных окнах, он казался неземным — как дух, как видение, как сон, который вот-вот растает.                — Ты смотришь на меня, как на чудо, — сказал Элиас.                — Ты и есть чудо, — ответил Герин. — Ты воскрес из пепла ради меня. Если это не чудо, то я не знаю, что такое чудо.                Он склонился и поцеловал его живот — ниже, ещё ниже. Элиас вздрогнул и выгнулся навстречу, издав тихий, горловой звук. Его пальцы вцепились в плечи Герина, а дыхание стало частым и прерывистым.                — Я думал, что больше никогда... — прошептал он.                — Что?                — Никогда не почувствую такого. Мне казалось, что я разучился. Что моё тело — просто машина, которая умирает и воскресает, и больше ничего. А ты...                — А я?                — А ты заставляешь меня чувствовать себя живым.                Герин поднял голову и встретился с ним взглядом. В карих глазах стояли слёзы, но на губах играла улыбка — счастливая, сияющая, совершенно не вяжущаяся с его обычной сдержанностью. Он был прекрасен. Он был настоящим.                — Ты живой, — сказал Герин. — Ты всегда был живым. Просто тебе никто не показывал этого.                Он продолжил, и каждое его движение было пропитано нежностью. Он исследовал тело Элиаса, как картограф исследует новую землю — тщательно, с вниманием к каждой впадине и каждому холму. Он целовал его бёдра, его живот, его рёбра. Он находил места, от которых дыхание Элиаса перехватывало, и запоминал их. Он слушал его стоны — тихие, сдавленные, как будто Элиас всё ещё боялся быть услышанным, — и успокаивал его шёпотом.                — Не сдерживайся, — говорил он. — Здесь только мы. Никто не услышит. Никто не осудит. Ты в безопасности.                И Элиас, который сто лет держал всё в себе, наконец отпустил. Он стонал, всхлипывал, шептал имя Герина, как молитву. Он выгибался навстречу его прикосновениям, вцеплялся в простыни, кусал губы. Он был прекрасен в своей уязвимости — как бабочка, только что выбравшаяся из кокона и расправляющая крылья.                Герин был осторожен. Он двигался медленно, давая время привыкнуть. Он использовал масло, которое нашёл на кухне, и смазывал пальцы, прежде чем коснуться Элиаса там, где его ещё никто не касался за последние сто лет. Тот напрягся, но Герин целовал его, отвлекал, шептал ласковые слова, и напряжение постепенно уходило.                — Расслабься, — прошептал он. — Доверься мне.                — Я доверяю, — ответил Элиас. — Я тебе доверяю. Больше, чем кому-либо.                Когда Герин вошёл в него, Элиас выдохнул долгим, дрожащим выдохом. Его глаза были закрыты, ресницы трепетали, и по щеке скатилась одинокая слеза. Герин замер, давая ему привыкнуть, и поцеловал эту слезу.                — Больно? — спросил он.                — Нет. — Элиас открыл глаза. — Просто… слишком много чувств. Слишком хорошо. Я не привык к такому.                — Привыкай, — сказал Герин и начал двигаться.                Он двигался медленно, размеренно, как волны на море. Он смотрел в лицо Элиаса, и каждое его движение было наполнено не страстью, а любовью. Он не брал — он отдавал. Он не требовал — он предлагал. Он хотел, чтобы Элиас чувствовал себя не использованным, а любимым. Не объектом желания, а драгоценностью.                Элиас отвечал ему так же. Его руки скользили по спине Герина, по плечам, по шее. Он притягивал его ближе, обвивал ногами, шептал что-то бессвязное — то ли его имя, то ли слова благодарности, то ли просто звуки, которые рождались где-то глубоко внутри и не требовали перевода.                Их близость была неспешной, почти медитативной. Они не торопились к финалу — они наслаждались процессом, друг другом, каждым мгновением. Дождь за окном то усиливался, то затихал, и его ритм сливался с их дыханием, с их движениями, с их сердцами, которые бились в унисон.                Когда финал наступил, он был похож не на взрыв, а на рассвет — тихий, постепенный, заливающий всё вокруг золотым светом. Герин замер, уткнувшись лицом в шею Элиаса, и почувствовал, как тот вздрагивает под ним, сжимая его в объятиях с неожиданной силой. Они замерли так на долгое мгновение — сплетённые, запыхавшиеся, мокрые от пота и слёз.                А потом Элиас тихо рассмеялся.                — Что? — спросил Герин, поднимая голову.                — Я думал, что после воскрешения из пепла меня уже ничем не удивить. Но ты смог.                — Это комплимент?                — Это самый большой комплимент, который я когда-либо делал. — Элиас погладил его по щеке. — Ты заставил меня почувствовать себя живым. По-настоящему живым. Впервые за сто лет.                Герин поцеловал его — нежно, благодарно, — и перекатился на бок, увлекая Элиаса за собой. Они лежали лицом к лицу, переплетя ноги, и смотрели друг на друга. Дождь за окном почти стих, и в наступившей тишине было слышно только их дыхание.                — Знаешь, — сказал Герин, — когда браслет спал, я ждал, что почувствую облегчение. Свободу. Что захочу немедленно бежать в столицу, к своей прежней жизни. А вместо этого я почувствовал только одно.                — Что?                — Что моя прежняя жизнь — вот она. Здесь. С тобой.                Элиас смотрел на него долгим, внимательным взглядом. Потом взял его руку и прижал к своей груди — туда, где билось сердце.                — Чувствуешь? — спросил он. — Это твоё. Ты вернул меня сюда. Без тебя этого ритма уже не было бы.                — Я чувствую.                — Тогда оставайся. — Элиас улыбнулся. — Не на полгода. Не по сделке. Просто — оставайся. Сколько захочешь.                — Я хочу навсегда, — ответил Герин. — Но давай начнём хотя бы с завтрака. Ты всё ещё слишком худой. И тебе нужно восстановить силы. Те, что ты потратил на моё плечо. Я этого не забуду. И не дам тебе больше так рисковать.                Элиас рассмеялся — тем же хрипловатым, непривычным, но таким родным смехом. И Герин смеялся вместе с ним, чувствуя, как внутри разливается тепло — не страсть, не желание, а что-то проще и глубже. Счастье. Обыкновенное человеческое счастье.                За окном вставало солнце. Дождь кончился, и небо над пустошью было чистым и прозрачным, как стекло. Старая ива блестела каплями на серебристых листьях, и воробьи — живые, не дохлые, — щебетали, приветствуя новый день.                Герин лежал, обнимая Элиаса, и думал о том, что впервые в жизни всё правильно. Всё на своих местах. Он на своём месте. И место это — здесь, на краю мёртвой деревни, в доме с просевшей крышей, рядом с человеком, который сто лет был один, а теперь — нет.                Браслета больше не было. Но свобода, которую Герин искал всю жизнь, оказалась не в отсутствии оков. Она оказалась в праве выбирать.                И он выбрал.               

***

                              Вечером, когда солнце село за иву, они сидели на крыльце, как сидели сотни раз до этого. Но теперь всё было иначе. Элиас сидел не на расстоянии вытянутой руки, а вплотную, привалившись к плечу Герина. Он был закутан в плащ — не потому что замёрз, а потому что Герин настоял, — и в руках у него дымилась кружка с травяным чаем. Герин обнимал его одной рукой, а второй держал свою кружку.                — О чём ты думаешь? — спросил Элиас.                — О короле. Надо будет написать ему. Объяснить, что я не вернусь.                — Он расстроится.                — Переживёт. У него есть другие советники.                — Но нет других некромантов.                — Это точно. — Герин усмехнулся. — Зато у него есть я. И я буду советовать ему дистанционно. А если что-то серьёзное — пусть присылает голубя. Голубей я ещё не разучился читать.                — А если он захочет, чтобы ты вернулся? Пришлёт гвардию?                — Тогда ты поднимешь пару мертвецов, и мы их встретим. — Герин подмигнул. — У нас тут своя армия.                Элиас фыркнул в кружку.                — Ты стал слишком легкомысленным для королевского советника.                — Я стал слишком счастливым для королевского советника, — поправил Герин. — Это побочный эффект.                Они замолчали. Над пустошью зажигались первые звёзды — яркие, холодные, равнодушные. Но Герину они больше не казались чужими. Они были частью мира, в котором он жил, и он был частью этого мира — не изгоем, не беглецом, а просто человеком, который выбрал свой дом.                — Ты не жалеешь? — спросил Элиас тихо. — Правда не жалеешь?                — О чём?                — О том, что остался. Что не вернулся в столицу. Что связал жизнь с тем, кого боится всё королевство.                Герин повернулся и взял его лицо в ладони. Он смотрел в карие глаза — тёплые, живые, немного тревожные, — и думал о том, как сильно ошибаются люди, когда называют это лицо лицом чудовища.                — Я жалею только об одном, — сказал он. — О том, что не сказал тебе правду раньше. О том поцелуе. О каждой секунде, которую я потратил на ненависть, вместо того чтобы потратить её на тебя. Но я не жалею, что остался. Я не жалею, что выбрал тебя. И я никогда — слышишь, никогда — не пожалею об этом.                Элиас улыбнулся. Не горько. Не насмешливо. А так, как улыбаются люди, которые знают, что они дома.                — Тогда договорились, — сказал он. — Но если ты всё-таки решишь уйти, я тебя не отпущу.                — Не отпустишь?                — Нет. Наложу новое заклятие. На сто лет вперёд. Или на двести. Я ещё не решил.                Герин рассмеялся и поцеловал его — прямо под звёздами, на старом крыльце, у старой ивы, которая шумела листвой, как будто аплодировала.                И где-то в доме дохлый воробей по имени Бертран перевернулся в клетке и чихнул от пыли, напоминая, что даже в самом счастливом мире есть место для маленьких, пушистых, совершенно необъяснимых чудес.                Конец…