Семь минут в аду

Леша эту игру уже всей душой ненавидел и жалел, что вообще на это согласился. Жалел, что вообще согласился прийти на подобие вечеринки к Илюхе, который всю неделю отчаянно пытался вытащить его из дома. Хотя сначала было даже весело. Весело наблюдать за Андреем и Ильёй, которые в шкафу, кажется, план по захвату Польши разрабатывали, потому что первый вышел, таинственно потирая руки, а второй отмахнулся от шутливого вопроса Ермолаева, чем таким они занимались. Было весело наблюдать за этим самым Ермолаевым, которому повезло сидеть там с Ирочкой, которую Андрей отпустил с боем и рванул к шкафу, когда до семи минут оставалось ещё секунд десять. Было весело даже самому в этом шкафу сидеть, пытаясь уместить свои длинные ноги в свободное место, которое не занимали ноги Куертова. Сидеть и просто болтать о чем в голову взбредёт. Выдыхать в лицо Влада сладкий ягодный дым, смотря, как он морщится, и зная, что убежать не имеет возможности. Весело было, пока не пришлось снова лезть в шкаф. С тем, кого видеть сегодня вообще не хотелось. В целом не хотелось. Вообще. А ведь всего неделю назад он был бы запредельно рад такой случайности. Сейчас он ненавидит случай. Парадеев поднялся с пола, скрипя суставами, и кинул на Лёху быстрый взгляд. Махнул рукой, мол, пошли уже. Деревяшкин не хотел. Ни капельки. Но выбора ему не дали. Андрей, в котором, кажется, уже было шотов девять, если не больше, весело смеясь, подтолкнул его, чтобы не медлил. Дверь шкафа захлопнулась за ними. Лязгнул металлический замок и стало слишком тихо. Саша осторожно сел, прижимаясь спиной к стенке шкафа, вытягивая ноги. Лёша медленно опустился напротив, поджимая колени к себе и обхватывая их руками. Тишина давила. Было слишком неловко. Говорить им не о чем. Уже не о чем. Лёша рассматривал ткань джинс на коленях, будто ничего интересней на планете не существовало. Что делал Саша можно было только представлять, но, судя по шороху одежды – пытался устроиться удобнее. Сколько секунд так прошло не знал никто. И прошли бы, наверное, все семь минут, чему Лёша был бы несказанно рад, если бы Саша всё-таки, пересилив себя, не подал голос: — Лёш.. Давай поговорим? — Лёша дернулся как от удара током. Не лёгким, сильным таким разрядом, вольт на двести двадцать, не меньше. — Пожалуйста... — Шёпот звучал как мольба. В тишине шкафа ощущался почти как отчаянный крик. — О чем нам говорить? — Прозвучало чуть грубее, чем планировал. Да и ладно. В любом случае, продолжать диалог смысла не было никакого. И не хотелось, в общем-то. — Ты уже все сказал. Деревяшкин не поднимал головы. Продолжал пальцами вырисовывать невидимые узоры на штанах. Никогда не замечал, какая у них качественная джинса. Саша тихо выдохнул. Хотел было что-то сказать, но запнулся. Замолчал. Лёша рассчитывал, что на том и закончат, не начав, но Парадеев, зараза, настойчивый дохуя, решил, что надо дело до конца довести. А Деревяшкина, видимо, до нервного срыва. День, о котором вспоминать не хотелось вообще, все всплывал в голове. Являлся в кошмарах, мелькал перед глазами каждый раз, когда звучало в диалогах его имя.

***

Лёша в какой-то момент заебался молчать. Терпеть, делать вид, что все как раньше, потому что как раньше уже давно не было. Хотелось быть ближе, чем есть. Хотелось позволить себе наконец полноценно целовать Сашины губы, не переводя это в глупую шутку, хотелось обниматься больше и дольше, чем обнимаются обычные друзья. Деревяшкин ждать в целом не любил. Поэтому взял все в свои руки. Дорога до Сашиного дома не долгая, от школы минут пятнадцать от силы. Первые минуты три Лёша просто промолчал, слушая рассказы Парадеева, глупо улыбаясь, и собирая разбегающиеся мысли в кучу. — Саш. — Голос даже не дрогнул. Уже достижение Уже нормальный такой шаг. Остаётся только надеяться, что не в пропасть. — М? — Я люблю тебя. — Как приговор. Саша остановился. Лёша тоже. Они смотрели друг на друга. Саша – удивлённо, неверящим взглядом. Лёша – с какой-то немой мольбой и собачьей преданностью. — Шутишь? — С надеждой спросил Саша. Будто прося ответить "да", какими бы не были изначальные намерения. — Нет. — Пожалуйста... — Парадеев закусил губу. Отвёл взгляд, сверля теперь носки своих кроссовок. — Нет. Я люблю тебя, Сань. Не как друга, не как товарища Пиздец как сильно люблю. — Реакция пугала. Лёша уже раза три пожалел. — Лёш, нет. — Саша поднял голову глядя в темные глаза. Деревяшкин дернулся от резкости. Или от страха. Сам не понял. — Скажи, что пошутил. Как всегда. И все будет как раньше. Прошу тебя. Лёша проморгался. Потянулся, чтобы взять за руку. Парадеев отскочил как от огня. — Не трогай меня. — Голос звучал странно-холодным. Лёша почувствовал, как задрожали губы. Нет. Нет, нет, нет, нет... — Чего ты ждал, блять? Нахер сейчас это говорить? Тебе прям в кайф все портить? Думаешь, я щас к тебе в объятия упаду? Скажу, "молодец, Лёшенька"!? Не лезь ко мне. Это противно. — Саш... — Лёша больше не пытался дотронуться. Просто смотрел в глаза, почти не моргая. Из последних сил сдерживая слёзы. — Да что?! Я всё сказал. Это мерзко, Лёх. — Саша, кажется, впервые за последние пару лет назвал его этой формой имени. Не привычное "Лёша", не нежное "Лёня". Просто Лёха. Спасибо, хоть, не Алексей. — Что ты мне предлагаешь? Дальше дружить с тобой и знать, что ты меня не как друга любишь? Не подходи. И не пиши. Исчезни. Саша быстрым шагом, обходя оцепеневшего Лёшу, идёт домой. Деревяшкин стоит на месте. Глядя ему вслед. Парадеев не оборачивается. Только тогда, когда Лёша уже на него не смотрит.

***

— Лёнь, пожалуйста, посмотри на меня. — Передёрнуло. Не то от уменьшительно-ласкательной формы имени, от которой за последнюю неделю полностью отвык, не то от тона голоса, который раньше заставлял трепетать, а сейчас вдруг захотелось сбежать подальше, лишь бы никогда его больше не слышать. Лёша не посмотрел. А Саша всё равно продолжил — Прости меня... "Прости"? Просто "Прости"? За всё, что Деревяшкин чувствовал всю эту неделю, за все слезы, которые пролил, за каждую царапину от собственных ногтей на тонких запястьях, за каждый выдранный клок волос в порыве истерики, за все бессонные ночи, простое "Прости"? — Это всё? — Леша сжал кулаки. Стало почти противно. Не до конца ясно только, от Парадеева или от самого себя. — Нет, Лёш... — Саша сжал губы. Слова подбирать было пиздец как тяжело. Мысли не складывались в осознанные предложения, в голове хаос. Всю неделю хаос. — Я.. я не должен был говорить ничего из того, что сказал. И не хотел. Просто... Я испугался. С каждым словом лучше не становилось. Лёша наконец поднял голову, смотря в глаза. В темноте шкафа они выглядели ещё глубже. Красивее, блять. Деревяшкин отмахнулся от этой мысли, как от назойливой мухи. — Серьёзно? — Лёша не знал, как реагировать. В момент закружилась голова и затрещало в висках. — И как это понимать, блять? Саша говорил шёпотом. Лёша даже не пытался быть тихим. Его сейчас ничего не волновало, кроме человека напротив. Да и он не особо волновал пару минут назад. Но Алексей – синоним слову "непостоянство". — Да так и понимать! Я зассал. Когда ты сказал, что любишь меня... Я испугался, что ты шутишь. Что снова по-дружески. Просто прикалываешься. — Саша поджал губы. — Себя испугался. И своих чувств. Людей вокруг. Да всего подряд. Лёша внимал каждому слову и в какой-то момент показалось, что он слушает бред сумасшедшего в маниакальной фазе. Показалось, что смысл он потерял где-то на половине. — Я люблю тебя. Пиздец сильно. Но боюсь. И хуйни наговорил из-за этого. — Деревяшкин глядит на него мокрыми глазами. Сжимает губы в тонкую линию, лишь бы Саша не различил в темноте, как дрожит нижняя от подступающих слёз. — Тупое оправдание, знаю, но.. но это правда... Начинают дрожать руки, а голова трещит только сильнее, звон в ушах мешает думать, перекрывает последние слова. — Ты.. — Лёша запинается, замолкает ровно на секунду и продолжает, пока не остыли свежие чувства. — Ты прикалываешься? Саша прячет глаза за светлой челкой, отводя взгляд. Стыдно. Это заметно. — Ты меня с говном смешал, Саш. Я реально думал, что ты меня ненавидишь. Я никогда в жизни столько не ревел. У меня просто слез уже не осталось. Каждый день, сука. Я ж тебе писал, блять. Просил хотя бы друзьями остаться, потому что не хотел терять самое дорогое, что у меня есть, а ты... — Лёша уже не сдерживал слез, влага, скопившаяся в уголках глаз нашла выход и медленно скатывалась солёными каплями по красным щекам. — Ты меня игнорил блять. Всю неделю морозил. Даже не заблокировал блять! Я реально думал, что у меня шанс есть хоть что-то сохранить! А ты просто молчал! Парадеев рвано выдохнул. Лёша кожей почувствовал чужое горячее дыхание. На душе стало так гадко как не бывало никогда. Хуже, чем за всю эту неделю. Саша не смел прерывать чужой монолог. — Ты меня избегал, блять. В школе шарахался, как от прокаженного. Я думал всё! Габэлла! А ты.. ты блять просто испугался?! — в какой-то момент голос сорвался до жалкого хрипа. Горло засаднило. Как хорошо, что остальные в другой комнате и это вряд ли хоть кто-то услышит. — Я думал, так будет лучше. И мне, и тебе. — Саша подтягивает ноги к груди. Даёт больше места для чужих. Лёша не двигается, сидит так же, сжимая пальцы на коленях до белеющих костяшек. Саша будто в зеркало смотрит, и почти неосознанно делает так же. — С чего ты вообще взял, что имеешь право решать, что для меня лучше? Я ведь сам решил признаться. В трезвом уме и здравом рассудке, вроде как. — Он и сам теперь в правдивости этих слов не уверен. Саша отводит взгляд. Ощущение, что прошло уже минут сорок, на деле – не прошло и семи, раз они до сих пор сидят здесь. Или кто-то решил над ними зло пошутить и запереть здесь, чтобы подумали над своим поведением, часа на три. Лёша стирает влагу с щек, жмурится, сгоняя пелену. Стыдно за свои эмоции. Стыдно, что позволил кому-то увидеть это. Стыдно, что позволил именно ему. — Лёш... — Саша осторожно потянулся к чужому лицу. Хотел пальцами коснуться подбородка, провести по щеке, хоть как-то дотронуться, понять, что это не галлюцинация. Лёша дернулся, отскочил как ошпаренный. Саша сжал зубы. Блять. — Не надо. — Проводит рукавом по щеке снова, стирая так и не случившееся прикосновение. Ему не мерзко, вовсе нет. Он просто запутался. За эту неделю, кажется, только сильнее. Это все напоминает скорее семь минут в аду, нежели оригинальное название тупой игры. Для обоих. Деревяшкин ёрзает на месте, скомканные вещи под ним почему-то начинают приносить дискомфорт только сейчас. До этого дискомфортно было от другого, это мелкое неудобство не ощущалось так явно. Они по ощущениям молчат ещё минуты две. Лёша не понимает, почему время ещё не закончилось. Они будто сидят тут уже час. Или даже больше. Саша подбирает слова. Лёша просто ждёт, когда закончится время. Замкнутое пространство начинает давить. Деревяшкину от себя противно. — Я... Правда, прости... Я идиот. И ты имеешь полное право меня ненавидеть. — На выдохе, едва слышно прошептал Парадеев. Внутри что-то мерзко сжималось с каждым словом всё сильнее, каждое следующее давалось с ещё большим трудом, чем прошлое. В какой-то момент самому показалось, что это звучит как жалкая манипуляция. Будто на жалость давит. — А знаешь, что самое страшное..? Я не могу тебя ненавидеть. Я ведь реально тебя люблю. Даже после всего этого люблю. Только себя, блять, ненавижу за это. — Саша поднимает на него глаза. Хочется ещё раз двести извиниться. Хочется обнять, прижать к себе, спрятать от всего, что заставляло Лёшу страдать. Тяжело, наверное, пока главная причина – ты сам. Он осторожно приподнимается на коленях, подползая ближе, притягивает к себе, обнимает. Не ждёт ответных действий, знает, что в любом случае не дождётся. Ему и не нужно. — Лёнь, я мудак. — Шепчет куда-то в плечо. Чувствует, как Деревяшкин мотает головой в согласии. — Да. — Не думая вздыхает Лёша. Руки обессиленно болтаются внизу. Голова уже не трещит, в ушах звенит не так громко, но всё ещё не получается слышать все в полной мере. — Прости... — Крепче прижимает к себе. Поза неудобная, колени начинают болеть почти сразу, рука, которую втиснул между чужой спиной и стенкой шкафа затекает, но похуй. Сейчас – абсолютно похуй. На это ответа уже нет. Саша ждёт. Секунду, две десять. На двенадцатой ждать перестаёт и просто растворяется в объятиях, боясь, что эти могут стать последними. — Я давно простил. — В самое ухо шепчет Деревяшкин, опаляя горячим дыханием нежную кожу. Саша почти осязает дрожь в его голосе, чувствует его слезы и чуть отстраняется. Осторожно стирает соленые капли с его щек и отчаянно улыбается. Он вообще не уверен, что обижался. Было больно, было гадко, мерзко, противно. Жить не хотелось, да и не получалось особо. Получалось только существовать. Всю неделю. Но точно не обидно. Лёша ненавидит себя. Ненавидит кого угодно, только не Парадеева. Ненавидит себя, потому что не может долго злиться, ненавидит себя, потому что в груди всю эту неделю всё теплилась надежда, что всё ещё можно исправить. Ненавидит себя, потому что любит. — Я люблю тебя, Лёнь. — Осторожно целует в уголок губ, чуть ниже. Лёша цепляется руками за его спину, боясь, что всё прекратится прямо сейчас. Что это сон. Пьяный бред, хотя он даже не пил. Видение. Но все остаётся так же. Не рассыпается, оставаясь в ладонях пеплом, разлетающимся сквозь тонкие пальцы. Не исчезает. Парадеев здесь, рядом с ним, прижимает к себе, выцеловывает его лицо. И снова хочется плакать. Как маленький ребенок. Реветь навзрыд, не боясь, что кто-то услышит. Не глушить сдавленные всхлипы подушкой, не прятаться. — Я.. Идиллия прерывается быстро, как и наступила ровно две секунды назад, когда сухие губы коснулись тонкой кожи. Не давая передохнуть. Саша ненавидит время. За преградой, отделяющей их от реального мира слышатся тихие шаги. Деревяшкин быстро стирает слезы с лица, Саша чуть отстраняется, возвращаясь в прежнее положение. Дверцы шкафа распахиваются, Илья глядит на них сверху вниз. Лёша быстро вскакивает, едва не теряя равновесие, когда в глазах резко темнеет. Илья подхватывает под руку и хлопает по плечу. — Ощущение, что я тут часа три просидел. — Стонет Лёха, разминая суставы. Дрожь в голосе скрыть удается с большим трудом, красные глаза прятать от контакта с чужими тяжело. Шутить – защитная реакция на сильный стресс. Всегда помогало не выдать с потрохами поганое состояние. Саша поднимается следом, встречаясь с весёлым взглядом темных глаз Яцкевича. — Та ну. Всего-то минут двадцать. — Непринужденно жмёт плечами, выпуская локоть Лёши из своих рук и с улыбкой быстро шагает ко всем. — Чертила... — Смеётся Парадеев, глядя на Лёшу. Он только хлопает удивлённо красными глазками, пытаясь осознать, в чем подвох. Осознает. — Ещё скажи, что ты ему не благодарен. — Молчит секунды две, когда убеждается, что их сейчас никто не увидит, осторожно подходит ближе и целует в губы. Легко, целомудренно. Просто касание, но смысла в этом больше, чем в любом самом страстном и долгом поцелуе. — Я тебя тоже люблю. Мудак. — Деревяшкин пихает руки в карманы кофты и идёт ко всем остальным. Саша стоит ещё секунды две. Тупо улыбаясь в пустоту. Наверное, все наладится. Наверное, Саша когда-нибудь станет чуть смелее. Может, даже перестанет говорить хуйню не подумав. Но сейчас, кажется, всё хорошо. И Саша, все так же улыбаясь, почти вприпрыжку шагает к остальным.