Танцы на битом стекле

Воздух в это время года был тяжёлым и влажным. Узкие улочки торгового квартала тонули в запахе рыбы, дегтя и нечистот, но в доме лекаря, скрытом в глубине бамбуковой рощи, пахло иначе. Там царил запах сушёной полыни, растёртых в пыль костей и ещё чего-то острого, бьющего в нос. Она сидела на татами, выпрямив спину так ровно, словно в неё вбили железный шкворень. Старый лекарь, чьи руки были похожи на узловатые корни сосны, долго прощупывал её пульс, а затем снова и снова осматривал уплотнения под кожей. С каждой секундой его прикосновений становилось всё пакостней и пакостней. Особенной от его мерзкого лица, которое оставалось маской, но тишина, затянувшаяся в комнате, была слишком оглушительной. — Это не застой крови и не гнев духов, — наконец произнёс он, не поднимая глаз. — Это то, что внутри японцы называют «Болезнь-камень». Она проросла в тебе слишком глубоко, дитя. Твои соки отравлены. Она не вздрогнула. Лишь пальцы, лежавшие на коленях, чуть сильнее сжали грубую ткань кимоно. Кажется внутри всё начинало закипать от нарастающего раздражения. Помимо жуткой боли в костях, начинало неприятно свербить с носу, так ещё и этот чёртов лекарь выражался не совсем понятно. — Плевать я хотела, как это называют люди. Объясни мне понятным языком что это за хрень? Мужчина тяжело вздохнул, убирая свои сухие руки. Его маска спокойствия на миг дрогнула, пропуская тень искреннего сочувствия, которое её бесило ещё больше, чем сама новость. — Если по-простому, — он заговорил тише, — твоё тело решило сожрать само себя. Внутри тебя растёт опухоль, которая выпивает твою жизнь. У тебя осталось времени до первых холодов, если повезёт. Хана резко поднялась на ноги, но мир перед глазами внезапно качнулся и поплыл. Она пошатнулась, теряя равновесия, и завалилась вбок, едва не опрокинув низкий столик с лечебными травами, в последний момент вцепившись пальцами в край деревянной столешницы. Ступки с порошками жалобно звякнули, пара сухих соцветий посыпались на татами. Лекарь дёрнулся, чтобы поддержать её под локоть, но она с такой силой отпихнула его руку, что едва не упала снова. — Не трогайте меня! — прошипела она сквозь зубы, задыхаясь от злобы. Сердце колотилось в горле, а в боку расцветала тупая, тягучая боль. Она постояла так несколько секунд, вцепившись в столик до побелевших костяшек, пока зрение не прояснилось. — Повезёт, говорите? — она выпрямилась, хотя каждый дюйм её тела кричал о слабости. Хана коротко, зло усмехнулась прямо в лицо старику. — Своим везением можешь подтереть свой зад, старик. Оно мне ни к чему. Она развернулась и практически вывались из лавки на улицу, не слушая что ей этот поганый старик кричал в след. Вечерняя деревня встретила её удушливой волной жара и невыносимым шумом. Гул голосов, звон посуды из соседних забегаловок, чей-то глупый смех — всё это било по натянутым нервам, как тупой нож. Ей казалось, что каждый прохожий видит её пошатывания. «Болезнь-камень» — пульсировало в голове в такт боли в боку. Бред полнейший. Хана впервые слышала о подобной болезни и была уверена, что чумной лекарь выдумал её нарочно просто чтобы стрясти побольше денег за свои бесполезные отвары. Но тело не лгало: эта тягучая, тупая боль во всём теле была слишком реальной, слишком «каменной», чтобы быть просто фантазией старика. Она чувствовала, как внутри неё что-то чужое пускает корни, и от этого осознания почему-то ей не хотелось плакать. Ей вообще больше ничего не хотелось. Хана ускорила шаг, почти переходя на бег, лишь бы подальше душкой лавки лекаря. Лишь бы подальше вообще от всех. Каждое резкое движение отдавалась в теле вспышкой боли, словно внутри действительно ворочался холодный, острый камень. А в носу с каждой секундой всё сильнее и сильнее свербило — этот знакомый, щекочущий запах железа уже забивал легкие. Хана чувствовала, как ещё чуть-чуть, и алая струя сорвётся вниз, пачкая кимоно, которое и так было в дорожной пыли. Но, вопреки здравому смыслу, она ждала этого момента с каким-то мрачным, садистским нетерпением. Ей нужно было увидеть эту кровь. Убедиться, что её тело не просто болит — оно сдаётся. Хана ворвалась в дом, когда первая тяжелая капля уже коснулась верхней губы. Затхлый запах перегара и грязного тряпья в прихожей мгновенно вернул её в реальность, которая была ничуть не лучше смерти. Мать, как обычно, валялась бесформенной кучей на футоне, утопая в своём алкогольном забытьи. Хана даже не замедлила шаг. Она лишь сильнее прижала ладонь к лицу, скрывая багровую дорожку, которая теперь стекала по подбородку. Пускай захлёбывается своим саке — Хана предпочтёт захлебнуться собственной кровью, чем попросит у неё хоть каплю внимания. Пройдя мимо матери с ледяным равнодушием в глазах, она скрылась в своей комнате, резким движение задернув ширму так, словно возводила крепостную стену. В каморке было темно. Узкий луч лунного света просачивался сквозь щель в бумажной ширме, разрезая пространство на «до» и «после». Хана стояла в этой тишине, прислушиваясь к прерывистому хрипу матери из соседней комнаты. Этот звук казался ей насмешкой — живой человек, добровольно превративший себя в овощ, в то время как Хана, цепляющаяся за каждый вздох, медленно превращалась в пыль. Она наконец отняла ладонь от лица. Рука была липкой и чёрной в полумраке. Запах железа стал невыносим, он заполнил всё пространство, вытесняя вонь дешевого пойла. Хана нащупала таз с водой и старую тряпку. Она не зажигала сечу — не хотела видеть своё отражение. Ей было достаточно ощущений этой теплой, пульсирующей слабости, которая вытекала из неё вместе с кровью. Каждый вдох давался с трудом, грудная клетка словно была забита битым камнем. — Ну же... — прошипела она, и её собственный голос показался ей чужим, надтреснутым. — Давай, выходи вся. Она методично стирала кровь с лица, но та продолжала капать, пачкая воротник кимоно. Хана замерла, глядя в пустоту. В этот момент маска агрессии чуть сползла, обнажая ледяное, бездонное равнодушие. Ей было не больно. Ей было никак. Весь мир вдруг сжался до размеров этой темной комнаты и медленного ритма: кап-кап-кап. Она легла на футон, даже не сняв испачканную одежду. Тело было тяжёлым, чужим, словно оно больше ей не принадлежало. Хана закрыла глаза, и перед внутренним взором снова всплыло лицо лекаря. Его жалось была хуже самой болезни. Его слова — приговор, который она уже привела в исполнение внутри себя. «До первых холодов», — повторила она про себя. Она не знала, сколько пролежала так, но постепенно мир перед глазами терялся и она уснула, пока там, на крыше, скрытый ночным небом, сидел тот, кто ненавидел слабость во всех её проявлениях. Но этот странный, сладковато-металлический запах умирающей человеческой крови заставил Аказу задержаться. Он смотрел сверху низ на крышу этого жалкого дома, и в его глазах, отмеченных рангом Высшей Луны, читалось не только презрение, но и опасное, колючее любопытство. Прошло два дня. Два бесконечных, серых цикла, в которых время измерялось не часами, а количеством сплюнутой в таз крови и новыми синяками, расцветавшими на коже, как грязные чернильные пятна. Хана просыпалась раньше рассвета, когда в доме ещё стояла липка тишина, прерываемся лишь тяжёлым сопением матери. Она методично застирывала пятна крови на своём футоне и своей одежде. Холодная вода обжигала пальцы, но Хане это даже нравилось — физическая боль помогала отвлечься от той, что жила у неё под ребрами. Хана продолжала ходить на работу. Она двигалась по улицам как живой мертвец: кожа приобрела пергаментную бледность, а глаза провалились, окружённые глубокими тенями. Каждый шаг отдавался в костях сухим хрустом. Она чувствовала себя старым, прогнившим деревом, которое держится только на чистом слове. В лавке тканей было невыносимо душно. Воздух, пропитанный пылью от рулонов хлопка и сладковатым запахом дешевых благовоний, застревал в горле комом. Хана чувствовала, как внутри неё, где-то в самой глубине костей, ворочается холодная, липка тяжесть. Она работала весь день на ногах, перетаскивая тяжёлые рулоны шелка и хлопка. Каждый шаг отзывался в костях так, будто их дробили тупым молотом. На её бледных предплечьях начали проступать странные пятна — глубокие, чернильно-синие синяки, хотя она ни обо что не ударялась. — Эй, Хана! Опять витаешь в облаках? — прикрикнул хозяин, толстомордый мужчина с маслеными глазами. — Если будешь так медленно шевелиться, вычту из жалования. Ты бледная, как покойник. Иди умойся, распугиваешь мне тут всех. Хана ничего не ответила. Она лишь одарила его таким тяжёлым, ледяным взглядом, что мужчина невольно отступил на шаг, поперхнувшись собственным возмущением. Она не спорила. Она просто молча взяла очередной рулон, чувствуя, как в носу снова начинает свербить. «Не здесь», — приказала она своему телу. — «Только не при этих идиотах». Мир вокруг стал плоским. Она видела, как шевелятся губы хозяина лавки — жирного, лоснящегося от самодовольства господина Сато, — но звуки доносились до неё словно сквозь толщу воды. — ...ты посмотри на это! — его визг наконец прорвался сквозь ватную тишину. — Это лучший шелк из Киото! И ты залила его своей пакостью! Хана опустила взгляд. На нежно-голубом полотне, которое она держала секунду назад, расплывалось уродливое багровое пятно. Оно было почти чёрным в полумраке лавки. Её кровь. Снова. Она даже не заметила, когда та начала капать из носа. — Я вычту это из твоего жалования, — Сато брезгливо вырвал такнь из её рук. — Хотя знаешь что? Убирайся. Ты уже неделю ходишь, как покойница, распугиваешь мне приличных людей. Мне в лавке не нужны проклятые. Пошла вон! Хана медленно выпрямилась, чувствуя, как в горле вязнет соленый привкус. Она не стала вытирать кровь, позволяя багровой дорожке свободно стекать по подбородку — прямо на чистый пол, который Сато так фанатично берег. Она посмотрела на него в упор, и её взгляд, тяжёлый и мутный, заставил торговца осечься на полуслове. — Вычтешь из жалования? — она коротко, по-змеиному усмехнулась, обнажая окровавленные зубы. — Оставь эти гроши себе, Сато-сан. Купи на них побольше благовоний, может, они перебьют запах твоего жадного пота. Она сделала шаг вперёд, наслаждаясь тем, как этот крупный мужчина невольно вжался в свои рулоны шелка. — Ты называешь меня проклятой? — её голос упал до ледяного шёпота. — Что ж, берегись. Говорят, те, кто подыхает вот так, приходят по ночам к тем, кто им задолжал. Я ведь могу заглянуть к тебе через месяц-другой... проверить, как идут дела в лавке. Сато побледнел, его пухлые губы задрожали от суеверного ужаса. Хана видела, как по его лбу покатилась крупная капля пота, и это доставило ей почти физическое удовольствие. Она развернулась, не дождавшись ответила, и вышла под проливной дождь, оставив за собой кровавые отпечатки босых ног на чистом дереве. Она не помнит, как дошла до ближайшей скамьи, но её снова мутило, а на глазах мешала пелена. Хана подняла голову к небу. Холодный дождь криво смывал кровь с её лица, заставляя несколько прядей волос прилипнуть к лицу. Время, словно замедлилось, а звенящий шум в голове усилился. Нужно отдышаться. Просто отдышаться. Ей казалось, что просидела она так несколько часов, хотя на деле не больше получаса. Дождик уже закончился. Домой возвращаться не хотелось, но нужно. Только вот кому нужно? Она решила пойти через рынок. Голова всё так же продолжала кружиться, а звуки города доносились как сквозь слой ваты. Она купила немного риса и дешевой рыбы — не для себя, для матери, которая, протрезвев к вечеру, наверняка начнёт скулить о голоде. Когда Хана подошла к порогу своего дома, она почувствовала, как предел достигнут. Ноги подкосились, и она едва успела ухватиться за дверной косяк. Перед глазами поплыли черные мушки. Сделав пару глубоких вдохов, она подняла голову и сквозь зубы зашла внутрь дома. Мать сидела у очага, растрёпанная и злая. — Где тебя чёрти носили? Я жрать хочу! — заныла она, переводе взгляд на дочь. — И чего ты такая кислая? Опять со своими минами... Хана молча швырнула свёрток с рыбой на стол, стоящий рядом с ней. — На. Только заткнись. Она не стала слушать поток ответной брани. Закрывшись в каморке, Хана просто рухнула на пол. Сил дойти до футона не было. Ей казалось, что она совершенно одна в этом мире, и эта мысль приносила странное облегчение. Никто не увидит её конца. Никто не пустит слезу. С такими мыслями её вырубило, но не надолго. Разбудил её громкий хлопок входной двери, а после до её слуха донеслись громкие шаги и на пороге появилась мать, разъярённого глядя на Хану. — Мерзавка... — прохрипела она, кривя рот. — Ты понимаешь, что ты наделала, дрянь? Сато прислал посыльного, сказал, ты испортила товар и тебя вышвырнули. На что я буду покупать лекарство?! А еду?! «Лекарство». Хана знала, что этим словом мать называет самую дешевую и едкую. сивуху, от которой по утрам из дома не выветривается запах рвоты. — Лекарство? — Хана медленно встала с пола комнаты и неспеша направилась к матери. — Тебе мало того, что ты уже пропила всё, включая отцовские инструменты? — Не смей мне дерзить! — мать гневно всплеснула руками, но ноги подвели её, и она пошатнулась, схватившись за стену, как за опору. — Я тебя кормила, я тебя вырастила! Ты обязана мне до самой смерти! — Обязана? — голос Ханы звучал пугающе тихо, как шелест сухой травы. Она остановилась прямо перед матерью: — Ты права. Я обязана тебе тем, что в этом доме никогда не пахло едой, только твоим перегаром. Я обязана тебе каждым синяком, который ты оставила на мне, когда была злой из-за похмелья. Но знаешь что, «матушка»? Она наклонилась к самому лицу женщины, так близко, что почувствовала тошнотворную сладость гнилого алкоголя. — Радуйся. Тебе не придётся долго ждать. Скоро я сдохну. Твоя драгоценная дочь гниёт изнутри, — Хана коротко и ядовито усмехнулась прямо в расширенные от испуга зрачки матери. — Но я не дам тебе ни монеты. Я скорее скормлю эти деньги бродячим псам, чем позволю тебе залить в глотку ещё хоть каплю, пока я ещё дышу. Мать замахнулась, пытаясь ударить её по лицу, но Хана перехватила руку. Пальцы девушки, тонкие и бледные, сжались на запястье женщины с неожиданной силой. — Не трогай меня. Больше никогда. Хана оттолкнула руку матери и вышла прочь, задев ту плечом. В спину ей летели проклятия, звон разбитой посуды и визгливые крики о неблагодарности. Но она уже не слышала. Снаружи деревня содрогалась от грозы. Молнии вспаривались чёрное небо, на мгновение превращая город в призрачное кладбище. Хана шла, не чувствуя холода, хотя домашнее кимоно из хлопковой ткани давно прилипло к телу. Дорога к реке казалось бесконечной, вымощенной не камнем, а застывшим страданием. Деревня корчилась в судорогах грозы. Небо, тяжёлое и низкое, словно провисшее под весом собственной черноты, то и дело раскалывалось ослепительно-белыми шрамами молний. Гром гремел не сверху — он рождался где-то в самих костях Ханы, вибрируя в такт ноющей боли под ребрами. Она дошла до моста через Сумиду. Здесь ветер озверел. Он швырял пригоршни ледяной воды прямо в лицо, забивая дыхание, вырывая из легких остатки тепла. Хана вцепилась в мокрые перила. Дерево под пальцами казалось склизким, как плоть утопленника. Внизу река превратилась в бурлящее месиво. Черная, маслянистая вода перекатывалась тяжелыми валами, разбиваясь о сваи моста с глухим, костлявым стуком. Хана смотрела вниз, и ей казалось, что эта бездна — единственное честное место во всё городе. Река не предлагала жалости и не читала нотаций. Она просто ждала. Она снова закашлялась. Вспышка молнии на мгновение осветила её ладонь, прижатую ко рту: на фоне мертвенно-бледной кожи кровь казалась чернилами. Она была густой, почти черной, и пахла так остро и металлически, что этот запах перебивал даже запах озона и мокрой пыли. Хана слизнула теплую влагу с губ. «Ну давай же», — подумала она, чувствуя, как сознание начинает крошиться по краям, точно старая бумага. — «Просто один шаг. Река вымоет эту дрянь из моих жил. Стану чистой. Стану холодной». Мир вокруг начал терять четкость. Звуки дождя превратились в невнятный гул, а огни далеких фонарей расплылись в кровавые пятна. Хана почувствовала, что её больше не держит ни ярость, ни ненависть к матери, ни страх. Она была пустой оболочкой, которую ветер вот-вот смахнет в поток, как сухой лист. И именно в этот момент, когда тишина внутри неё стала абсолютной, реальность вдруг изменилась. Воздух вокруг Ханы стал плотным. Ветер всё ещё выл, но она перестала его чувствовать. На перила, прямо рядом с её побелевшими пальцами, опустилось нечто. Она медленно, с трудом повернула голову. Молния, ударившая где-то совсем рядом, вырвала из темноты силуэт. На фоне блеснувшегося неба монстр казался вырезанным из камня изваянием. Розовые волосы, прибитые к лицу ливнем, золотые глаза, светящиеся изнутри нечеловеческим голодом, и татуировки — синие ленты, обвивающие его тело, словно путы. Он не моргал. Он смотрел на неё с такой интенсивностью, будто видел не девушку, а само переплетение её разрушенных сосудов. Он подошёл ближе, и Хану обдало не жаром, а невыносимым, липким холодом, который бывает только в погребальных ямах. От него не веяло жизнью — от него исходило ледяное дыхание склепа, заставившее её обмороженную кожу покрыться болезненными мурашками. Неужто сама смерть так рано за ней пришла? Вместе с этим холодом пришёл запах. Тяжёлый, сладковатый аромат гнили, едва прикрытый запахом дождя. Это был запах старой, застоявшейся смерти, которая не уходит, а лишь меняет форму. Хана почувствовала, как к горлу подступила тошнота: её собственная «гнила» кровь словно узнала своего хозяина, откликаясь на это чудовищное присутствие. — Значит, это и есть твой финал? — голос Аказы был тихим, но он прорезал грохот воды и грома, как острое лезвие. — Ты звала смерть так громко, что даже я услышал её. Хана криво улыбнулась, сплевывая на мокрые доски вязкий сгусток багрянца. Струйка крови сорвалась с её подбородка и исчезла в бездне под мостом. — А ты...ты всё-таки пришёл на запах, стервятник, — прохрипела она, чувствуя, как реальность окончательно выскальзывает из рук. Глядя в его золотые глаза, она видела в них не спасение, а ещё более глубокую могилу, чем там, что ждала её в реке. — Опоздал, демон. Трупный ряд уже занят. Аказа прищурился. его пальцы, белые и неподвижные, как у статуи, коснулись её шеи. Кожа была ледяной — мертвее, чем дождевая вода, мертвее, чем сама Хана в этот миг. От этого прикосновения по её телу пробежал ток первобытного ужаса, который она тут же подавила привычным ядом. — Ты пахнешь так же, как я, девчонка, — прошептал он, и в его голосе послышалось странное, жуткое удовольствие. — Смертью. Но твоя смерть — трусливая. А моя — всегда снаружи. Хана хотела что-то ответить, но темнота наконец накрыла её с головой.