Между ударами

В жизни Ли Минхо всё шло наперекосяк. С самого рождения, как он привык считать. С момента, когда чёртов Хван Хёнджин решил перевестись в этот университет — как привык говорить самому себе. Младший брат лучшего друга, которого Минхо запомнил вечно горящим новой идеей мелким, у которого в голове смешивается теория светотени и цитатник философов со всех эпох, а в глазах плещется целая галактика вместе с отсутствием типичных мыслей (и интеллекта, судя по некоторым авантюрам), перевёлся на дизайнерский факультет. И на этом всё могло бы закончиться, ведь сам Минхо на третьем курсе стрит-хореографии. Вероятность пересечься сводится к нулю — они учатся в разных частях здания, а на общие пары Хёнджин ходит «только когда звёзды большой медведицы сходятся в ряд, а Христ снисходит к тленным грешным душам в третий раз» — так выразилась одногруппница, явно на Хвана запавшая. Только вот разговор о звёздах и религиях Минхо может поддержать с тем же успехом, с каким рыба внезапно может решить эволюционировать в птицу. Разговор о Хёнджине — тем более.  Тем не менее, когда Минхо, зайдя в обычно пустующий к этому времени зал, увидел ярко-красную макушку и подтянутое тело, двигающееся под что-то резкое и экспрессивное, удивление не поспешило ударить по голове. В тот же момент он написал Чану.  «У него творческий кризис, — ответили ему через пару минут. Чан в целом относился к тому типу людей, что телефон держат не просто в шаговой доступности, а прямо параллельно глазам на протяжении всей жизни, за исключением, разве что, сна. — Он перестал спать, рисует чёрные круги и говорит, что хочет почувствовать форму через движение. Короче, не гони его, пожалуйста. Всё равно, вряд ли тебя помнит» и ещё с десяток сообщений об этом после. На последнее пришедшее Минхо закатил глаза и нажал «удалить у себя». Он не нанимался в няньки. За секунду до нажал «отменить». Перечитал несколько раз. Этого ещё не хватало. У него отчётник через месяц; абсолютно сырой и неготовый проект; тупые одногруппники, которые внезапно решили, что он единственный с руками, ногами и мозгом; и, по ощущениям, рано начавшаяся хроническая заёбанность, сдавливающая его движения. Почти смешно, ведь ему всего двадцать три. Хёнджину двадцать один, но его вдруг поздно настиг подростковый максимализм, когда волосы выкрашиваются в самые ядерные цвета, футболки открывают ключицы больше, чем рисунки открывают душу, а цепи звенят при каждом неровном вдохе. Минхо почему-то думал, что он этот этап должен был пройти лет в семнадцать. Впрочем, Хёнджин на семнадцать и выглядит. «Кризис?» — думает про себя Минхо, скептично оглядывая силуэт парня, всё ещё не заметившего его появления в дверях.  У Минхо, в общем-то, кризис тоже. Возможно, ориентации.  Он запомнил этого человека почти ребёнком. Красивым — бесспорно. Но Хёнджин никогда не выглядел на свой возраст, что ярко подчёркивали слегка округлые щёки, мягко обрамляющие лицо волосы и абсолютно пронзающие искры в глазах. Минхо было четырнадцать, когда он впервые увидел младшего брата Чана. Когнитивный диссонанс зазвенел перед глазами и в ушах. Чан, способный дать по хребту за глупую оплошность и посмотреть так, что кровь в жилах стынет, чтобы через секунду тепло рассмеяться. Чан, слишком похожий на того, кто мог бы в будущем стать грозным полицейским. И Хёнджин. На первый взгляд —  нежный божий одуванчик с яркой улыбкой, рисующий акварелью и углём котят у подъезда. Ответ нашёлся через месяц, как-то невзначай в диалоге о семьях. Чан и Хёнджин — сводные. Легче не стало. Развидеть своего грозного друга, с такой мягкой улыбкой говорящего что-то кровно, как оказалось, чужому человеку, было невозможно.  Хёнджин изменился.  Не до неузнаваемости, конечно, но достаточно очевидно для того, кто не видел его года так три с половиной. Он вытянулся — настолько, что стал слегка выше самого Минхо. Черты лица обострились, показав что-то хищное. Волосы теперь горели почти неприлично ярким цветом. Но.. В глазах всё ещё искрило. Руки всегда в краске вне зависимости от обстоятельств. Голос звучал звонко и воспроизводил какие-то внеземные абсурдные сравнения.  Нет, Хёнджин был всё тот же.  — Ты такт вообще считаешь? — раздражённо бросает Минхо, наконец закрывая дверь и входя внутрь зала. Хёнджин его всё-таки заметил. Это понятно по тому, как он даже не обернулся. Вопрос лишь в том, как давно.  — А ты считаешь звёзды, когда смотришь на небо? — пожимает плечами Хёнджин, сбрасывая с глаз взмокшую чёлку. На недоумение в глазах собеседника лишь усмехается: — Я хочу чувствовать, а не отсчитывать каждый шаг. Знаешь, танцевать между ударами бывает намного интереснее. И выходит живее. — Недолгая пауза оседает на корне языка напряжением, которое Хёнджин назвал бы горьковато-кислым. — Впрочем, забудь. Уверен, что жизнь у тебя ассоциируется с холодным кофе и числом сорок семь, а о существовании звёзд ты знаешь только из концепта своего одногруппника. Хороший, кстати.. про нахождение себя и то, что всё заканчивается там, где начиналось. В этот момент Минхо осознаёт сразу несколько важных вещей. Во-первых, Хёнджин не только вырос, но и охренел. Во-вторых, Хёнджин двигается чертовски хорошо, но сыро. Неделя тренировок — станет лучше половины с курса Минхо. Признавать это самому себе не хотелось даже мысленно, но Хван, наверное, уже залез в голову, прочитав по глазам.  В-третьих, кризис действительно нешуточный. У кого из них двоих — можно поспорить.  После той встречи Минхо строго для себя решил, что больше они с Хёнджином не пересекутся. Он останется в разделе «странные знакомые» и, пожалуй, позицию там займёт если уж не лидирующую, то точно топ-два. Придётся посоревноваться с однокурсником, который рассыпает соль на пороге своей комнаты, спит с крестом из рук на груди и абсолютно уверенно говорит о том, что чайник на кухне общежития рано или поздно оживёт и поработит студентов. Или, может, с Чанбином, который зачем-то по миллиметрам высчитывает положение чужих бровей и губ, говоря, что считывает этим перестройки человеческой мысли. У всех свои тараканы в голове. У Хёнджина они яркие, резкие и заставляющие говорить о звёздах так, словно он самолично их придумал и каждой дал имя. Тараканы Минхо нашептали ему, что нужно вернуться к своему холодному кофе, числу сорок семь и танцам, в которых каждый шаг выверен вплоть до миллиметра.  План провалился на третьи сутки так же легко, как Хёнджин получил доступ к танцевальному залу факультета. И заодно узнал, какой кофе Минхо пьет в дни, когда не забывает о существовании нормального кофеина, а не университетской бурды. Минхо никогда не говорил, просто однажды оставил стаканчик в зале, а Хёнджин, наверное, считает само собой разумеющимся запоминать такие вещи.  Минхо зашёл в тот же зал. Увидел ту же красную макушку, но на этот раз Хёнджин не танцевал. Он сидел на полу, прислонившись спиной к зеркальной стене, и отрывисто рисовал что-то в потрёпанном скетчбуке. «Изрисовано больше половины», — подумал Минхо и сам не понял, к чему это. Время от времени Хёнджин останавливался, замирая так, словно из тела незаметно вытащили душу вместе с дыханием. На джинсах разводы синей краски. Пальцы в грифеле простого карандаша. На щеке полоса.. угля? Туши? Минхо не разбирался и разбираться не хотел.  — Ты здесь живёшь? — Вновь тишину пришлось нарушить первым. Минхо сбросил сумку прямо на пол, ближе к углу, и уставился на Хёнджина с нечитаемым лицом. — Нет, я здесь умираю и возрождаюсь. А ты здесь работаешь? — не вздрогнув парировал Хёнджин в попытке растушевать границу большим пальцем. — Охраняешь зал от творческих личностей, чтобы не портили ауру физических страданий душевными?  — Я готовлюсь к отчётнику.  — А я пытаюсь не сойти с ума. У каждого свои способы.  Минхо хотел съязвить о том, что «твой поезд уже ушёл, поздно спохватился», но не смог проронить и слова, потому что увидел разворот скетчбука. Наброски движений. Не прорисованные идеально тела, а именно линии: изгиб спины, пальцы, тянувшиеся за пределы листа, лицо и шея в профиль.  — Ты рисуешь танец, — неожиданно для себя выдал Минхо, и это прозвучало как утверждение.  Хёнджин наконец-то поднял взгляд. В нём всё ещё плясали галактики, но теперь, глубоко в зрачке, поблескивала острота.  — Я рисую то, что не могу выразить словами, — и тут же взгляд вернулся к рисунку, но руки не добавили деталей. — Иногда это танец. Иногда запах дождя перед грозой. Или чувство, когда стоишь на краю обрыва, упиваясь мнимой властью над своей судьбой, ведь знаешь, что если сделаешь шаг — умрёшь, а если нет — пойдёшь домой пить чай. И то, и другое, знаешь.. одинаково притягивает.  Минхо молчал. Долго даже для себя, потому что этот контраст вырезался прямо в мышцы между рёбер. Где-то в промежутке «запах дождя» и «умрёшь» он перестал контролировать свое лицо.  — Расслабься ты, господи. Я не кусаюсь. И не предлагаю тебе попробовать прыгнуть.  — Я не расслабляюсь в принципе. — На лицо вернулась сконцентрированность. Уж что-что, а общаться в танцевальном зале с парнем, который так легко ставит в одно предложение чаепитие и смерть, в его планы не входило. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо. — Это непродуктивно.  — Должно быть, весело живёшь. — Живу так, чтобы не жалеть потом.  Хёнджин вдруг показался заинтересованным. Густая бровь изогнулась дугой, карандаш замер над листом, так и не сделав нового штриха. У Минхо по шее прошлись мурашки.  — А ты когда-нибудь жалел о том, чего не сделал? — спросил Хёнджин внезапно тихо. — Или ты из тех, кто предпочитает жалеть о сделанном? Минхо не нашёлся с ответом. Вопрос ударил в десятку. В сотню. В чёртову тысячу.  Всё сломалось окончательно через неделю после первой встречи.  Минхо репетировал сольный номер. Тот самый, который должен быть готов через три недели, и который до сих пор ощущался как мешок цемента вместо танца. Тяжело и неправильно, словно вместо мышц у него внезапно образовались каменные наросты, а суставы перестали гнуться в положенную сторону. Для Минхо, привыкшего к идеальности в отражении зеркала, это казалось наказанием за все содеянные грехи. Ещё немного, и он действительно стал бы просить у Бога прощения за то, что пять лет назад не уступил место ребёнку в автобусе. Смешно, ведь ещё неделю назад он убеждал себя, что не будет касаться религии и пальцем. Не только религии.  Он переделал хореографию четыре раза. Четыре, мать его, варианта, и каждый из них ощущался как тяжесть скребущего по доске мела. Примерно такой же мерзкий скрип издавала его самооценка.  Дверь открылась в момент, когда Минхо стоял с тяжело вздымавшейся грудью и абсолютно холодно-яростным лицом.  — У тебя проблемы с переходами, — сказал Хёнджин с порога, толкая локтем ручку. Прислонился к косяку.  Минхо не вздрогнул. Он начинает привыкать.  — А у тебя проблема с внезапным появлением.  — О, Ли, это не проблема. Это диагноз. — Хёнджин шагнул вперёд, и Минхо наконец посмотрел на него в полный рост. Чёрная водолазка, закрывающая горло и облегающая тело, но складывающаяся гармошкой ближе к тазу. Широкие брюки. Серьги, которых раньше он не замечал. — Ты зациклен на чёткости, но в самой песне, в переходе между вторым и третьим куплетом, ломается мелодическая линия. Это не про бит. Скорее про… — Хёнджин замер в метре от него, пытаясь найти слово. — Про то, как сердце уже готовится выпрыгнуть, но ты сам ещё не осознал, что произошло.  — Ты серьёзно? — Минхо уставился на него как на психа. Недалеко от правды.  — Абсолютно. — Хёнджин подошёл ещё ближе, и этого было достаточно, чтобы Минхо заметил тени, лёгшие под его глаза. Не от усталости, а какие-то.. почти художественные, словно Хёнджин рисовал специально. Или всё-таки не спал три дня. Шансы равносильны. — Я хочу предложить кое-что.  — Если попросишь сходить с тобой на выставку речных камней, чтобы «почувствовать текстуру твёрдости, что сгладила углы с течением времени», — передразнивает его манеру Минхо, — я пас.  Хёнджин рассмеялся. Смех оказался неожиданно тёплым.  — Нет. Я хочу танцевать с тобой.  Тишина в зале стала осязаемой.  — Что? — переспросил Минхо, хотя прекрасно расслышал.  — Дуэт, — сказал Хёнджин просто, будто это предложение было равносильно предложению выпить пива после пар. — На твой отчётник. Я узнавал. Можно выступать вдвоём и брать людей с других факультетов, потому что нужны экспериментальные номера. Тебе нужен партнёр, который научит тебя чувствовать. А мне нужна причина не выброситься из окна общаги. Все в плюсе.  — Ты с ума сошёл? — после недолгой паузы проговорил Минхо, всё ещё удивлённый. Потом появились сарказм на пару с язвой. — Ты учишься на дизайнера. Твой опыт в танце — это, насколько я помню, самодеятельность, и дай бог какие-нибудь кружки в десять лет. Я готовлюсь к контрольной репетиции, от которой зависит, получу ли я рекомендацию на стажировку. Мы, блять, вообще в разных категориях.  — В разных? — Хёнджин изогнул бровь вновь. Этот жест стал раздражать. — Так боишься, что я окажусь лучше?  — Я не боюсь. Я реалист. А ты самоуверенный придурок.  — Тогда докажи. — Хёнджин выпрямился, сняв с запястья резинку и заделав волосы в быстрый небрежный хвост. — Один танец. Если не понравится, я больше не буду тебя доставать. Даю слово.  — Твоё слово ничего не значит.  — А вот это уже обидно.  — Меньше чеши языком.  Хёнджин пожал плечами, двинулся вглубь зала, параллельно этому ища в телефоне подходящую песню.  Дальше Минхо забыл, как дышать.  Он видел много танцоров. Видел блестящую технику, профессионализм, страсть к делу. Но Хёнджин не вписывался в рамки. Он двигался так, словно всё его тело было продолжением чьей-то восхитительной неозвученной мысли, возникшей за десять секунд до смерти.  И отрицать тот факт, что жизнь в движениях намного лучше пустой техники, было бы преступлением даже для Минхо.  Через полторы минуты Хёнджин остановился так же резко, как начал. Грудь тяжело вздымалась, но в глазах горел тот самый огонь, заставляющий вспомнить, что когда-то люди танцевали не для оценок, а для богов. Сейчас богом себя ощутил Минхо. Вновь на шаг ближе к религии. Ещё немного общения с Хёнджином сделает его либо православным, либо сектантом.  — Ну? — спросил Хёнджин, распуская волосы и вытирая лоб тыльной стороной ладони. Этот человек даже потеет красиво. Твою мать.  Минхо молчал с полминуты.  — Это сыро.   — Знаю.  — Техника хромает.  — Знаю.  — Абсолютно идиотская идея.  — Согласен.  — Мы оба пожалеем.  Хёнджин улыбнулся. Не так, как все разы до, а по-странному мягко. Словно на мгновение он снова стал тем одиннадцатилетним мальчиком, рисовавшим котят углём. Или тушью. Минхо всё ещё не понимал.  — Ты не ответил.  Минхо закрыл глаза. Вздохнул так тяжело, словно признался себе в поражении. Открыл.  — Чтоб завтра в восемь был здесь как штык. Опоздаешь — вышвырну в окно. Это будет частью практики.   — Договорились, Ли. —… Бога ради, обращайся по имени. Я помню тебя мелочью с мороженым на носу. Выключи свою философию.  Хёнджин не ответил, но улыбка стала ярче. «Всё-таки помнит», — пронеслось у него в голове. Минхо отвернулся первым. Ещё час прошёл почти в молчании, тишина прерывалась лишь шуршанием карандаша об акварельную бумагу. Хёнджин носил подобное всегда. Это Минхо усвоил чётко.  За следующие дни Минхо как-то невзначай узнал, что Хёнджин ест хотток исключительно с мёдом, презирая сухофрукты и считая их «издевательством над молодостью плодов»; ненавидит, когда не сочетаются цвета в одежде и погоде вокруг; и что его будильник — пятнадцать отложенных с разницей в десять минут и финальное «чёрт, проспал». На тренировки, тем не менее, он не опаздывал никогда.  Сам Хёнджин усвоил, что функция диалога у Минхо обрезана полностью до первого глотка кофе (после кофе она работает не больше, чем на тридцать процентов, двадцать пять из которых — «Хёнджин, ты поломаешь либо себе ноги, либо мне психику», ведь это было самое образно наполненное его выражение); а если на тренировку Минхо пришёл полностью в чёрном, то лезть к нему так же опасно, как лезть на дерево в грозу.  Вслух они этого ни разу не обсуждали.  Три недели до контрольной репетиции превратились в испытание уровня хардкор. Не потому что они не ладили, а потому что ладили слишком хорошо. Хёнджин оказался тем, кто чувствует музыку кожей. Он двигался не так, как учат в академиях, а так, что казалось, будто он танцем дышит. Искренне и опасно.  Минхо, в свою очередь, учил его дисциплине и структуре. Моментам, где чувство без техники рассыпается в пыль. Они спорили. Иногда почти ссорились, громко повышая тон или молча расходясь по углам. А потом Хёнджин садился на пол, открывая потрёпанный скетчбук, что за последние дни наполнился больше, чем за предыдущие два месяца, а Минхо уходил делать растяжку в другой конец зала, время от времени всё равно смотря на горящую голову через отражение в зеркале. Ловил себя на этом с чувством сродни злости на себя в смеси с отрицанием очевидного. В такие моменты тишина была звенящей, но не злой, просто усталой. Один раз Минхо молча оставил свой свитер, когда Хёнджин замёрз посреди репетиции. Хёнджин не вернул. Минхо не спрашивал.  Ярче всего запомнился Хёнджин в момент, когда швырнул кроссовок в стену, потому что ноги болели непозволительно-адски. Минхо заставил его прогнать один и тот же отрывок семнадцать раз. На восемнадцатый у Хёнджина пошла кровь из носа. От напряжения и несправедливости жизни, наверное.  Минхо открыл окно, подошёл с сухими салфетками и смоченной в холодной воде ватой. Молча взял за подбородок и слегка наклонил голову вперёд.  — Дыши носом, — сказал он ровно.  — Я не хочу глотать кровь, — простонал Хёнджин драматично.  — Не ной.  Их лица вдруг оказались слишком близко. Пальцы Минхо всё ещё были на подбородке и прижимали холодную вату к переносице. Хёнджин посмотрел исподлобья — красный от смущения и жара, с разводами туши под глазами.  — Ты мог просто сказать, что я облажался, — вздохнул Хёнджин, наконец убирая лицо и самостоятельно прижимая вату. Кровь почти перестала капать, но всё равно ощущалась неприятной влажностью в носу.  — Ты не облажался, а выложился. Облажавшийся не возвращается восемнадцать раз.  Хёнджин улыбнулся. Устало, вымученно, но так тепло, что у Минхо защемило в груди. Ему почти стало стыдно. Он отошёл и включил музыку с начальной точки.  — Девятнадцатый. — Ладно, стыд — не его коронная сторона.  Тем не менее, через двадцать минут они уже сидели в столовой, ведь Хёнджин заявил, что после потери крови ему необходим чай и пирожное для восполнения потерь, а Минхо почему-то не нашёл в себе силы отказать.  Они сбились со счёта репетиций, хотя не нужно быть великим математиком, чтобы отсчитать от пятницы до четверга. Каждый день по два, три, в особо отчаянные дни четыре часа. Иногда — плюс сорок минут в столовой за разговорами ни о чём, которые Минхо сам не заметил, что начал вести. Хёнджин рисовал что-то во всё том же скетчбуке, жевал яблоко и параллельно этому рассказывал, как на сегодняшней паре преподаватель сравнил красный цвет с гневом богов. Минхо слушал и не перебивал. Это настораживало его внутреннего прагматика, что последние четыре года зациклился на мысли о том, что потраченные на пустые разговоры минуты могли бы быть лишним временем для сна, тренировки или чего угодно, несущего пользу. Возникало ощущение, что у Хёнджина не было никаких дел, кроме как вклиниваться в выверенный режим жизни Минхо, мягко ломать звенья в цикле и вставлять в трещины нечто очень напоминающее жизнь. Это у него получалось отлично — почти стало специальностью. Пугало только то, что Минхо не был против.  Иногда Минхо был излишне сосредоточен. Хёнджина это бесило до чёртиков. У него весьма своеобразные способы это показать.  — Просто положи руки, — тихо проговорил Хёнджин, вставая спиной к спине. — И не думай. Твоя проблема в том, что ты слишком много думаешь. Танец — это не шахматы и не код в компьютере.  — А что тогда? — Оргазм длиною в песню. — Хёнджин повернул голову, и в его профиле мелькнуло что-то почти хищническое. — Ты не контролируешь каждую секунду. Ты просто отдаёшься чувству и эмоции. — Блять… — выдохнул Минхо, ощутив, как замерло сердце. — Где тот мальчик, который краснел, когда слышал слово «секс».  — Во мне сейчас и так достаточно красного. И, эй, мне уже не шестнадцать.  Минхо промолчал. А потом сделал то, чего никогда прежде не делал настолько естественно — положил руки на талию Хёнджина, вздохнув запах краски и чего-то цитрусового.  Они двигались, и это было правильно. Конечно, ещё не идеально. Они оступались в сложных моментах, делали глупые ошибки, но благодаря этим ошибкам Минхо наконец почувствовал то, чего никогда не ощущал в соло. Что-то очень похожее на свободу.  Когда трек закончился, оба дышали сбито. Хёнджин обессилено уткнулся лбом в плечо Минхо, который не стал его отгонять. — Видишь? — прошептал Хёнджин с улыбкой. — Ты ведь не всегда робот.  — Заткнись, — отрезал Минхо, но прозвучало это беззлобно.  Хёнджин в тот момент лишь усмехнулся. Оставшаяся тренировка прошла в прерванном темпе. Минхо поймал себя на мысли, что действительно стал привыкать. И самое странное было в том, что он… перестал злиться.  Это случилось не конкретно сейчас, всё было так плавно, что Минхо не заметил перемен. Подобно рассвету, что сначала слабо пробивается сквозь ночную пелену, слегка касаясь горизонта, потом озаряет золотом небо, чтобы ближе ко дню слепить светом, от которого уже невозможно спрятаться. Полное осознание пришло только сейчас, когда этот свет по-странному засел в промежутках между чужих ресниц и слишком прочно застрял меж извилин его собственного мозга.  Он перестал злиться, когда понял, что Хёнджин не пытается разозлить его специально. Он просто такой. Такой же, как Минхо, только в точности наоборот. Там, где Минхо — порядок и контроль, Хёнджин — хаос и свобода. Там, где Минхо — земля, на которой твёрдо стоишь ногами, Хёнджин — небо, в котором никогда не знаешь, какой порыв ветра унесёт тебя с курса.  Они дополняют друг друга так, как Минхо прежде не дополнял никого и никогда. Даже в мелочах: Хёнджин вечно забывал свою бутылку с водой — Минхо всегда брал с собой две. Хёнджин в ответ иногда приносил странные (но, на удивление, вкусные) чёрные чизкейки из пекарни за углом, потому что «сегодня твой взгляд презирал тленных смертных больше обычного, и я решил, что тебе нужно нечто, по цвету сравнимое с твоими глазами. И с твоей душой. Глаза ведь — её зеркало, да?».  Это пугало, потому что, если ты дополняешь кого-то, значит, без этого ты был неполным.  Встреча за два дня до контрольной репетиции озарила Минхо осознанием, что Хёнджин опаздывал. Впервые за все время, ведь в контексте их обычных занятий он приходил либо раньше на час, либо влетал впритык со временем, держа под мышкой ватман, холст или чью-то метафорическую душу в виде памятного предмета, который ему почему-то отдал на хранение кто-то из однокурсников.  Хёнджина не было уже одиннадцать минут после назначенного времени. Сообщения в телефоне не прочитаны — Хёнджин в целом не имел привычки их читать, ведь в папках с чатами беспорядок вовсе не творческий, а телефон в руках оказывается в лучшем случае после сотни звонков, — а под мышцами живота неожиданно проскользило какое-то мерзкое чувство. Волнение? Паника? Минхо не хотел этого называть, потому что чувство было слишком необычным. Он, Ли Минхо, гроза хореографического факультета, сердце которого можно растопить только сотней баллов за зачёт. Человек-синоним одиночеству, который волновался за какого-то дизайнера с красными волосами и философскими вопросами о звёздах просто потому, что тот опаздывал.  «Это потому что отчётник через три дня. Просто время поджимает» — убедил он себя. Не поверил ни на йоту.  Когда на периферии сознания мелькнула мысль о том, что он уже готов выйти из зала на поиски чёрт знает куда, дверь распахнулась с такой силой, что, будь они в мультфильме, вместе с Хёнджином в зал влетел бы настоящий порыв ветра.  Минхо замер с выражением лица, передающим то ли высокую степень недоумения, то ли облегчение, то ли нечто, обещающее скорейшую мучительную смерть. Он оглядел Хёнджина с ног до головы: растрёпанного, со слегка поплывшей под глазами краснотой — тени или следы слёз? — со сбившимся дыханием, тонкой цепью из звеньев на шее и самой уничтожающей футболкой, которую Минхо мог вспомнить на своём веку.  “Hotter than your ex. Better than your next” — гласила красно-белая надпись с причудковатым дизайном.  — Когда я говорил, что выкину тебя в окно за опоздание, я не шутил, — выдохнул Минхо, с трудом оторвав взгляд от первой части принта. Поспорить с ней не мог, хотя никогда бы себе не признал.  — Прости! — воскликнул Хёнджин как-то слишком ярко для обычного себя. — Знаю-знаю, опоздал, ты ненавидишь опоздания, потому что это неуважение к чужому времени, и ты абсолютно прав, но там такое! За эти пятнадцать минут, что ты стоял и сверлил стену и мою душу — а я чувствовал это всем нутром, знаешь ли, у тебя очень тяжёлый взгляд — я успел придумать три дизайна для костюмов на твой отчётник. Три! У меня словно плотину прорвало, и я даже зарисовал, смотри — Он протянул Минхо тетрадь по цветоведению (видимо, она первой попалась под руку) с тремя эскизами, каждый из которых перебивал дыхание. Рассмотреть детально Минхо не успел, потому что Хёнджин продолжил говорить, жестикулируя так, словно пытался объять необъятное: — А потом я увидел потерявшегося мальчика лет пяти, у него был смешной рюкзак с пандой, и он плакал. Я не смог пройти мимо, и мы минут семь искали его маму. Нашли на первом этаже у входа в библиотеку, она рыдала, я сам там чуть не разревелся, кстати, поэтому глаза такие красные, ты не подумай ничего.  Бесконечный лепет Хёнджина был наполнен такой ощутимой жизнью, что лицо Минхо невольно расслабилось, хотя он просто не знал, куда себя деть. Видеть Хёнджина таким было чертовски непривычно, но неожиданно приятно. Он вдруг поймал себя на мысли, что, будь это кто-то другой — уже попросил бы заткнуться и приступить к делу. Потом до него стала доходить суть слов и последовательность. Помимо набора звуков, по-странному складывающихся в очередную мысль, было что-то очень важное между строк. Читать такое Минхо научился тоже исключительно благодаря Хёнджину.  — А, и ещё! Помимо того, что я внезапно переосмыслил всю суть мироздания, по дороге от библиотеки сюда я ещё за кофе заскочил.  Минхо не успел опомниться, как в руках появился горячий бумажный стаканчик. Пар прошёлся причудливыми узорами перед лицом. Пахло корицей и сплетнями из ближайшей кофейни, куда сам Минхо заходил раз в тысячу лет, путая дверь с кафешкой, где обычно брал быстрый протеиновый перекус.  — Откуда ты знаешь, что я пью с корицей? — спросил Минхо, делая глоток кофе. Голос прозвучал мягче, чем он планировал.  — Не знаю, я внимательный. Вообще, ты обычно опустошаешь университетские автоматы, берёшь самую отвратительно крепкую бурду, от которой возникает ощущение, что пьёшь песок с лавой, и выпиваешь с лицом великого мученика. Но ты себе не изменяешь. Это какой-то особый вид мазохизма? Для поддержания формы грозного танцора?  Минхо не ответил. Сделал ещё один глоток и окинул взглядом уже более спокойного Хёнджина. Снова вернулся к принту футболки.  — Эта футболка, — начал он скептически. — Ты серьёзно? “Hotter than your ex”? Хёнджин в лёгком недоумении опустил взгляд на свою грудь, словно только сейчас вспомнил, во что вообще одет. И вместо того, чтобы смутиться или оправдываться, он лишь улыбнулся.  — Это правда, — пожал плечами парень, скидывая сумку. — Я проверил.  Минхо подавился, и в этот момент, между кофе, корицей и абсурдностью, понял что-то важное. С появлением Хёнджина это в целом стало своеобразной традицией. Мысль о том, что он не хочет, чтобы это заканчивалось, отзвучала где-то в подкорке мозга, но затихла усилием воли.  — Ты идиот, — наконец выдохнул Минхо, расслабив спину. — И твой творческий кризис, кажется, испарился. Либо ты принял что-то запрещённое, и я должен позвонить твоему брату.  Хёнджин моргнул как непонимающий котёнок. Замер. Прислушался к себе, словно был уверен, что услышит шум в голове или пугающую пустую тишину. Не услышал ни того, ни другого. Задумчиво кивнул.  — Знаешь… да. — Он посмотрел на свои руки. На подушечках пальцев так и не отмылся ультрамарин. — Странно. Я чувствую себя полным. И живым. Будто после месяца засухи пошёл ливень. — Его взгляд метнулся к Минхо, и в глубине пролетело что-то неуверенное. — Спасибо.  — За что? — Не знаю, — честно признался Хёнджин и улыбнулся снова, на этот раз мягче. — За то, что не прогнал меня тогда. И что терпишь мои странные мысли. И что.. — он замолчал, отводя взгляд. — Что танцуешь со мной, даже когда я раздражаю и не попадаю в такт.  — Ты всегда попадаешь в такт, просто он у тебя собственный, — буркнул Минхо и отвернулся, потому что смотреть на Хёнджина в этот момент было невозможно. — Это бесит.  — А ты попадаешь в настоящий такт, — тихо усмехнулся Хёнджин. Через секунду добавил ещё тише: — Это не бесит.  Минхо уже настраивал колонку, но мысли были намного дальше. Кажется, что-то сильно изменилось. Может, в сердце внезапно появилась лишняя ячейка, и оно перестало функционировать так, как должно.  — Давай уже, — сказал Минхо, отставив наполовину пустой стаканчик. Или наполовину полный. Он запутался. — И сними эту футболку. — Ого, — выдохнул Хёнджин, вернувшись к более привычному тону. — Мы так быстро перешли к «сними футболку»? А я думал, что ты хотя бы месяц будешь ухаживать. Это было бы в твоём стиле.  — Придурок. Я имел в виду переодеться в то, что для репетиции, — Минхо закатил глаза, но сам не заметил, что усмехнулся искренне.  — Да-да, конечно.  Хёнджин отвернулся, стягивая футболку через голову, и Минхо позволил себе ровно полторы секунды, чтобы через зеркало посмотреть на линию его позвоночника и на лопатки, которые двигались под кожей, как крылья. В тот же день Минхо написал Чану:  «Твой брат абсолютно невыносим» «Ага, — пришло в ответ почти мгновенно. — Это у нас семейное. Что он натворил?» «Существовал» Ответ задержался на три минуты. В итоге Чан написал короткое «удачи» и дополнил красноречивым смайликом с черепушкой. Легче не стало.  На следующий день по коридору своего общежития Минхо шёл с видом того, кто согласился быть подопытным кроликов эксперименте по лишению сна. Чанбин столкнулся с ним возле автомата с кофе, когда Минхо упорно убеждал себя в том, что третий стакан за два часа — это необходимость, а не первые тревожные звоночки.  — У тебя изгиб бровей расслабленнее обычного, — вместо приветствия кинул Чанбин, облокотившись плечом о стену с сыпящейся штукатуркой. — Это сигнал. Ты либо боишься отчётника, либо обдумываешь план мести тому парню из инцидента пятилетней давности, либо… — он театрально замер, сканируя лицо Минхо уставленным в его сторону указательным пальцем, словно тот был штрихкодом, — ты думаешь о ком-то дольше двух минут. Для тебя несвойственно.  — Чанбин, будь добр, иди нахуй, — привычно отозвался Минхо, делая глоток кофе. Язык обожгло на грани с болью. Этого он и добивался.  — О, так ты в хорошем настроении. Замечательно. — В том, как Чанбин сложил руки на груди, было что-то раздражающее. — Раньше «иди нахуй» было написано у тебя прямо в глазах. Или на лбу. Знаешь, шрифтом прям жирным, с восклицательным знаком. А сейчас просто словами через рот. Прогресс. Я переживаю.  — Это курс диагностики от чайника? — обречённо вздохнул Минхо, осознав, что мог бы сейчас просто развернуться и уйти, но отчего-то не сделав этого.  — Это дружеское наблюдение, — покачал головой Чанбин. — Влюбился?  Минхо поперхнулся кофе, но сделал это так незаметно, словно просто вздохнул в процессе глотания. Технически невозможно, но его вообще многие к человеку не относили — скорее, к роботу. И этому роботу сейчас жестоко обожгло горло, хотя все силы были направлены на то, чтобы не измениться в лице. Судя по тому, как Чанбин довольно прищурился, вышло не очень.  — У меня опухоль мозга, — бесстрастно поддержал Минхо, бросив в урну наполовину полный стаканчик. — Симптомы примерно те же. Головная боль, потеря концентрации и необъяснимая тяга приложиться лбом об стену в присутствии неготовых людей.  — Ага, — Чанбин задумчиво кивнул с видом шамана, что поставил диагноз по фазе луны в момент твоего рождения. — Подозреваю, мозг тут ни при чём. Больше похоже на орган ниже. Я про сердце, если что.  — Ты придурок.  — Абсолютно, — улыбнулся он в ответ, уже разворачиваясь в сторону своего корпуса. Через два шага обернулся, и голос его внезапно показался несвойственно серьёзным. — И, Минхо… Если твоя опухоль — это тот брат Чана, то ты уже не вылечишься. Считай, ты наполовину на том свете уже.  Чанбин ушёл. Минхо остался стоять столбом со звучащим в голове вопросом: «влюбился?». На секунду показалось, что опухоль мозга была бы предпочтительнее. Она хотя бы лечится хирургически, в отличие от того, кого изгнать можно только смешав кровь единорога с несбывшимися детскими мечтами и персидским розовым.  Репетиция за день до контроля продлилась до полуночи и не спешила заканчиваться. К этому моменту Минхо уже знал, что заканчивать не хочет.  Это была последняя полноценная тренировка перед экзаменом, и Минхо от напряжения слышал каждую мысль в голове, но чувствовал не каждую мышцу в теле. Хёнджин выглядел уставшим, почти измотанным, но ему это шло. Лёгкие тени под глазами, чуть менее резкие движения, но он не жаловался. Даже когда Минхо заставлял его повторять одну связку по десять раз. Но этот был одиннадцатым.  — Ещё раз, — сказал Минхо, вставая с пола.  — Минхо, у меня ноги отваливаются, — Хёнджин, тем не менее, послушно поднялся. — И мне кажется, что со мной начинает разговаривать отражение в зеркале.   — Это нормально.  — Нет, это первый признак безумия.  — Только первый? Да ты регрессируешь в сторону нормального человека.  Хёнджин замер. А потом рассмеялся. Звонко, открыто, закрывая рот ладонью и отбрасывая волосы со лба. Настроение поднялось так, словно посреди позднего вечера вышло солнце.  — Вау, ты умеешь шутить. Я думал, что чувство юмора у тебя атрофировалось вместе с эмпатией.  Минхо закатил глаза, но уголки губ предательски задрожали. Они повторили связку ещё два раза. Первый раз был техничен из-за попытки Минхо выверить каждый шаг. Второй раз усталость не позволила думать, и они просто двигались под музыку, которая стала самым честным пространством.  Хореография готова идеально. Сексуальная, тягучая, с резкими переходами от нежности к жестокости. Преподаватель сказала, что это лучший дуэт из всех, что она видела за последние пять лет. Минхо не сказал, что она видит лучший дуэт потому, что Хёнджин танцует так, будто отдаёт ему не тело, а обнажённую душу.  Они в зале одни. Солнце село, но тусклый свет ламп отражался от зеркал, чего казалось достаточно благодаря привыкшим к полумраку глазам. Хёнджин сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Минхо стоял у окна, спиной к нему. Уходить почему-то не хотелось.  — Завтра, — говорит Хёнджин, и голос звучит тихо. Почти безжизненно, но не от усталости.  — Завтра, — подтверждает Минхо и не говорит ничего больше. Ещё две минуты они проводят в тишине.  — А потом? — Что потом? — Потом мы перестанем танцевать вместе и всё вернётся на круги своя. Ты будешь пить свой холодный кофе и отсчитывать по миллиметру каждый шаг в ритм. Я буду рисовать чёрные круги и теряться в своих детских кризисах. Минхо оборачивается. Хёнджин смотрит на него снизу вверх как-то совсем по-детски, но не невинно. В глазах нет привычного огня, ведь он полностью поглощён мыслями. Сейчас там что-то хрупкое, готовое сломаться в любой момент.  — Почему ты так решил? — Голос Минхо прозвучал грубее, чем он планировал.  — А разве не так? — Хёнджин усмехнулся, но вышло совсем не весело. — Ты же не из тех, кто остаётся, Минхо. Ты из тех, кто уходит первым, чтобы не ушли от тебя. И в этот момент что-то щёлкнуло. В груди Минхо. В голове. Возможно, в самой его сути, потому что слова Хёнджина, как бы мерзко это ни звучало, были правдой. Он действительно всегда бросал. Идеи, занятия, людей. До того, как бросят его. До того, как он вновь почувствует себя использованным и ненужным.  Но потом он посмотрел на Хёнджина. На человека, что за эти пару недель прошёл путь от «мне нужна причина не выпрыгнуть из окна общежития» до «я придумал три дизайна за пятнадцать минут и переосмыслил всю свою жизнь», чтобы сейчас сидеть в самом внешне хрупком положении и говорить, что он к кризису вернётся вновь.  Минхо понял, что этого человека бросать не хотелось. Чёртов Хван Хёнджин, появившийся в его университете и жизни, как кажется, специально для того, чтобы стать исключением из всех выработанных за последние пять лет правил. Может, именно с появлением этого человека жизнь Минхо наконец пошла правильно, просто он слишком яро это отрицал.  Он сделал шаг навстречу. Присел на корточки перед Хёнджином в попытке заглянуть в его лицо.  — Ты ничего обо мне не знаешь, — почти шёпотом сказал Минхо, но прозвучал неубедительно даже для самого себя. Хёнджин его знал лучше теории цвета. А он, между прочим, художник по призванию с самого рождения. Так говорила тётушка-гадалка, которой свято верила суеверная хёнджинова мать.  — А хочешь, чтобы я узнал? — Хёнджин наконец поднимает глаза. В воздухе повисло напряжение, осязаемое до той степени, что атомы кислорода в нём просто застревали, не доходя до лёгких в нужном количестве. Сейчас Минхо вдруг подумал, что началось это не три недели назад, а три года. Когда он в последний раз видел Хёнджина, и первая-последняя мысль-ассоциация стала слово «интересный».  Хёнджин посмотрел на него так, словно ждал приговора, зная, что этот приговор будет «уходи». Рёбра Минхо сжались в неприятном спазме. Перед глазами вдруг пронеслась вся очевидность последних нескольких дней, которая до этого момента ускользала от сознания Минхо с завидным успехом. То, как Хёнджин пару раз приходил в том самом свитере, и Минхо однажды подумал, что это выглядит правильно. То, как сам Минхо ловил себя на том, что чаще смотрел на часы, отсчитывая время до следующей репетиции и пару раз опаздывал на пары — однокурсники после этого ожидали апокалипсиса или как минимум землетрясения в шесть баллов, — потому что помогал Хёнджину с попытками сориентироваться в коридорах, которые тот до сих пор не выучил до конца.  — Я не хочу, чтобы это закончилось завтра, — наконец решил для себя Минхо и почему-то произнёс вслух.  Первый шаг теряется в пространстве, как это часто бывает у танцоров, забывших о контроле над телом. Минхо на всю жизнь запомнит, как правильно собственные пальцы ощущаются, когда сжимают пряди красных волос и как же ужасающе Хёнджину идёт быть на грани. На грани стона и вздоха. Действия и мысли. Безумия и философии. Попытки потянуться и желанием сбежать.  Побеждает первое.  Их губы встретились, и это была не дорамная нежность. Это поцелуй двух людей, которые три недели танцевали близость, слышали шёпот о том, что «трахаются взглядом», и сейчас наконец перестали притворяться, что это было не так.  Минхо целовал подобно утопающему. Хёнджин отвечал как человек, тянущий руку, чтобы пойти на дно вместе. В итоге оба сошлись на том, что отдавались так, будто завтра не настанет. Будто через несколько минут мир рухнет, но настолько плевать на что-либо Минхо не было ещё никогда, потому что под его пальцами было живое тепло, сбитое дыхание и тихий, почти беззвучный стон, который Хёнджин выпустил в его губы.  Хёнджин не брал инициативу, но отвечал с той самой жизнью, лишь недавно забившейся в венах благодаря Минхо. Он вжимаелся всем телом, цеплялся руками за сильные плечи и пытался угомонить дрожь в собственных руках. Минхо это всё равно чувствовал ровно так же, как запах зелёного чая вместе с красками и сбившееся на своих губах дыхание.  Когда они оторвались друг от друга, Хёнджин засмеялся. Тихо, по-особенному интимно. Минхо понял, что это наивысшая степень доверия, которую теперь он ни за что не потеряет.  — Ты… ты только что поцеловал брата лучшего друга.  — Знаю, — выдохнул Минхо и уткнулся носом в его плечо. — Чан убьёт тебя.  — Знаю.  Хёнджин провёл пальцами по его затылку и улыбнулся.  — Он попросил тебя присматривать за мной? — тихо спросил он, не убирая руку с волос.  — Да, — честно признался Минхо. — Сказал, чтобы я не дал тебе влюбиться в какого-нибудь мудака-танцора с рельефным прессом и отсутствием эмпатии.  Хёнджин засмеялся снова, и этот смех тоже был на грани. Зная Чана, фраза эта была абсолютно дословной.  — И как? Получается? Минхо поднимает голову. Смотрит на Хёнджина пару секунд и улыбается тоже, той улыбкой, которой на этом вечно серьезном лице быть априори не должно.  — Что ж, практичным путём мы выяснили, что предохранитель из меня херовый. Упустил задание почти по всем пунктам.  — «Почти» - потому что ты не мудак? — Нет. «Почти» - потому что у меня есть эмпатия.  И Хёнджин засмеялся снова.  Завтра экзамен. Завтра они покажут десятку учителей и студентов то, во что вложили настоящую душу. Хёнджину было всё равно. Минхо, на самом деле, тоже.  Чан, конечно, просил его присмотреть за младшим, а не влюбляться и лезть руками под одежду, но… Но Минхо никогда не отличался послушанием.