Настоящая обезьяна

      Потолок, до которого в жизни не дотянуться. Потолок метра три высотой. Всего лишь метр и двадцать сантиметров отделяют тебя от столкновения. Но оно никогда не произойдет, а хотелось бы. Пингвин, идущий в гору. Птица, не умеющая летать. Крылья просто не приспособлены. Мои лопаточные отростки, как в дешевых клипах, просто не видят смысла распахнуться. Иногда мне кажется, что лучше бы их отрезали. Пусть алая масса сочилась бы по холодной коже, сгустки роз царапали бы мое самолюбие, но так было бы действительно хорошо. Приятные потоки музыки с сотней прослушиваний никогда не пролетят в моих ушах. Я никогда не увижу буквы, даже не задумаюсь о смысле их на холсте. Я буду просто жить. Жить, не думать, не мыслить - существовать. Оно никогда не придет. Мне будет хорошо.       Но так нельзя. Ни в коем случае нельзя стать чертовой обезьяной. Животные получают удовольствие от исполнения своих сокровенных желаний. Биологических потребностей. Незачем думать о широте неба. Не имеет смысла размышлять о глубине звука. Бессмысленно смотреть дальше тумана, покрывшего толстой пеленой радужку глаза.       Я ненавижу обезьян. Смотрю на постер кумира, застрелившегося в двадцать семь. Но я этому не верю. Его умертвили. И постер тоже умертвлен. Я вижу плотную бумажку с революционером из фильма 1999 года. А ведь когда-то я повторил его прическу. Я смотрю на постеры под потолком, чувствуя, что никогда не окажусь на уровне этих бумаг. Никогда не посмотрю в глаза музыканту, никогда моя прическа не будет так же прекрасна, как она есть у актера.

***

      Они никогда не задумывались о высоте своих имен. Обезьяны не знают ценность своей личности. Потеряли. В болоте паспортного стола. В пустыне музыкальной платформы. В океане чертовой утробы. Существа, называющиеся себя членами общества, никогда не старались найти в себе достоинство. Вороны своими угольными клювами вынули всю душу. Какую-либо индивидуальность. Строго-настрого приказали не смотреть в сторону украденной вещи. Наказали уничтожать любые проявления.       Фонящий голос в голове твердит: «Мальфункция». Фонящий голос в голове умоляет меня испариться. Тихо, без боли, без ранений. Без крови, без звука, без выхода. Расплавиться между электронами, держа в руках пару штучек электродов от "Иваныча". Набат. Звон. Я стою на просторе дороги, вымощенной щебнем. Путь-дорога в зверинец.       Обезьянки мне немножко дороги. Сколько уже лет живу бок-о-бок. Они называют меня другом. И я бы очень хотел называть их таковыми. Но я не хочу быть приматом. Я не хочу жить счастливую жизнь. Друзья на половинку выносят на обзор мне свои каламбуры. Задевают мое хрупкое отличие. Смеюсь. Дома плачу в подушку. —Зачем ты шутишь? Это же обидно.-говорю я с усмешливым тоном. —Так это же по-дружески, не принимай близко к сердцу.-отвечает долгожданный друг.       Им все равно. Они не видят проблем, таким же образом не замечая духовности. Мои ладони, тянущие кожу на щеках вниз. Закатанные глаза. Это предложение становится колокольчиком в финале Седьмой симфонии Шостаковича. Душу раздирают когти. Ворон. Динозавров. Или же отросшие ногти. По настроению. Меня так много, что я одинок. В компании меня настолько же мало, сколько и воды в организме. Маленький человек прыгает по нервным окончаниям с такой же скоростью, как и пальцы гитариста по струнам во время интенсивного соло. Но мне, наверное, наплевать.       Я просто хочу, чтобы рядом был человек, который бы понял вечный кровоток мыслей. Оглядываясь назад, никто не понял его. Друзья в разных школах? Обезьяны. Случайный прохожий, познакомившийся со мной по пути домой? Обезьяна. Человек, обостривший мою судьбу, которого я безжалостно бросил? Обезьяна. Ни разу в жизни я не видел лица, которое я бы посчитал настоящим. Лишь десяток людей в бескрайнем интернете заставил меня немного взбодриться. За всю жизнь. Это все не то. Мечта о создании, заставляющем чувствовать. О нематериальном высшем существе, которое поклялось бы в понимании. Складывается ощущение, что даже великий поэт, который был бы в разы умнее меня, не смог бы заставить ощущать плоть.       Я не могу поставить фильтр. Я не могу отсеять подгоревшие семена. Одинокий подросток из аниме в двенадцать серий. Но любовь эта не нужна вовсе. Истинное ощущение, что живой. Сладкий десерт. Это мне нужно. Никто не приготовил приторный торт. Они не умеют. Поэтому я ненавижу обезьян.       Животные ненавязчиво и неосознанно стараются приравнять меня к себе. Смешками в личных сообщениях, которые я никогда не увижу, но прекрасно почувствую. Отсутствием понимания. Стремления понять. Я не могу найти друзей у себя в голове. Я так уродлив, но не лицом.       Забудь про меня и углубись в душу. Найди черту, которая заставила бы тебя почувствовать холод ледяного шороха внутри. Отыщи паттерн, который позволил бы тебе мучиться, как это делаю я. Сделай это ради искупления души. Ради собственного блага. Найди путь, лучший путь. Мучайся бесконечно, пока не найдешь источник милосердия.       Но никто этого не сделает. Они никогда не задумаются о судьбе мошек под крышкой уличного фонаря, о проникающей внутрь инфекции, об отсутствии полноты картины в признанном критиками шедевре. Поэтому я ненавижу обезьян.       Но почему это творится? Почему я думаю так? Они стараются проживать достойную жизнь, радуя себя и своих близких. Неважно, что эти существа никогда не взглянут на то, как прекрасна и одновременно ужасна эта жизнь. Это бремя бытия не падет на истерзанные плечи. Обезьяны проживут долгую жизнь в окружении других шерстяных. Будут называться героями, воспитавшими поколения. Добрый дедушка. Любящая бабушка. Достойный отец. Прекрасная мать. Сын, которым можно гордиться. Дочь, оправдавшая ожидания. У них будут друзья, заставляющие чувствовать.       Кем смогу назваться я? Скрою правду за неуверенностью. И что останется потом? Разочарование, сгинувшее в раннем возрасте. Мразь, желавшая большего, чем смогла унести на своем панцыре. Труп, оставивший вонь из вложенных надежд.       Я знаю, что сделаю все возможное. Оставлю за собой столько, сколько смогу. Я выцарапаю себя на подкорке будущих страдальцев. Мои бредни станут девизом будущих обывателей. Мои идеи останутся налетом грифеля на пожелтевших страницах блокнота, никогда не купленного в магазине. Но кто же я такой, если этими потугами стараюсь затмить ватагу счастливых? Какое же мне можно дать имя, если я не хочу оставить слово современникам? Что делать моим нематериальным призывам, расплывшемся в порохе. Они останутся на выращенном лично мной маковом поле. Может быть, их запомнит блондин, подаривший мне семена мака. Может, они останутся на его футболке с шугейз-группой, которую я судорожно заказывал, боясь не успеть.       Где-нибудь чувства обязательно осядут. Повлияют на ход истории. Никто об этом не узнает, но это точно случится, потому что иначе мои высокие мысли, растаявшие надежды были зря. Такой жестокости со мной никогда не случится. С кем угодно, но не со мной.       Так кто же я после этой порванной нити повествования? Кто этот лирический герой, намекающий на свою боль? Он прекрасно знает ответ. Не боится его. Принимает каждым сантиметром существа. Каждым камнем во дворе, цветком в клумбе, молнией на небе, хлопком барабана, царапиной на обоях, кровью в ушах. Он и есть эта настоящая обезьяна.