Клетка

Билл Сайфер ненавидел свою человеческую оболочку. Она была медленной. Хрупкой. Требовала еды, сна и прочей унизительной биологической возни. Но самым отвратительным чувством, которое пришло вместе с этой бренной плотью, стала одержимость. Он встретил его случайно. Какой-то захудалый книжный магазинчик в центре Пьемонта, куда Билл заглянул от скуки, выискивая редкий гримуар. Мальчишка стоял у полки с астрофизикой, смешно хмуря брови и покусывая колпачок ручки. Солнечный свет падал на его каштановые кудри, а в глазах цвета горького шоколада плескалась такая чистая, концентрированная жажда знаний, что у Билла перехватило дыхание. Это было похоже на удар молнии в самое сердце — больно, горячо и абсолютно неконтролируемо. Человеческое сердце пропустило удар. Билл тогда ушёл, даже не заговорив. Но образ этого мальчика, Диппера Пайнса (имя он узнал через двадцать минут, копаясь в социальных сетях по геолокации), впитался в его мозг, как ядовитый нейротоксин. Следующие две недели Билл методично разрушал свою репутацию сверхъестественного кошмара. Он не плел интриги. Он не заключал сделки. Он собирал информацию. Жесткий диск его ноутбука пух от скриншотов. Он знал расписание Диппера в колледже. Он знал, что по вторникам у того семинар по квантовой механике, а по пятницам он заказывает пиццу с пепперони в забегаловке за общежитием. Он читал его старые блоги, его любительские статьи о сверхъестественном, его глупые, наивные посты о Гравити Фолз. Особенно те, где фигурировал он сам — тот самый треугольник, которого Диппер боялся и ненавидел. Однажды ночью, лежа в своей съемной квартире, Билл довел себя до исступления, просто разглядывая пиксельную фотографию улыбки Диппера. Человеческое тело предательски реагировало: тесные джинсы стали невыносимы, а в горле пересохло. Он представлял, как этот умный ротик открывается в стоне, как эти глаза закатываются не от ужаса, а от экстаза. Ожидание сводило с ума. Хищник устал наблюдать в бинокль. Сегодня Диппер возвращался с вечерней лекции. Переулок возле прачечной был пуст и освещался единственной тусклой лампой. Диппер шёл быстро, кутаясь в ветровку, сжимая в руке стаканчик с остывшим кофе, когда из тени вышел человек. Сначала он не придал значения фигуре, прислонившейся к кирпичной стене, пока незнакомец не преградил ему путь. На вид ему было около двадцати пяти. Бледная кожа, острые скулы и светлые, почти белые волосы, зачесанные назад. Но самым пугающим были глаза: янтарно-желтые, с вертикальным кошачьим зрачком. И они смотрели на Диппера с голодом, от которого кровь стыла в жилах. — Привет, сосновое деревце, — голос Билла звучал ниже, чем обычно, с хрипотцой, вызванной человеческими связками. — Заблудился? В этом районе по ночам водятся хищники. Диппер замер, чувствуя, как волна узнавания и первобытного ужаса накрывает его с головой. Он слишком хорошо помнил эти интонации, эту манеру растягивать слова. — Билл?.. — прошептал он, делая шаг назад. — Но как? Ты же... — Воплотился? — Билл хищно улыбнулся, делая плавный шаг вперед, загоняя Диппера в тупик, к мусорным бакам. — Долго рассказывать. Скажем так, я отлично провел время в камне, думая о тебе. Очень. Много. Думая. Диппер уперся спиной в холодную стену. Бежать было некуда. Билл уперся руками по обе стороны от его головы, заключая в ловушку. Запах дорогого парфюма и чего-то неуловимо опасного, похожего на озон перед грозой, ударил Дипперу в нос. — Чего ты хочешь? Новую сделку? — Диппер старался говорить твердо, но голос предательски дрожал. — Я не буду... — Я хочу, чтобы ты больше не убегал, — мурлыкнул Билл, наклоняясь так близко, что их носы почти соприкоснулись. Его горячее дыхание обожгло губы Диппера. — Знаешь, каково это — быть бестелесным существом и вдруг обрести плоть, единственная цель которой — обладать тобой? Я изучил тебя вдоль и поперек, Пайнс. Я знаю, что ты прячешь под этой дурацкой кепкой свои милые родинки на шее. Я знаю, как ты покусываешь губы, когда возбужден. И я знаю, что прямо сейчас, несмотря на страх, твой пульс учащается вовсе не поэтому. Человеческая ладонь Билла, горячая и сухая, легла на горло Диппера, оглаживая бьющуюся жилку. — Ты боишься меня? — спросил Билл, облизывая пересохшие губы. В его желтых глазах плясали безумные огоньки. — Или того, что тебе это нравится? Диппер открыл рот, чтобы возразить, но Билл воспользовался моментом. Поцелуй был грубым, карающим и собственническим. Никакой нежности, только голод. Билл кусал его губы, проталкивая язык внутрь, исследуя горячую глубину рта с отчаянной жадностью человека, умирающего от жажды. Стаканчик с кофе упал на асфальт, расплескиваясь темной лужей. Билл оторвался от него только тогда, когда в легких Диппера закончился воздух. — Просто скажи «да», — прошептал Билл, спускаясь губами к той самой чувствительной родинке на шее, которую так часто рассматривал на фото. Он прикусил нежную кожу, и Диппер глухо застонал, вцепляясь пальцами в плечи Билла. — Ты даже не представляешь, что я могу тебе дать. Вселенную... Звезды... Или просто адски хорошо провести эту ночь. Разум Диппера кричал об опасности. Это был монстр. Кошмар. Но тело уже предало его. Колени подкашивались, джинсы стали катастрофически тесными в паху, а по телу бежала дрожь желания. — Да, — выдохнул Диппер, ненавидя себя за эту слабость, но еще больше ненавидя то, что ему действительно это безумно нравилось. — Но не здесь... Торжествующая улыбка Билла была ослепительной и пугающей. Он щелкнул пальцами, и мир вокруг них на мгновение схлопнулся в воронку золотого света. В следующую секунду они стояли посреди стерильно чистой, мрачной квартиры с панорамным окном. — Моя скромная берлога, — усмехнулся Билл, не давая Дипперу времени на акклиматизацию. Он толкнул парня на огромную кровать с холодными черными простынями и тут же навис сверху, пригвождая его своим телом. Билл стянул с Диппера ветровку и начал расстегивать его рубашку, останавливаясь, чтобы покрыть поцелуями каждый открывающийся сантиметр кожи. Это было похоже на поклонение. На сумасшедший, болезненный ритуал. Билл изучал его тело так, словно пытался запомнить на вкус и цвет. Никакой магии — только физические ощущения, от которых он так долго отказывался. Он провел языком по острой ключице, втянул в рот сосок, заставляя Диппера выгнуться дугой. — Ты сводил меня с ума месяцами, — шептал Билл, стаскивая с Диппера джинсы вместе с бельем. Его пальцы грубо сжали напряженную плоть Диппера, заставляя того вскрикнуть. — Каждую чертову ночь ты приходил ко мне во снах, а я просыпался от боли в паху. Сейчас я наверстаю упущенное. Не было ни прелюдий, ни осторожности. Билл перевернул Диппера на живот, смазывая свои пальцы прямо из воздуха золотистой субстанцией. Диппер уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как холодная жидкость стекает по внутренней стороне бедра. — Тише, звездочет, — выдохнул Билл, наваливаясь сзади. Одно резкое, властное движение — и Диппер застонал от сводящего с ума ощущения наполненности. Билл двигался безжалостно, жестко, заставляя Диппера прогибаться в спине еще сильнее. Каждый толчок был пропитан одержимостью. Он одной рукой вжимал голову Диппера в матрас, а второй до побелевших костяшек сжимал его бедро, оставляя синяки. — Ты мой, — рычал Билл, наклоняясь к уху Диппера и кусая мочку. — В прошлой жизни, в этой, в каждом измерении, куда ты попытаешься сбежать. Ты — моя собственность. Диппер уже ничего не соображал. Мир превратился в мерцающие круги перед глазами и нарастающее давление внизу живота. Он кончил с хриплым криком прямо в черные простыни, даже не дотрагиваясь до себя. От ощущения сжимающихся вокруг него мышц Билл, издав низкий утробный рык, последовал за ним, изливаясь горячим семенем глубоко внутрь. Тяжело дыша, Билл рухнул на кровать, тут же притягивая обессиленного Диппера к себе на грудь, словно плюшевую игрушку. Его желтые глаза светились сытым, дьявольским удовлетворением. — Обожаю человеческие недостатки, — промурлыкал он, лениво перебирая мокрые от пота кудри Диппера. — Особенно усталость после спаривания. Диппер молчал, уткнувшись лицом ему в плечо. Его разум был пуст, а тело ломило приятной болью. Он заключил безмолвную сделку, простонав «да». И где-то в глубине души он понимал, что теперь Билл никогда не выпустит его из своей золотой клетки. И самое страшное — он не был уверен, что хочет на свободу.