Выбор

Час ночи. Время, когда стены комнаты сжимаются, а тишина становится настолько плотной, что её можно потрогать пальцами. Глеб лежал на спине, глядя в серую пустоту потолка. В его голове, как на бесконечном конвейере, проплывали образы. Золотистая корочка свежего круассана. Глянцевая поверхность шоколадного торта «Наполеон», где каждый слой крема — это грех против долголетия. Тягучая карамель, в которой застыли орехи. Он закрыл глаза, но стало только хуже. Интеллект — его проклятие — услужливо подсунул химические формулы. Стоило ему представить румяный бок пирожка, как мозг выводил на внутренний экран надпись: «Реакция Майяра. Конечные продукты гликирования. Сшивка белков. Старение сосудов». Ему было больно. Как будто он любил прекрасную женщину, но знал, что каждый её поцелуй — это капля яда, медленно разъедающая его изнутри. Он не мог поднять руку на свое тело. Он любил его слишком сильно, чтобы кормить его трансжирами и рафинированным маслом, которые превращают живые клетки в негибкий пластик. — Я же могу это съесть, — прошептал Глеб в пустоту. — Физически — могу. Прямо сейчас пойти на заправку и купить этот чертов шоколадный батончик. Но он знал, что не пойдет. Это было бы как ударить себя ножом в сердце. Видеть, как его собственная кровь становится густой и «сахарной», как его митохондрии задыхаются в акриламидном дыму... Это было невыносимо. Ему стало невыносимо жаль себя. Он лишил себя огромного пласта человеческой культуры. Тысячи поваров, сотни лет эволюции вкуса — всё это прошло мимо него, отсеченное бритвой рациональности. Он мог бы пытаться делать «полезные аналоги», вымачивать финики, крутить сырые орехи в блендере... Но на это не было сил. Лень, апатия и отсутствие мотивации сковали его. Зачем делать бледную копию, если оригинал — это взрыв эндорфинов, за который придется платить годами жизни? Одинокая слезинка, горячая и соленая, скатилась по виску и исчезла в подушке. Глебу просто хотелось расплакаться. От этой несправедливости мироздания, где всё вкусное — убивает, а всё полезное — требует усилий. Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди, обхватывая их руками. В позе эмбриона, защищая свой хрупкий, чистый от токсинов живот, он наконец начал проваливаться в сон. Мир изменился. Глеб стоял посреди залитой мягким светом террасы. Воздух пах не гарью мегаполиса, а ванилью и далеким морем. Перед ним стоял стол, заставленный тарелками, которые светились каким-то внутренним, добрым светом. Здесь всё было иначе. Технологии этого мира не знали сжигания и искажения молекул. Здесь вкус был эссенцией самой жизни. Он взял в руку полосатую хрустящую трубочку. Желто-коричневые зигзаги на её боку казались идеальным узором. Он откусил край — тончайшее тесто рассыпалось во рту мириадами искр, а внутри обнаружилась плотная, сухая шоколадно-ореховая начинка. Она не липла к зубам, она просто... дарила блаженство. Глеб сделал глоток терпкого, горячего чая и почувствовал, как его душа ликует. В этом сне не было страха. Он брал ложкой огромный кусок «Медовика», и каждый грамм этого десерта встраивался в его тело как строительный материал для вечной молодости. Мороженое не несло в себе льда и химии — оно было как застывшее облако восторга. Он ел «Наполеон», слой за слоем, и чувствовал, как его клетки поют. В этом мире наслаждение было синонимом здоровья. Он был счастлив. Впервые за долгие годы он не анализировал состав. Он просто жил. Во сне Глеб улыбался, пока в реальном мире его тело, чистое и голодное до радости, продолжало свой бережный, медленный сон в пустой комнате.