Ориентиры

      В полумраке возможно ориентироваться только на осязание и запах. Это несложно.       Сложнее, когда не видишь ничего. Только чувствуешь.       Когда глаза завязаны платком, кажется, что больше ничего нет на свете. Только широкие ладони на теле, дарящие тепло. Оно не обжигающее, от него не сгораешь как спичка. Будто просто поддерживает то, что уже есть.       Полумрак пахнет чистой синевой. Энджин не видел её никогда. Небо всегда наверху серое. Он иногда вспоминает тот вопрос от Риё:       — Рудо, а небо наверху какое?       — Ну… Чистое, наверное. И синее. Как глаза Занки, — немного подумав, ответил Суребрек.       Теперь даже представлять не надо, какое небо за вечными облаками. Оно похоже на глаза Занки. И пахнет, наверное, так же. Хотя вряд ли это правда, но помечтать не вредно.       У них обоих завязаны глаза. Оба могут лишь ориентироваться на осязание. От этого всё обостряется внутри в несколько сотен раз. Сердце сжимается, гулко отбиваясь в грудной клетке и держа быстрый ритм. Энджин чувствует это — его ладонь лежит чётко на груди юноши. Сквозь рёбра эти удары звучат как нечто самое сокровенное.       С закрытыми глазами даже поцелуи не такие. Обычно, это что-то более лёгкое, приятное, от чего у Занки горят уши, но на лице всё равно играет лёгкая улыбка. Эти поцелуи всегда мимолётны, чисты в своей невинности. Ни больше, ни меньше. В эту же минуту поцелуи не такие. Занка не сразу ориентируется, когда ищет губы партнёра. Но желаемое получает довольно быстро. Глаза у обоих всё ещё завязаны, острота чувств никуда не делась. Падая на простыни, юноша старается потрогать каждый изгиб тела любимого. Под тонкими пальцами ещё сильнее ощущаются шрамы под татуировкой, где игла прошлась глубже, чем надо. Пальцы скользят чуть выше, к шее. Выбритые виски и затылок немного колются, но это чувство довольно приятное. Рубцовый шрам жестковат, а волосы, что вечно в беспорядке, мягкие. Энджин следует за тонкими пальцами, полностью помещая в ладошке юноши свою щеку.       Широкая рука скользит ниже, очерчивает талию, изгиб бедра. Не удержаться. Занка усмехается, когда чувствует лёгкий укус на внутренней стороне. Хочется ещё. И отказать в этом ему невозможно. Занка почти срывается в стон, когда укусов на теле становится слишком много. От них не может быть больно, Энджин не старается прокусить кожу. Один раз такое уже было в порыве страсти — не понравилось обоим. Больно, заживает долго. Лёгкие укусы больше распаляют.       Движения неторопливы, размеренны. До момента, пока желание не достигнет пика. Но порывы партнёры сдерживают. Если не спешить, то ощущения будут ещё более сильными. Стоны утопают в поцелуях, в касаниях. Короткие ногти впиваются в татуированную спину, а дыхание обжигает шею. Табачный запах смешался с потом тел. Напряжение не уходит, только растёт. Тёплые руки стискивают бледное тело под собой. Занка, словно струна, тянется, пытаясь удержаться. Достигая пика, оба чувствуют дрожь от полного изнеможения. Разливающаяся по телу нега ослабляет, заставляя упасть рядом. Энджин даже не сразу снимает с себя платок. Впрочем, Занка это делает за него. Когда способность видеть возвращается, красоту партнёра сложно передать словами. В синих глазах умиротворение и нечто недоступное, что можно только шестым чувством понять. Широкая ладонь Энджина ложится на бледную щеку Занки, а потом съезжает вниз, к груди. Там, внутри, бьётся главный ориентир.       Занка устало улыбается, двигается ближе. Его сгребают в объятия, заставляя, лечь сверху, и целуют в плечо. Впрочем, он и не против. Сводит руки за шеей любимого, обнимая за голову. Пальцы перебирают светлые пряди, гладят затылок, макушку. Энджин чуть ли не мурлычет от удовольствия. Занка дарит лёгкий поцелуй в лоб и сам тоже кладёт руку на широкую грудь. Слушает чужое сердце.       Они лежат в тишине. Лишь иногда целуются, без какого-либо намёка или желания. Да и не нужно уже. Ориентиры были найдены уже давно. Для этого глаза не нужно было завязывать.