Ты – это все люди, которых я встречу после

я обещаю, что ты будешь в моей первой главе.

и вряд ли только в ней, ты пробрался и во все остальные под другими именами.

***

За окном шумела эстакада. Этот гул не стихал ни на минуту, став за последние месяцы чем-то вроде белого шума, еще одним жильцом стен новенькой квартиры. Рычали мимо проезжающие мотоциклы, разрезая вечерний воздух своим злым воем. Каждый такой звук отзывался под сердцем тупым толчком. А вдруг на одном из них ты? Арсений затянулся, и кончик сигареты на секунду ярко вспыхнул, высветив в темноте его собственное отражение в стекле. В голове наматывала круги глупая мальчишеская мысль, от которой не получалось избавиться даже спустя три года. Три, мать его, года. Целая жизнь, за которую можно было бы забыть кого угодно. А он всё ещё стоит у окна и вслушивается в шум мотоциклов, как брошенная псинка, которая ждёт, что хозяин вот-вот повернёт ключ в замке. Или же ты уже намотан на ближайший к твоему дому столб? Сеня поморщился от собственного цинизма, затянулся поглубже и прикрыл глаза. Раньше это казалось бы ему смешным — чёрный юмор в их стиле. Они тогда вообще любили шутить на грани, проверяя, у кого первого дрогнут нервы, кто первый психанёт и скажет: «Хорош, это уже слишком». Сеня никогда не говорил. Только неловко улыбался и забивал табак в следующую самокрутку, делая вид, что проняло кого угодно, но не его. Но сейчас эта мысль о столбах отозвалась лишь холодком во вмиг окоченевших пальцах. Потому что Сеня не знал — жив ли он, цел ли, или его саморазрушительная тяга ко всему опасному наконец-то привела к тому самому финалу, который он так любил романтизировать в своих коротких стихах, нацарапанных наспех на полях. Он всегда писал там какую-то дичь про свободу, про дорогу, про то, что смерть — это просто продолжение пути. А Сеня читал, и его тошнило от того, как красиво он умел одевать в слова желание унести собственную жизнь в преисподнюю. Новое пластиковое окно заскрипело, когда Арсений его приоткрыл сильнее, впуская в комнату сырой мартовский воздух. Отражение комнаты кольнуло сердце — всё здесь было чужим, без истории, без царапин на подоконнике, без случайных наклеек. Не то что старые окна, где весь пластик снизу сожжен сотнями потушенных окурков. Щёлкнула зажигалка, прикуривая новую сигарету. Старая, выкуренная до фильтра, отправилась в пустую банку из-под кофе, одиноко стоявшую на подоконнике. Он старательно затушил её о стенку, чтобы не дай бог не пропустить момент, когда банка начнёт вонять горелым пластиком. А зажигалка-то была памятная. Zippo, матовая, с выгравированным логотипом любимой группы. С того самого концерта, последнего, на который они успели съездить вместе. Сеня крутил её в пальцах, чувствуя рельеф гравировки. Он пользовался ей только в самые особенные моменты — не из бережливости, конечно, газа в баллончике было ещё дохрена. Просто каждый раз, когда колёсико высекало искру, перед глазами вставала та ночь: бешеный драйв в толпе, чей-то локоть под рёбра, запах пота и дешёвого пива, его хриплый ор прямо в ухо, перекрикивающий музыку, и тяжелая рука на плече. Он тогда сказал, что жизнь говно только тогда, когда нет денег на концерты. И заливисто засмеялся, запрокинув разлохмаченную голову. А Сеня стоял и думал, что жизнь говно, когда его нет рядом. Сеня тогда сам себя чуть не ударил мысленно за эту бабскую рефлексию. Но толку-то. Прятать, глушить, заливать сверху другими эмоциями, более простыми и понятными, вроде злости или усталости — это он умел виртуозно. Только это не работало. Оно всё равно вылезало по ночам, когда город затихал и оставался только этот ебучий гул эстакады. Телефон молчал. Экран был также чист, ни одного уведомления, только базовые обои, которые Сеня так и не поменял. За стеной тихо и умиротворённо посапывала его нынешняя любовь. Хорошая и простая, без особенной глубины и претензий на его душу. Она любила его честно, не требуя того, что он не мог дать. И это должно было успокаивать, но вызывало лишь непостоянное раздражение, как старый перелом, ноющий к дождю. Как она может спать так безмятежно, когда у Сени внутри всё падает вниз от одного только звука мотора за окном? Потому что она не знает. Сеня же ей ничего не рассказал. А зачем? Чтобы она смотрела на него как на психа, который три года не может отпустить человека, ставшего ему, по сути, никем? Или чтобы она начала копаться, задавать вопросы, на которые у него нет ответов? А телефон молчал. Эта тупая бездушная пластмасса, за последние дни будто утратившая свою единственную функцию. Нет, он ловил сеть, звонил кому-то по работе, листал по привычке ленту, писал в чаты. Но это всё была шелуха, которой он забивал время, чтобы не думать. Его главная, придуманная на пике отчаяния, функция испарилась. Он ждал одного-единственного сообщения. От контакта, который он не открывал уже полгода, но чей диалог висел в самом верху списка, заброшенный в папку скрытые, чтобы лишний раз не бредить. Бесполезная предосторожность. Он и так помнил каждое слово, которое было в той переписке. Воспоминания накрывали с головой стоило только дать слабину, задержаться взглядом на пролетающем байке, и вот он уже проваливается в прошлое. В их последнее лето, которое пахло лимонным гаражом и этой его приторной ягодной жвачкой, которую скупал чуть ли не блоками. Он вечно её жевал, и запах стоял такой сладкий, что у Сени до сих пор сводило скулы, когда он проходил мимо прилавка около кассы в супермаркете. Ощущалось так, будто это всё произошло вчера. Он мог бы пересказать все дни наизусть, как заученный до дыр сценарий к фильму, который ты ненавидишь, но не можешь перестать пересматривать. Вот ты стоишь на том самом балконе на десятом этаже. Обшарпанный бетон балкона, где ты чиркал случайные надписи маркером прямо по стене. Какие-то цитаты из песен, какие-то ругательства, какие-то даты, которые ничего не значили ни для кого, кроме их двоих. Где они всегда сидели и смотрели на город. Но однажды он закурил и замолчал, что было на него совсем не похоже. Обычно трещал без умолку, неся какую-то философскую дичь, от которой у Сени периодически плавился мозг. Он сказал, что всё, что мы делаем — это просто попытка отсрочить неизбежное. Что дружба — это такой красивый щит, которым мы накрываемся, чтобы не видеть, что никакой другой жизни у нас не будет. Он сказал, что ему тесно в этом городе, в этой квартире, в собственной шкуре, и что скоро сорвётся и сделает что-то, о чём потом будет жалеть. И Сеня сидел и не мог понять, что для него значат эти слова. Ты прощаешься? Ты просто философствуешь вслух, как обычно, и это очередная пафосная тирада, которую ты через час забудешь? Или ты хочешь, чтобы я тебя остановил, переубедил, доказал, что ты не прав? Я так и не понял. Я никогда тебя до конца не понимал, хотя потратил на это всё своё время. Ты был не то что открытой книгой, ты и закрытой книгой тоже не был. Ты был сраной потерянной Александрийской библиотекой. Сеня так и не смог вспомнить утром, что ел на завтрак. Может, яичницу, которую приготовил? Или просто выпил кофе? Или вообще не завтракал, потому что проспал и бежал на работу? Какая, к чёрту, разница, когда перед глазами стоит его спина, удаляющаяся в темноту того самого подъезда. Когда в ушах до сих пор звенит голос, говорящий эти слова, которые он, наверное, забыл на следующее утро, а Сеня будет помнить их всю оставшуюся жизнь. Мои мольбы не были услышаны. Ни тогда, когда я, стоя на том балконе, смотрел тебе вслед и, кажется, впервые в жизни попробовал молиться про себя непонятно какому богу, чтобы ты, блять, обернулся. Чтобы дал мне хоть какой-то знак, что я всё придумал, что это просто очередная твоя игра или проверка на прочность, что ты сейчас повернёшься и скажешь: «Ну ты и лох, повёлся». Ни сейчас, когда хотелось увидеть сообщение от знакомого контакта. Всего два слова: «Привет, Сеня». И вся накопленная за те семь лет знакомства обида, все эти три года молчания — всё рассыпалось бы в прах за секунду. Я бы ответил. Я бы ответил сразу, даже не думая, даже не делая вид, что мне надо подумать. Я устал ждать, устал делать вид, что я тебя ненавижу, когда единственное, чего я хочу — это снова оказаться на том балконе, только на этот раз не молчать. Сказать всё, что должен был сказать тогда. Он посмотрел на чёрный экран телефона. Контакт, знакомый только с виду. Он всегда был на расстоянии вытянутой руки. Но никогда — ближе. Это была такая изощрённая пытка, которую они друг другу устроили, возведя из взаимных недоговорок стену, которой позавидовала бы Китайская. У него было три аккаунта. Сеня знал все до единого, как маньяк, выслеживающий жертву. Он и был маньяком, если разобраться. Только вместо ножа он сжимал в руках телефон, обновляя каждые полчаса страницу в надежде увидеть, что он был онлайн. Что жив. Что он хотя бы просто существует где-то в этом городе, пусть даже без него. Первый абсолютно пустой. Аватарка — чёрный квадрат. «Привет» и неотправленное сообщение, которое так и висело в черновиках уже год. Сеня писал его пьяный, когда вся желчь, сидящяя внутри, полезла наружу и потребовала выхода. Он не смог перечитать его на трезвую голову. Боялся, что если перечитает, то либо удалит, либо отправит. Второй — старый, хранящий всё. Десятки тысяч сообщений, фотографии, музыка, которую они слали друг другу ночами, ссылки на тупые видосы, переписка длиною в жизнь. Там, в истории сообщений, до сих пор можно найти, как он в три часа ночи писал: «Не спится. Посоветуй музло, чтоб башню снесло». И Сеня скидывал ему самую депрессивную свою находку, а он отвечал: «Круто, теперь точно крышак поедет. До завтра». Этот аккаунт законсервировал всё, чем они были друг для друга. Но именно на нем горит красная надпись о чёрном списке. Третий, в телеграмме. Почти современный, с нормальной аватаркой, где он стоит на фоне какой-то скалы, с такой же напряженной ухмылкой, которую Сеня запомнил. Там переписка остановилась на взаимных оскорблениях. Самых грязных и самых точных, какие могут кинуть друг другу люди, которые знают друг о друге всё. Ты назвал меня лицемерным трусом, который всю жизнь будет сидеть в этом болоте и кивать каждому встречному. Я сказал, что ты конченый нарцисс, который трахает всем мозги своей показной глубиной, а сам боится ответственности за собственные поступки. И в каждом слове была правда. Но это же было не впервой, да? Это вошло в привычку, в особый ритуал, который никто со стороны не понимал. Они не умели по-другому, не могли просто сказать: «мне хуево», «я по тебе скучаю», «мне страшно остаться одному». Им обязательно нужно было облечь это в оболочку из сарказма и колкостей. Сеня всмотрелся в горизонт. Череда заводских труб, выбрасывающих в тёмное небо густой пар. Новостройки, которые за три месяца выросли в два раза, безликие человейники из стекла и бетона. Горящая огнями вывеска торгового центра на месте старого пустыря, где они когда-то жгли костры и пили дешёвый портвейн. Город менялся, мутировал, как живой организм, и делал это с той невероятной скоростью, с какой время сжирало воспоминания. Ничего знакомого в этом пейзаже не было. Не было старого стадиона с кривыми трибунами, где каждое утро на протяжении многих лет гоняла мяч местная футбольная команда, а мы сидели на верхнем ряду и комментировали их промахи с важным видом экспертов. Не было шараги, в которой Сеня уже отучился и которую снесли год назад, оставив после себя огромный котлован. Не было той площадки с единственным скрипучим турником, которую администрация перестроила в куда более приличную, обложила разноцветной плиткой и поставила безопасные качели для малышей. Она стала лучше, но она потеряла свою историю. Историю, где мы пили там первую в жизни водку и ты учил меня подтягиваться. Вернее, пытался учить, потому что из меня был хреновый ученик, а из тебя хреновый учитель. И как в итоге сошлись на обучении рецепту отвертки. И не было того самого балкона на десятом этаже. Дом всё ещё стоял, никуда не делся, но Сеня не мог заставить себя даже пройти мимо. Кто-то другой теперь курит на этом общем балконе, смотрит на те же пейзажи, и понятия не имеет, что каких-то пару лет назад, два силуэта сидели на холодных ступенях и думали, что весь мир принадлежит им. Что они вечны. А как вообще дошло до этого проклятого балкона? Сеня не помнил. Это стёрлось вместе с сотнями других, более простых и счастливых воспоминаний. Но, наверное, он сказал: «Пошли на балкон, тут звёзды видны». И Сеня пошёл, как и всегда ходил куда угодно. На край света, на концерт, на квартиру к сомнительным знакомым, на заброшенную стройку, в которую нормальные люди не сунулись бы даже днём. Самый страшный миг в моей жизни оказался самым простым и будничным. Никакой драмы, только твой спокойный голос в темноте и скрип балконной двери. Ты смотрел на меня своим погасшим взглядом, и я вдруг ясно, как в замедленной съёмке, понял: ты уйдёшь. И я ничегошеньки не смогу с этим сделать. Я тогда отвёл взгляд первым и сделал вид, что смотрю на далёкие огни эстакады. Как и сейчас. Только теперь другая дорога шумит под окном. И жизнь чужая, которую Сеня построил на обломках старой. И только одна вещь осталась неизменной, проросла сквозь годы, как сорняк, который не берут никакие гербициды. Эта тоска по тебе, Валь. И этот проклятый телефон, который больше никогда не зазвонит твоим голосом. Я знаю, что даже если ты жив, даже если ты где-то там, ты не напишешь. Но Сеня продолжал стоять у окна, сжимая в пальцах зажигалку, и ждать. Положа руку на сердце, он просрал бы всё за один Валин звонок.