Хлеба и зрелищ

—Понимаешь, время сейчас непростое. Народ требует хлеба и зрелищ! Заметь, как я сказал зрелищ, а не аудиоспектаклей. — Шутит Винсент и закрывает глаза, делая глоток. Один он незаметно приоткрывает, мельком глядит на лицо напротив. А там—никакой реакции. Ни обиды, ни злости, ничего. Винсент коротко выдыхает в стакан и разбавленный виски внутри пузырится. — Я всего лишь даю людям то, чего они хотят. По доброте душевной, не более! Тут-то Аластор и смеётся, саркастично прикладывая руку к груди: —Доброте, не то слово, дружище! Небось в раю тебя ждут-не дождутся. Тебя и только тебя. Винсент подыгрывает, но сам прекрасно знает, что никакого рая ему не светит. И ада тоже. Он, конечно, совсем не праведник, но и судить-то по большому счёту некому. Естественно, он никогда не расскажет о таких своих догадках зрителям. Им-то в Бога верить жизненно необходимо. Хоть в какого. Со временем Винсент обязательно подскажет правильного, но не сейчас. Ещё не время. Как только станет понятно, в каком направлении дует ветер у берегов Китая, а точнее, как только он подует в сторону американской победы, тогда-то и можно будет ввести в эфир пару новых программ. И обязательно в них засветиться. Надарить осиротевшим соплякам игрушек, покалеченным бойцам—протезов, а их мамочкам… кулинарных книг? Не важно, Винсент разберется. Главное, чтобы в его благотворительных приключениях его обязательно сопровождали пара операторов и хороший свет. Со временем публика сама поймет, на кого можно рассчитывать в трудную минуту. И по накатанной. Винсент очень хочет поделиться этим планом с Аластором. Но вместо этого делает очередной глоток. Не потому, что Аластор не поймет. Из всех людей он-то и поймет. Не потому, что украдёт его гениальную стратегию—нахрен она ему не сдалась. Он, судя по всему, и в своей прокуренной радиостанции метр на метр чувствует себя прекрасно. А потому, что он обязательно спросит, с какой стати вдруг Винсенту ни с того ни с сего приспичило остаться в истории. И потому, что ответ и так ему будет известен. А потом ещё и посмеется. Он так часто делает. Поэтому Винсент, прикусывая развязывающийся язык, просто смотрит. Смотрит, как Аластор медленно водит тонким пальцем по гранёному стакану. Как подкладывает руку под лицо, кидая бармену монетку. И как на этом лице наконец вырисовываются едва заметные морщины. Винсент долго ждал этих морщин. Он-то, за всё время работы в индустрии, успел и поседеть, и приобрести заметный багаж под глазами. А Аластор, падла, будто совсем не менялся. Только сейчас, спустя почти два десятка лет, в его кудрях прорезались редкие белые пряди. На них Винсент тоже смотрит. А потом он краем глаза засекает сраную Мимзи. Господи, как же он ненавидит Мимзи. По-хорошему она должна была скончаться ещё лет шесть назад. Сдохнуть, как псина, в какой-нибудь подворотне, накачанная амфетаминами и чем-нибудь еще. Безвкусным и старомодным. Но она каким-то образом всё еще держится на ногах. Более того, держится бодро. Настолько бодро, что, как только она примечает их в углу бара, она тут же тащит Аластора на подобие танцпола и берет за талию. А она, кстати, не замужем. И Аластора это совершенно не смущает: он её всячески вертит (С поразительной для человека его телосложения ловкостью. Мимзи весит как две или три нормальные женщины.), поднимает и отстукивает каблуками ей в такт. Винсент кое-как вылезает из-за стола и пытается втиснуться между них, но музыка совершенно не складывается и танец выходит каким-то нелепым, скомканным. Хотя обычно у него проблем с этим нет. Коллега однажды пригласил его на свое музыкальное шоу и Винсент ушёл оттуда с несколькими букетами в руках. А сейчас он уходит с одним только пальто. И на улице скользко и холодно. А дома еще холоднее. Зато в мелькающих вспышках студийных камер вполне себе спокойно. Винсент совсем не смотрит на суфлер и посылает первого попавшегося под руку стажера за кофе. Свет, камера, мотор. Хороших новостей немного. Приходится натягивать на себя уныние и копаться в памяти в поисках синонимов слову “Соболезнование”. Зато потом—развлекательная программа. Там Винсент тоже, конечно, мелькает. Он вообще много где мелькает и совершенно не понимает коллег, предпочитающих оставаться в тени. Шоу-бизнес вынуждает тебя быть как предпринимателем, так и актёром. Так почему бы не инвестировать в оба этих амплуа? Непонятно. Винсент сидит напротив пустоголового шоумена и корчит интерес к его второсортным историям. Через пару минут он прокрутит огромное разукрашенное колесо позади них двоих и, с легкой руки человека за кулисами, выиграет сто тысяч долларов. А потом встанет и, бросив что-то вроде “Боже, в такие времена деньги нужны совершенно не мне.” протянет чек старушке из зала. Он специально нанял ту, что выглядит понесчастней. Увидь это Аластор, он наверняка раскусил бы афёру. Возможно, даже подтрунил бы над Винсентом в своём дурацком вечернем шоу. И Винсент бы сидел у радиоприёмника, который должен был выкинуть ещё лет пять назад, и поправлял скрипучие антенны, боясь упустить шутку. Но Аластор не смотрит, это точно. Он никогда этого не делает. Даже не из личной неприязни—он просто вообще к телевизору не прикасается. И для Винсента никаких исключений не делает. Зато когда Мимзи вдруг приспичило исполнить серенаду в прямом эфире и Винсенту пришлось, стиснув зубы, уговаривать продюсеров освободить её завываниям пару минут, Аластор смотрел. И даже дал потом подробный отзыв. И не подметил ни одной пропущенной ноты. Джентльмен херов. Винсент крутит рулетку, стрелка останавливается на джекпоте и отовсюду раздаётся праздничный звон. Зал пускается в аплодисменты и Винсент, глядя на комично огромный чек в руках у молоденькой ассистентки, не выдерживает: —Ну ничего себе! Видимо, удача сегодня на моей стороне! Поверить не могу, — Подходит он к огромной пёстрой рулетке, — Выигрышное поле такое крохотное. Ах, были бы все девушки настолько тонкими! В последнее время всё больше дам начинают напоминать, скорее, целое колесо. Публика хохочет и рукоплещет. Несколько человек из зала сидят молча, но это ничего. Не страшно. С репутационными потерями Винсент разберется потом. Сейчас же он стоит на вымокшей улице и, скрипя сердцем, жертвует Аластору последнюю сигарету. Тот обхватывает её губами и Винсент отводит взгляд. Возвращает только чтобы посмотреть, как отражается спичечное пламя в карих глазах. —Очень предусмотрительно с твоей стороны забыть как про зонт, так и про пополнение портсигара. — Выпускает Аластор тонкую струйку дыма. Всегда пожалуйста, ублюдок. — Впредь будь начеку. Маразм, как погляжу, наступает на пятки. В переулке за ними начинается потасовка. Пьянчуги кричат что-то неразборчивое. Про коммунистов, кажется. Винсент закатывает глаза: —Сам-то давно проверялся? —Спасибо за беспокойство, — Посмеивается Аластор и прикрывает сигарету рукой. — Но пока что память меня не подводила. Например, я не припомню такого сомнительного рода юмора, как сегодня, в сценариях твоих цветастых передач. Ой-ёй. Винсент наступает в проглядывающуюся на асфальте лужу. Крики откуда-то сзади становятся громче и, похоже, в ход идут кулаки. Аластор поджимает плечи—едва заметно, но за столько лет Винсент научился распознавать что-то, кроме улыбки на его роже. —А я что-то не могу вспомнить момент, когда ты вдруг начал смотреть мои цветастые передачи. Аластор приподнимает бровь и тычет Винсенту в лоб пальцем, заставляя сморщиться. Больно. —Говорю же, маразм близок! — Он разворачивается и растворяется в противоположном конце улицы. Винсенту на нос приземляется огромная капля. Кап-кап. Весь следующий вечер он вертит антеннки на радиоприёмнике и делает тише, когда Аластор прерывает свою бессмысленную болтовню о яблочных пирогах своей матери и включает вонючий джаз. “And all that jazz” — распевает едва одетая брюнетка в свете софитов. Костюм у нее переливается так, что Винсент, даже несмотря на толстенное стекло между студиями, вынужден прикрывать глаза. Юбка—настолько короткая, насколько позволяет цензура, резвится то влево, то вправо. Сотни работяг по ту сторону экрана сейчас наверняка, то и дело поглядывая на хлопочущую на кухне жену, пускают слюни. Винсент уверен в этом, потому что в организации кастинга участвовал самолично. И потому, что его дородный соведущий тихонько тычет его в бок и приговаривает: —Хороша же штучка, а? —А то. — Отвечает Винсент и смотрит на дергающуюся юбчонку, пытаясь высмотреть в её прорехах хоть что-то хорошее или, хотя бы, интересное. Тщетно. Конечно тщетно, он же женат на работе. И влечение, видимо, испытывает отныне только к работе. И в сексуальном плане только работу и рассматривает. Нет, сука, что за бред. Ночь он проводит за приятным диалогом с молодой, дорогостоящей девчонкой. Только в процессе этого диалога, в самый неудачный момент, он обнаруживает, что волосы у нее далеко не блондинистые, как он думал, а кудрявые, темные и с редкой сединой. И хуже этого ничего быть не может. Винсент даёт интервью какому-то трухлявому гаду и ненароком выдает незамысловатую шутку: —Мне довелось как-то с ним пересечься и, честно, мужчиной его можно назвать с трудом. На лице у человека написано, что к женщинам пристрастий он не имеет. Руку я, конечно, ему не пожал—боюсь, во всей Америке не найдётся достаточно мыла, чтобы отмыться! — Плетёт он про едва знакомого ведущего кулинарного шоу с другого канала. — Боюсь представить, какие у них нормы санитарии. С судебными исками он разберется потом. А сейчас он вслушивается в хохот и аплодисменты в надежде, что перекрикнут заевший в голове старомодный мотив. —И, честно, в такие времена, мужчина, который печёт пирожки, мне откровенно непонятен. Мне вот всегда казалось, что военная форма смотрится куда солиднее розового фартука. Поправьте, конечно, если я неправ. — Раскидывает он руки, почесывая затылок. И публика в восторге. А Аластор заходит на чай. В руках у него пакет, внутри которого—пышущая горка пирогов с мясом (Винсент догадывается каким, но за двадцать лет их знакомства он перестал морщить нос). Очень, блин, острых пирогов с мясом. —Сам состряпал? — Уточняет Винсент, вливая в себя третий стакан молока. —А как же! Неужто не узнаешь фирменный набор специй? —Как его не узнать-то? — Вытирает он проступившую слезу. Постепенно молоко сменяется на чай, а чай—на первосортный бренди. Напиток оказывается куда крепче, чем Винсент думал. Иначе он не может объяснить, зачем он, провожая Аластора в путь-дорогу, бросает гордое: —Я, кстати, на повышение иду! Ну, в плане это… На меня еще пару шоу навесили. Сам знаешь. Аластор отмахивается от дождевых капель, хлопает глазами и поправляет очки с излишней для пьяного человека аккуратностью: —Это… интересные новости. Не боишься, что зрителям приестся твоё нелепое лицо? Кажется, маразм действительно близится. Винсент совсем забыл про их негласное правило, согласно которому успехи Аластора—это отличная тема для будничных обсуждений, а вот успехи Винсента—уже моветон. Да, нечестно, но делать нечего. Так уж сложилось. Только вот бренди не перестает бить в голову и всё перемешивается к чертям собачьим. Все вышеперечисленные успехи сливаются в один и Винсент, облокотившись на дверь, зачем-то выдает это: —Моё может и надоест. А как насчёт твоего? Нам не хватает новых лиц, а ты, со своей-то репутацией, просто стрельнешь! — Он почему-то вскидывает ладони, забросив попытки казаться спокойным. — Серьезно, Ал! Ты только представь: ты—и на телике. Вся твоя аудитория к нам полезет. Представь, какие там деньжища закрутятся. Аластор слушает молча, уткнувшись руками в карманы своего старушечьего пальто. Винсент очень старается выцепить какую-то реакцию на улыбающемся лице, но тут подводит концентрация, а потому он продолжает:: —Конечно, формат придется чуть-чуть сменить, но это ничего… Доработаем… Ай, слушай, забудь. Есть идея посолиднее: наше с тобой шоу! Совместное! — Он закрывает глаза, то ли чтобы картинка в голове стала почётче, то ли чтобы не видеть суровой реальности, в которой ответа всё никак нет — Я как сейчас вижу: мы с тобой в моей студии, господи, Аластор! Это будет фурор, ты только представь! Аластор молчит и с полей его шляпы на крыльцо летят одна за другой редкие капли. Винсент не видит их, но прекрасно слышит. Кап-кап. А потом слышит смех. Знакомый, заливистый и с хрипотцой. Винсенту приелся одинаковый бездушный смех массовки, хохочущей по команде над любой его шуткой. Ему приелся наигранный смех гадких посетителей светских мероприятий—тот, которым ему самому приходилось смеяться время от времени. А этот, за столько-то лет, не приелся. Иногда он, конечно, звучал не в лучшее время. Например, когда Винсент однажды грохнулся в канализационный люк посреди их прогулки. Или когда перепугался, впервые увидев Аластора с ног до головы облитого чьей-то кровью (уже не важно, чьей). Но никогда еще у Винсента от этого смеха не подкашивались ноги. Хуже всего было, наверное, то, что хохот этот никак не поменялся. Аластор смеялся также, как смеялся бы, расскажи Винсент какой-нибудь анекдот. Или споткнись он на ровном месте. Никакого нового злорадства, тот же слегка гнусавый тон и то же недолгое мычание перед первой обрывистой фразой: —Боже, ты действительно серьезен! Ушам не верю! И, как обычно, вторая волна. —Что? Что смешного? — Подкашиваются у Винсента ноги. —Ничего, просто… — Аластор снимает шляпу и стряхивает с нее мокрый слой, быстро, не давая кудрям промокнуть. — Считаешь, я впишусь в твою обитель вранья? —Нет же, нет! В плане, да, впишешься, но всё будет не так, как обычно, я… И Аластор хватается за живот, как он делает, когда анекдот оказывается особенно колким. —Я сейчас просто лопну! Ты бы ещё сказал, что я стану отличным дополнением, ты себя хоть слышишь? Это глупо—бежать из собственного дома—а потому Винсент просто захлопывает дверь и наваливается лицом на замыленный глазок. И видит там, что Аластор не перестает смеяться. А потом, вместо того чтобы постучаться, извиниться, и принять предложение, берет и уходит. И не возвращается. Хоть Винсент и стоит у двери ещё очень долго. Потом они почти не пересекаются. Так бывает, когда работаешь днями напролёт—на всяких высокомерных придурков не остаётся времени. На то, чтобы думать о них—да. На то, чтобы крыть матами при любом удобном случае—вполне. Даже на насмешки над их идиотскими радио-шоу эфирное время находится, а вот на встречи—нет. Но в один день Винсент диктует на камеру последние новости. Там ничего примечательного— то Китай, то Тайвань, то бунты чёрных работяг, задолбавшихся гнуть спины за еду. И знакомое имя в некрологе. Женское. —Известная в широких кругах артистка под псевдонимом Мимзи найдена мёртвой на пересечении Пёрл и Брод-стрит. На теле несколько глубоких ножевых ранений. Полиция активно занимается расследованием, и в скором времени пройдут памятные мероприятия, за всей контактной информацией по поводу которых вы можете обратиться по нашей горячей линии. Приносим глубочайшие соболезнования семье и преданным фанатам погибшей. — Чеканит он и выходит попить воды. Путь до воды оказывается долгий. Потому что во всём мире воды не остается нигде, кроме как дома у Аластора. Винсент стучит трижды и открывают ему дольше обычного. Хотя, может, за прошедшее время он просто забыл, как это бывает. Аластор отпирает три-четыре замка, хотя обычно дверь у него заперта только на верхний. Вроде бы. Ну, может Винсент просто забыл. —А, это всего лишь ты. — Усмехается Аластор. Он не кажется особо расстроенным, но кажется очень пьяным. Настолько, что из дома, где обычно пахнет касторовым маслом и пылью, теперь доносится отчётливый запах перегара. Хотя, может Винсент просто забыл, как здесь должно пахнуть. — Пришёл брать интервью касательно последних новостей? — Обмякает он на дверной косяк в попытке театрально взбросить руку. —Нет, я… — Винсент поджимает сухие губы и приглаживает рукой по волосам. Черт, он кажется забыл в студии шляпу. — Ты в порядке? Аластор неуклюже зазывает его внутрь и за своей спиной Винсент слышит, кажется, сотню замочных щелчков. —Как видишь! — Подливает он вина в грязный стакан. Тут бы проветрить. — Лучше не бывает! Мне даже не надо выбирать костюм для завтрашних похорон! —Это еще почему? —А я не пойду! Меня там на месте схватят и окажусь я в местах не столь отдалённых. — Смеётся он, пачкая рубашку плещущимся алкоголем. —Чего? С какой стати? Аластор смотрит на него как на последнего идиота и Винсенту хочется его то ли ударить, то ли принести ему ведро. Аластор вообще много пил, это да. Но никогда не напивался. Всегда сидел прямо и Винсент поражался, как это у него получается. А сейчас он согнулся в три погибели, хоть и улыбался во весь рот. —А ты подумай. Только позавчера я плясал с ней в том погорелом клубе, как же его… — Он вертит ладонью и хватается за лицо, как будто это имеет значение. — А сегодня - Бац! - и её увозят ногами вперёд из какого-то переулка, вот дела! А я, если ты не заметил, очень, очень удобный подозреваемый! Винсент оглядывается по сторонам и комната, в которой он провёл бесчисленное множество часов, слушая один и тот же джаз и обсуждая одни и те же вещи, кажется ему совершенно незнакомой. —Да что ты такое говоришь, нет, Ал, наоборот будет странно если ты не явишься! Все же знают что вы, ну… — Слово вырывается как-то очень неохотно. — Дружили. Аластор падает на диван и хохочет и от смех этот куда менее страшный, чем Винсенту казалось в последнее время. Может, потому что в этот раз он чуть надрывистый. —Дружили, как же! Скажи ещё, что сам на меня не подумал! Нет, не подумал. Мысль о том, что Аластор в конце-концов взялся за ум и прикончил эту идиотку была, конечно, очень приятна, и на секунду Винсент предался этой фантазии. Как Аластор прибегает к нему на порог, приносит её остывшее сердце в перевязанной ленточкой коробочке, и извиняется. Вот только Аластор никогда не убивал женщин. Тем более белых. Тем более тех, с кем его видели. —Да я бы не в жизни! —Приятель, ты сам-то себе не ври! Я Мимзи и пальцем не тронул, и ты мне поверишь, что я её не тронул, но только ты и поверишь! А что все эти остолопы? Они-то схватятся, начнут копать, и раскопают уйму всяких интересностей! Ну, это ты и так знаешь… Ты только представь, какие пойдут заголовки, ох и ах! Он на секунду замолкает, будто заранее прислушивается к кричащим сенсациям. И Винсент тоже их слышит. “Черномазый радиоведущий оказывается серийным”... Он моргает. Нет, он не должен это додумывать. —Да успокойся, Боже, что ты придумал? — Берёт он полупустую бутылку и садится рядом. — Какие у них доказательства-то? Аластор медленно поворачивает голову и Винсент почему-то думает что не увидит на его лице никакой улыбки. Но она там: —С каких это пор таким как вы вдруг нужны доказательства? Улыбаться Аластор не перестаёт и когда всплывают забавные подробности его прошлого. Что странно — в убийствах он всегда был педантичен, а в заметании следов особенно дотошлив. Винсент убеждался в этом неоднократно, и пару раз даже на собственном опыте. Общественность плачет, вздыхает и кроет его проклятиями, кучка идиотов, а Аластор улыбается. Даже на смазанном фото из зала ожидания суда он такой же, как и всегда, ни одной новой морщинки. Улыбается он и принимая государственного адвоката, каков дурень! Винсент же звонил, предлагал нанять лучшего, готов был потратить все свои деньги на такую мелочь. Хотя, он и так тратил. Сложно представить, сколько экранного времени ушло на бессмысленные попытки отбелить Аластора или направить разинутые рты на какую-нибудь другую новость. Там, вон, и ядерная угроза, и ЦРУ сходит с ума, а пустоголовым мартышкам по ту сторону экрана интересно лишь одно. Винсент дал много взяток за молчание, а жадные гады с соседних каналов все равно не молчали. Врали, обсасывали подробности, клеветали Аластора как могли и говорили такие вещи, от которых Винсенту хотелось поджечь все местные студии к чертям собачьим, чтобы от них остался только прах. Он и сам поначалу пустил пару-тройку шуток по поводу сложившейся ситуации, да, было и такое. Но на тот момент еще не огласили приговор, и на тот момент все еще казалось какой-то глупостью. И только когда Винсент видит новые седые пряди в кудрях за толстым бронированным стеклом, всё становится каким-то очень реальным и очень неприятным: —Тебе не к лицу оранжевый. —Да, я знаю. — Саднит он в трубку, накручивая провод на палец. — Ты не первый, кто так считает. Они молчат секунду и с сырого потолка позади Аластора летят на покрытый плесенью кафель редкие капли. Кап-кап. —Я договорился, тебя будет представлять лучший мужик во всей Америке. Серьезно, у него все выходят, ты только дождись. И хватит глупостей, что ты вообще наговорил в том интервью? Нахрена ты себе могилу-то копаешь? — Бьет Винсент кулаком по стеклу и оно не трещит. —Не нужно. Вот так вот распорядилась судьба. А могила моя выкопана давным-давно, и ты сам прекрасно об этом знаешь. —Завались, сука, завали ебало. —А что? Переживаешь за меня? Ой, только не неси ерунды! —Аластор, твою налево! —За себя ты переживаешь, и не больше. Винсент прикрывает рукой трубку и оглядывается по сторонам. Там никого, помимо хмурого шкафа-охранника, которому явно всё равно. —Ал! —Не беспокойся, своё-то имя ты всегда выставишь в лучшем свете. А моё и пытаться не нужно, это же глупо! Понимаю, тебе не в новинку врать зрителям в лицо, но должен же быть предел! И он хохочет и Винсент бросает трубку. Потом он приносит ему в рукаве сигареты. Аластор улыбается, когда оглашают приговор. Глупо было ожидать чего-то другого. А публика ахает, охает и ликует. Апплодирует и смеётся. Ублюдки, бараны, безмозглые сволочи, для которых Аластор— это сенсация, для которых Аластор, жизнь которого так-то ценнее всех их вместе взятых, просто повод повздыхать и разнообразить свою бесполезную, тупую рутину. Вообще Винсента часто беспокоит эта ебучая улыбка. Ну, это же ненормально, когда человек строит из себя непонятно что, пока у него падают рейтинги, или мать умирает, или что там ещё произошло за эти двадцать с чем то лет. В общем, Винсент частенько представлял Аластора с совершенно нейтральным выражением лица. Иногда—с парой синяков его авторства. Иногда — с внезапно красными щеками, тоже его авторства, но это не важно, это мелочь. Но только не так. Только, блять не так. Конечно, трупы, через которые прошли тысячи вольт, не улыбаются. И их бутафорские лица, окруженные восковыми цветами, тоже. Вот только это же не просто труп. Это Аластор. И у Аластора на похоронах почему-то очень мало народу. Гораздо меньше, чем стоило ожидать. Трансляция его казни побила все рекорды, если можно так выразиться! Сколько шуму-то было! А тут, почему-то, тишина. Если бы Винсент убрал руки с лица, то можно было бы даже услышать скромное “кап-кап”. И все молчат. Молчит и радиоприёмник, на котором Винсент по-привычке поправляет антеннки. Короче, совместное шоу они так и не завели. Попытки отмыть репутацию серийного убийцы, конечно, сыграли с каналом злую шутку, но там вскоре и коммунисты с их угрозами подоспели, и в Иране что-то намечалось, так что вскоре всё вернулось на круги своя. Рулетки там, лотереи, вручение подарков всяким ничтожествам. У Винсента начали просить куда больше автографов, а это не может быть не приятно. Неприятным стал только звук аплодисментов, это да. Но, всё-таки, народ требует хлеба и зрелищ.