Приятно познакомиться, Форинто!

Знакомство.

Жизнь, известно, имеет свойство подсовывать то крендель, то камень, и госпожа Судьба никогда не отличалась милосердием к тем, кто ищет покоя. Вчерашний день принес Малене избавление — она оставила работу, показавшуюся ей не просто скучной, а какой-то смертельно звонкой пустотой. Сердце, этот слепой поводырь, толкнулось в ребра и велело:увольняйся. Проработала она там от силы месяца два. Впрочем, с ней это случалось всякий раз; Малене недавно минуло двадцать пять — тот возраст, когда душа еще мечется в поисках своего дела, ища выход из неприятной ситуации в лице нелюбимой работы. И теперь выход этот ей померещился в крохотном итальянском городке по имени Форинто. Жизнь иногда преподносит разные моменты. Вот и ей преподнесла, чтобы жизнь лёгкой не казалась. Неделю назад Малене пришло деловое предложение от подруги поехать вместе отдохнуть в Италию, и Малена не поверила, а после от радости подскочила с места и начала было бегать по квартире босиком, не боясь, что пол может провалиться. Долгих сборов не потребовалось: походная сумка, годами ждавшая своего часа в пыльном углу, была набита за полчаса. Малена отметила про себя прелести холостяцкой жизни — никто не спросит, куда и зачем, никто не удержит за рукав. От мысли этой она улыбнулась столь широко и беспричинно, что прохожий, вздумай он поглядеть в окно первого этажа, решил бы, что у девицы легкое помешательство. Она осмотрела свою небольшую квартиру: по углам затесалась пыль, она по форме могла отдаленно напоминать котенка, настолько она была большой. Некогда белые, потрескавшиеся стены, давно гудели от своей старости и частенько не давали Малене покоя в ночи, а деревянные полы то и дело могли вот-вот прогнуться под ней. Малена была хрупкой, так что бояться этого не стоило, но каждый раз, спускаясь с кровати на пол, она недоверчиво постепенно опускала пятку на него. Она пыталась соблюдать в этой небольшой квартирке порядок, вечно протирала пыль и мыла полы, отдирала старинный стол до блеска и полки с книгами, но все было тщетно. Беспощадное латиноамериканское солнце било в окна практически весь день и Малена могла наблюдать за тем, как пыль вновь собирается на тех местах, где она ласково, по-домашнему провела тряпкой. Ее кровать и телевизор — это единственные действительно хорошие вещи в её доме: весь её бюджет ушел на стоящий на низком столе телевизор и кровать с приятным матрасом. Большую часть времени именно там она и проводит. На деревянном столе стоит шкатулка, а внутри не крутящаяся балерина, издающая приятную мелодию, а небольшой засушливый островок зелени с крохотной женской фигуркой: в одной руке плетенная шляпка, а в другой — арбуз. На нижней части шкатулки бережно высечено: Viva la vida. Малена каждый раз смотрела на эту женщину и плакала. Горькие слезы душили её, она сбегала в ванную, чтобы успокоиться, убирала шкатулку в забытые Богом полки, но все равно возвращала на место. Ей нестерпимо хотелось сбежать на этот мох, под это несуществующее солнце — оттого она плакала. Хотелось надеть на себя платье и придерживать шляпку, чтобы та не улетела куда подальше. На полках её скромного шкафа лежала большая стопка книг: о любви, горькой, нежной и пламенной; о жизни, такой беспощадной и нечестной; об убийствах, сотворенных жестокими убийцами; и об Италии — стране, о которой она грезила все время: её Родина. Мать Малены латиноамериканка, женщина горячих кровей, с медной красивой кожей, которая блестит на свету, темными волосами, такими густыми, что объему её косы могли позавидовать многие женщины. Зеленые, почти изумрудные глаза Малена хорошо помнит ещё молодыми и дерзкими, они всегда выделялись своей яркостью и нежностью. Отец же итальянец, был под стать матери — горяч, но более грациозен, чем слегка диковатая сеньора. Малена помнит как отец в её детстве курил частенько трубку, неактуальную уже много лет. Она частенько спрашивала, когда возраст позволял понимать подобные вещи, отчего папа так много курит этот табак и отец, ярко жестикулируя руками, объяснял, что так успокаивается его южная натура. Малена негодовала: разве ж нельзя успокоить себя другими способами? К примеру, откопать огромную яму во дворе не хуже их золотистой собаки, которая восторженно лаяла всякий раз, когда они сбегали вдвоем во двор. Отец был красив той спокойной, внимательной красотой: его кожа была чуть светлее матери, но оставалась такой же медной, а голубые глаза проникновенно смотрели на всех, кто удосуживался его внимания. Его короткие темные волосы были деловито уложены в бок и частенько выбивались, падали ему на лоб. Малена всегда была в восторге от родителей, они были для нее эталоном отношений, до того нежны они были. Отец всегда придерживал матери двери, выходил с ней гулять, когда ей становилось скучно в их прекрасном доме и ласково называл: «принчипесса» по-итальянски. Мать в молодости покорила его своей открытостью, волей и любовью к свободе. А он в свою очередь покорил ее своими нелепыми попытками заполучить сердце всякими способами, шутками и манерами джентельмена. И всякий раз, когда они ссорились, мать вскипала и кричала так, что, казалось, сама Италия услышит её гнев, разбрасывала вещи и грозилась выбежать через окно, сбежать. Отец вскипал, тоже кричал и жестикулировал руками, но через полминуты сдавался и покорно соглашался со всеми недовольствами любимой женщины. Золотистый ретривер вторил им лаем, пытаясь перекричать хозяев. Их ссоры никогда не были чем-то серьезным и уже под вечер Малена видела, как их неугасимая любовь сверкала в глазах обоих, как она кормила его клубникой со своих рук и как крепко они обнимались, прежде чем мать накроет на стол. Малена вспоминала все это со счастливой улыбкой, и увы, обстоятельства взрослой жизни заставили оставить горячо любимых родителей, а они в свою очередь стали путешествовать по разным странам, пока возраст позволяет. К сожалению, они больше не молоды. Красота мамы с каждым годом увядала все сильнее, в ней больше не было свободолюбивого нрава и желания сбежать, она больше не кричала, не раскидывала вещи и не носила красивые юбки. Отец в свою очередь не изменился в характере, он все так же был сдержан и активен одновременно, шутил и ласково любил свою жену. У его глаз появились игривые морщины, а в волосах начала пробиваться седина. Жестикуляции стали не такими активными. Не увядала лишь их любовь друг к другу — на фотографиях, которые мать присылала Малене переодически, отец с той же любовью смотрел на нее, ровно как и двадцать лет назад. Она часто шутила, что если у отца когда-нибудь сядет зрение, мать он все равно будет видеть четко. Любимый ретривер Малены скончался, когда Малена становилась подростком. Он появился в их жизни, когда она только родилась, с большой любовью и преданностью к ребенку ложился рядом и кутал в свою теплую шерсть, вилял хвостом и по-дружески бил малышку по лицу, заставляя ту заливисто хохотать. Малене не нужны были друзья, ведь её самый первый и настоящий друг был Оливер — пес, для которого Малена была всей его жизнью. Родителей он, разумеется, тоже любил, но всякий раз, когда они собирались в уютный вечер за рассказами, предпочитал усаживаться рядом с Маленой. После его смерти Малена не смогла завести себе нового щенка или другое животное. Оливер был для нее не просто псом и эта боль не могла утихнуть до сих пор, а ведь прошло больше семи лет. На её бедном столе в рамке стояли две фотографии: одна — где она ещё маленькая стоит на фоне дома и прячет половину лица шляпкой, защищаясь от солнца. Вторая — с её любимым псом, где он счастливо прищуривает глазки и высовывает язык от радости видеть хозяйку. Малена унаследовала материнскую стать, тонкую талию, худые лодыжки и смоляную тяжесть волос, которые всегда собирала в небрежный хвост. От отца ей досталась живость в жестах и склонность к шуткам. Лишь одно качество явилось в ней ниоткуда — ветреная безответственность, мешавшая ей прочно врасти во взрослую, двадцатипятилетнюю жизнь. Малена боялась, что в родном городе матери её характер потеряется среди тысячи людей, которые живут от работы до дома, так что итальянский городишка был её спасением. Теперь она стояла на перроне, поправив полупрозрачную рубашку и опустив на глаза темные очки. Мир сквозь них приобретал благородную сепию, как на старых итальянских открытках. Она ждала подругу уже битых двадцать минут, ветер путал выбившиеся пряди волос. Единственное, что сейчас было в голове юной девицы — это мысли о предстоящей двухнедельной поездке домой. Наконец, среди бесконечного людского мельтешения, она заметила белесую макушку. Подруга, еще издали вытянув руку, махала ей с той отчаянной энергией, какая свойственна вечно опаздывающим. Они обнялись коротко, но крепко, и взошли в вагон. Им повезло — билет выпал на купе, и не пришлось тесниться с чужими локтями и чужими разговорами. Сумки полетели наверх, освободив место для коленей и долгой беседы. Внутри Малены все колотилось радостным набатом; она бесконечно переводила взгляд в окно и украдкой обратно на подругу, когда та начала было оправдывать свое опоздание. Руки мелко задрожали и в порыве скрыть это от юрких глаз подруги, она сомкнула их в замок, выдохнула и перевела внимательный взгляд на подругу. — … а таксист этот, чтоб ему пусто было, плелся как сонная муха! — она частила это, поправляя растрепанные волосы. — А потом, представляешь, пока я бежала, какой-то дедушка — нет, ты послушай! — вцепился в меня намертво и требовал, чтобы я непременно взяла у него газету. А я ему говорю: «Синьор, я на поезд спешу!», а он все свое… А когда мне удалось выбиться, ты себе представить не можешь, что произошло! Маленькая собачонка с соседнего двора, если ты помнишь, той полненькой сеньоры, сорвалась с поводка и за мной. Благо, ростом с крысу, но гавкает так, будто я могу что-то сделать ей. Я — несчастная леди, опаздывающая на поезд! Я через клумбу от нее, а она за мной… Еле оторвалась. Монстр, ей богу! Они расхохотались разом переливчато, а потом, словно сговорившись, одновременно повернули голову в окно. За окном расплылись оливковые деревья и зеленые поля. — Скучаешь по дому? — Невероятно. — Слава богу, твои любезные родители оставили нам дом и мы можем быть спокойны хоть насчет жилья. Я им руки целовала. Малена печально кивнула. Она не была дома с тех времен как переехала, а было это лет пять назад. Все ли осталось прежним в этом доме? Сохранился ли во дворе старый деревянный стол, под которым она в детстве пряталась от полуденного зноя? Так же ли буйно разрослась зелень вокруг каменной ограды? Высокие ли кипарисы все так же стерегут покой их сада? Белы ли строгие стены кухни и не покосилась ли тяжелая деревянная дверь, выходящая на улицу? Ей не терпелось ответить на все эти безмолвные вопросы, обшарить глазами каждый угол, каждую трещину в стене, моля про себя, чтобы родителям не вздумалось ничего менять. В дороге они провели около двух суток. В поезде время течет иначе, растягивается за бесконечными лентами полей. Все два дня пытались скрасить усталость рассказами обо всем, чем только интересовались обе, частенько перебивая друг друга в азартном желании высказаться. Без фотографий на маленький фотоаппарат не обошлось, они успели отфографировать каждый угол своего купе, каждое деревце за окном и каждую глупую гримасу друг друга. К концу пути обе чувствовали себя выжатыми, но счастливыми, как чувствуют себя дети после долгой игры. Диктор радостным голосом сообщила им о прибытии поезда и у обеих защемило сердце от радости. Они вылезли из поезда, размяли затекшие ноги и побрели искать такси. Им в макушки ударило яркое итальянское солнце, с той фамильярной, ослепляющей лаской, с какой встречают только блудных детей. По всему вокзалу был невозможный гул итальянских отцов, которые громко приветствовали своих детей с долгих поездок, обсуждали с ними, что они будут есть вечером и не мучили ли их отпрысков в других краях. Пару раз в них даже едва не врезались, но с яркой улыбкой извинялись и бежали дальше. Малене даже забылся дружеский, бесцеремонный дух её народа. Губы её сами собой расползались в ответной улыбке; она вечно отвлекалась на людей и разглядывала их слишком долго для приличного человека. Подруге приходилось её хватать за руку и вести к выходу из вокзала. Впрочем, это мало помогало; любознательная Малена останавливала и её. С богом они все же вышли с вокзала, подруга изловила каким-то чудом такси и они сели в него. Водитель, пожилой крепыш с лицом, напоминавшим печеное яблоко, улыбнулся им, поздоровался по-итальянски и, не заботясь о том, что в машину могли сесть туристки, затараторил, спрашивая дорогу. Акцент Малены выдал в ней «свою», и таксист расцвел окончательно. Всю дорогу, лавируя по узким улочкам, он успел выложить им историю всей своей жизни — от троюродного дяди-рыбака до ссоры с зятем из-за сломанного ставня. Его не страшила мысль об осторожности; улыбка Малены, открытая и доверчивая, видимо, расположила его так, что он мысленно усадил ее за свой семейный стол, наравне с сестрой или дочерью. Они остановились у каменной ограды, увитой плющом. Водитель высунулся в окно, поправил шляпу, крикнул что-то ободряющее — что-то о том, что дом этот добрый и стены его ждали, — и укатил, оставив за собой облачко пыли. Малена стояла перед калиткой, не решаясь толкнуть ее. Где-то за спиной, в глубине сада, должно быть, все так же стоял старый деревянный стол. Подруге пришлось это сделать за нее: она бормотала под нос об усталости и невыносимой жаре. Она спряталась с сумкой за дверью, но через секунду вскрикнула так, словно увидела преступника. Малена не успела насладиться сладостью возвращения в родное гнездышко и побежала в дом спасать подругу. Когда же вошла в полумрак, сама чуть не вскрикнула от удивления. Перед ними, ничуть не меньше удивленный гостями, стоял полуголый юноша, освещенный солнцем, словно оно само выставляло юношу напоказ. Только белая ткань на поясе спасала его от позора и лишнего внимания. Он застыл с ножом в руках, ничуть не меньше удивленный их самих. На обеих с ужасом глядели красивые светло-зеленые глаза, которые, несмотря на удивление, были опущены в уголках и выглядели так, словно парень не спал минимум всю жизнь или был чем-то болен. Тело его было подтянуто, не мускулисто, но и не полно, а цвет кожи говорил все сам за себя — солнце явно любило его. Белые кудри были разбросаны в разные стороны, а пухлые мальчишеские губы приоткрылись в удивлении. Нос короток и аккуратен, но с выраженной горбинкой. По всему лицу и телу были раскиданы родинки, а ноги были так долговязы, что обеим девушкам приходилось смотреть чуть вверх, чтобы не уткнуться взглядом в грудь. Подруга быстро отвернулась, чтобы красивый юноша не увидел её усталого вида и побежала за спину своей подруги. — Кто ты? — Маттео, — в противовес своему удивлению, он ответил спокойно. — А точнее, Маттео?— Малена в отличие от него старалась держать волнение и голос её подрагивал. Маттео подождал несколько секунд и невинно заулыбался. — Меня переодически просят прибраться в этом доме и следить за лазами во дворе. Не бесплатно, конечно. — Щеголять в таком виде по чужому дому тоже входит в твои обязанности?— Малена невольно опустила взгляд на грудь, но быстро вернулась к грустным глазам. — Конечно, нет, сеньора. Но позволите мне узнать, кому я рассказываю о себе? — Ты рассказываешь о себе одной из владельцев этого дома,— Малена скрестила руки на груди и с гордостью подняла подбородок. Маттео задумчиво протянул «М-м-м…» — и, что-то вспомнив, радостно раскинул руки, все ещё держа в руке нож. Он было пошел в объятия Малены, но та жестом остановила его и показала на нож с таким испугом, что Маттео виновато отпрянул. Он бережно положил его на стол, подошел, со всеми манерами поклонился, опуская воображаемую шляпу и прикоснулся губами костяшек Малены, глядя на нее с озорным интересом исподлобья. — Ваш отец рассказывал мне о своей невероятно красивой дочери, видимо, позабыл вас предупредить о моем приезде сегодня и не успел познакомить нас. Подруга осмелилась вылезти из-за спины Малены только в тот момент, когда была уверена, что не выглядит страшнее собачонки, которую повстречала сегодня утром. Маттео с той же грацией поцеловал руку второй сеньоры и та расплылась в девичьей улыбке. Малена не сомневалась, что та уже мысленно примеряла подвенечное платье. Она так делала с каждым, кто был чуть красивее всякого уличного бродяги. Малена не последовала примеру своей разговорчивой подруги, быстро потеряла интерес к незнакомцу и стала оглядывать комнату так, словно была здесь впервые. Она осмотрела каждый уголок и когда поняла, что практически все здесь стоит на месте, как и двадцать лет назад, отчего-то защемило сердце ещё больше. Какая-то тревога нагрянула её сердце. Она остановилась у массивного деревянного стола, который занимал практически большую часть кухни, прислонила на него кончики пальцев, слегка опираясь, и прикрыла глаза. Она вдохнула запах дома в полную грудь, насладилась каждыми нотками нагретого дерева, манящего бергамота, старых книг с библиотеки отца и ей показалось, что отдаленно к ней прокрался запах отцовского табака. Но к этим знакомым нотам примешивалось что-то новое, чужое, чего Малена не помнила: свежий, солёный, ни с чем не сравнимый запах моря. Или, может быть, не моря — а того, кто принёс его с собой в дом. Она открыла глаза и посмотрела на Маттео, непринужденно разговаривающего с её подругой. Внезапно какая-то злость окутала её на этого парня, какая-то ревность за то, что он потревожил покой этого дома, за то, что хозяйничал здесь, готовил, перебивая старый запах ароматом блюд и ей захотелось выгнать его. Запереть дверь, закрыть ставни и остаться одной — слушать, как стены шепчут ей о детстве, о родителях, о собаке, чьи шаги, казалось, всё ещё можно было услышать в коридоре. Она тряхнула головой, отгоняя наваждение. «Ты устала, — сказала она себе. — Ты просто устала. Утром всё будет иначе». Злость потихоньку стихла. Маттео почувствовал её взгляд и внезапно поднял на нее прищуренные глазки. Несмотря на его вежливость и очевидную воспитанность, глаза говорили о том, что парень не был так прост и у него явно есть характер. Его глаза вопрошали, молча разговаривали с Маленой, пока подруга без умолку спрашивала о жизни Маттео или рассказывала о своей. — Вы, должно быть, устали с дороги, сеньоры,— наперевес своей идеальной личности, которую он пытался состроить перед дамами, перебил подругу, утомившись её болтовней.— Ваши постели готовы, я все устроил для вас. От его слов почему-то внезапно появилась неуместная усталость и Малена почувствовала, как ей действительно хотелось бы прямо сейчас лечь на кровать и уснуть мертвым сном. Вопросы о Маттео всплывали также резко, как и исчезали, и она, как рыба, то открывала рот, то закрывала и опускала взгляд. Да, все же отдых не помешал бы. Она боялась, что заговори она, слова стали бы заплетаться и она больше бы опозорилась перед новым знакомым. Он без слов накормил девушек перед сном легкой закуской, в это время, пока они наслаждались жаренным хлебом с оливковым маслом и закусками, он оделся уже и выглядел гораздо более прилично в своей полосатой голубой рубашке и светлых джинсах. Он провел девушек до их комнат; Малену поместил в бывшую родительскую, а подругу в гостевую. Бережно уложил каждую и что-то шепча под нос, пропал в дверях. На утро Малена выскочила из комнаты крайне резко: спалось ей тревожно и тяжело, но страх за оставленные вещи брал верх и она, сломя голову, понеслась на первый этаж, где так беспечно оставила чемоданы. Напыщенная доброта знакомца пугала, а не располагала к себе. Паспорт, фотография Оливера, деньги — все лежало там, внизу, на виду у человека, которого она от силы несколько часов знает. Уже на первом этаже она замерла. В доме было тихо, солнечно, чисто. Тот, кого она боялась застать, либо ещё не приходил, либо уже ушёл: кухня сияла, стол был убран до блеска, и только маленькая тарелка с оливками в масле да стакан, прикрытый влажной тканью, говорили о том, что здесь кто-то был. Маттео — она уже знала его имя, но всё равно упрямо думала о нём «незнакомец» — явно успел похозяйничать и исчезнуть. Малена в судороге проверила все вещи, в голове был шторм и руки дрожали от утреннего адреналина, который её накатил слишком резко. Организм бунтовал её резкой активности и Малена точно была уверена, что как только она убедится в том, что с вещами все в порядке, сразу же замертво ляжет на кровать и ещё на полдня уснет крепким сном. На радость Малены, все вещи лежали также. Её страх — такой острый, почти животный — вдруг показался ей глупым. Она опустилась на пол, прижала ладони к лицу и выдохнула. Адреналин отпускал медленно, руки всё ещё дрожали. «Кажется, я схожу с ума,— подумала она.— Почему я шарахаюсь в собственном доме?» Она успокоилась и ушла в кровать. На этот раз сон сморил её быстро и без сновидений — глубокий, почти мёртвый сон. Разбудила её капля. Холодная, упавшая прямо на щёку. Малена поморщилась, не открывая глаз. Потом ещё одна — на висок. И ещё — на переносицу. Она села на кровати, ещё не совсем проснувшись. Капли продолжали падать: редкие, но меткие. Кто-то словно целился, а капли словно поддаваясь, с удовольствием вытанцовывали на щеках. Мозг не сразу понял внешнего вмешательства, но количество капель на щеке увеличилось и она в полусонной тревоге подошла к окну. Льняные шторы пришлось сложить в разные стороны и она, опираясь обеими руками и высовываясь почти всем телом оглянула сначала горизонт, вдали которого виднелся Форенто во всей красе и затем их скромный дворик. Маттео весело размахивал опрыскиватель в разные стороны, совсем не заботясь, что капля воды может попасть в девичью спальню. Белая рубашка его была расстёгнута на груди, льняные кудри растрепались, и весь он напоминал какого-то античного бога-недотёпу, случайно заскочившего в их скромный дворик. Малена какое-то время наблюдала за новым знакомым, он бесшумно бегал по двору с опрыскивателем и что-то свое шептал цветам и кустам во дворе. Разгадать, что же он говорил растениям, Малене так и не удалось. Малена не знала, смеяться ей или злиться на незнакомца. Вчерашняя ревность к дому все ещё тлела под ребрами, но в лучах итальянского солнца казалась блеклой. Дверь позади заскрипела и подруга окликнула её. Внутренности Малены подпрыгнули от неожиданности, хотя снаружи она выглядела крайне спокойно. — Доброе утро! Что за шум во дворе?— Подруга выглядела крайне бодро и звучала как-никак звонко. — Это наш новый приятель опрыскивает растения,— Малена увела бок в сторону и указала большим пальцем на окно позади.— Вдобавок к растениям, видимо, и меня решил. Она вдруг резко обернулась к окну и, высунувшись наружу, крикнула что было мочи: — Кончай возиться с растениями! Всех перебудишь! Маттео вздрогнул, обернулся — и расцвел радостной улыбкой, нисколько не виноватой. Он аккуратно, без спешки, сложил опрыскиватель у стены и лёгким шагом направился к дому. — Сеньора, вам вовсе необязательно напрягать свой чудесный голос, я уже иду! Малена проводила его косым взглядом и развернулась к подруге. Та смотрела на нее с какой-то слишком подозрительно глупой улыбкой и заговорщицким блеском в глазах. — Что?— спросила Малена. — Ничего,— улыбнулась она.— Ты просто так забавно кричала на него. Хочется заметить, что гостиная дома Малены, которая занимает почти что весь первый этаж с двух сторон уходила в улицу. Массивные деревянные двери тускло-зеленого цвета, облупившегося со всех сторон, практически всегда были открыти к улице и летний воздух проникал в дом, разнося насыщенный запах дома по разным углам. И тот, новый, чужой, морской. Обе девушки сидели за столом на кухне, когда Маттео беззаботно копошился на кухне, что-то творил над газовой плитой. Обе с недоумением переглядывались и пытались поговорить лишь взглядами. Однако этот одинаковый взгляд был у обеих проявлен по-разному. Подруга смотрела на нее с заговорщическим недоумением всякой любопытной птички, которая с удовольствием готова узнать новое, взгляд Малены же говорил: мне не нравится этот парень! Он мешает нашей девичьей идиллии и я хочу, чтобы он проваливал отсюда! Первой не выдержала подруга: — Маттео, вы вчера упоминали, что учитесь на архитектора…— она выдержала паузу, подперла подбородок рукой и покрутила белоснежную прядь на пальце,— но это все слишком… коротко. Так расскажите же нам, кто вы такой? Мы ведь теперь живём под одной крышей практически. Хотелось бы знать, с кем имеем дело. Маттео на мгновение замер у плиты. Потом выключил конфорку, вытер руки о полотенце и повернулся к ним. При дневном свете, в своей белой рубашке, он выглядел иначе, чем вчера: моложе, но и собраннее. Словно ночь стёрла с него ту полудикую, почти звериную настороженность, которая была при первой встрече. Он оперся спиной о край плиты, скрестил руки на груди. — Честно говоря, даже моя мать не до конца знает, с кем имеет дело. Он на секунду принял усердно задумчивое выражение лица, но сразу же расслабился и улыбнулся. — Полное имя — Маттео Росси. Двадцать два года. Родился здесь, во Форинто. Учусь в Пуарто, на архитектора, уже третий год. На лето возвращаюсь сюда: во-первых, море, во-вторых, мать требует, чтобы я не забывал, откуда родом, и помогал по дому, в-третьих — ваш отец платит мне за присмотр за этим домом, а деньги студенту, сами понимаете, лишними не бывают. — А что же с вашим отцом, Маттео? — Он утонул. Был моряком и восемь лет назад ему не посчастливилось попасть в шторм. Спустя три дня только эти обалдуи нашли его тело у скал за мысом. Тень пробежала по лицу Маттео — быстрая, как облако над морем в ветреный день. Он говорил это тише обычного, словно на мгновение погружался в воспоминания. Повисла короткая, неловкая пауза. Подруга, явно не ожидавшая такого поворота, приоткрыла рот, подыскивая слова. Но Маттео не дал ей времени на соболезнования — он резко встряхнул головой, отбрасывая чёлку с глаз, и улыбнулся той самой кривоватой, мальчишеской улыбкой: — Не вздумайте соболезновать мне, синьора. Я это вижу по вашим глазам. Я не сирота и уж точно не бедный родственник. Моя матушка здоровее всех на свете и смогла бы заменить мне целую армию отцов. Это она воспитала во мне настоящего мужчину и даже тяжелая отцовская рука не понадобилась. Она научила меня готовить, стирать и выглаживать вещи, относиться к природе и животным с любовью и радоваться любым моментам в жизни. Разве ж такой человек смог бы подставить вас, как думаете?— Маттео выдержал паузу, словно давал времени подумать обеим девушкам и продолжил: — Моя матушка печет лучшие булки во Форинто, если хотите их отведать, приходите к ней. Ее пекарня находится в самом центре Форинто и узнается практически сразу из-за голубых ставней и запаха выпечки. Не ошибетесь. Она специфичная дама, со своим характером, и когда вы скажете, что друзья мне, она сделает вам скидку на ваши любимые булочки. Или отдаст бесплатно. Или наоборот, завысит цену. Подруга рассмеялась, явно благодарная ему за то, что он так легко вывел неловкую беседу. — А вы сами? Почему решили поступить на архитектора?— она сделала максимально заинтересованное выражение лица и придвинулась к столу ближе. Теперь от её кокетства не было и места, только настоящий интерес. — Я всю жизнь был достаточно творческим мальчишкой и был уверен, что свяжу свою жизнь с творчеством. Поначалу думал быть актером… затем — гонщиком, далее — скульптором, но остановился на архитектуре. — Малена подняла на него заинтересованные глаза. И теперь уже обе девушки слушали собеседника внимательно. Как же ей это было знакомо: кочевание с места на место.— Я подумал, что раз в пять лет строил песочные замки очевидно лучше других ребят, значит, и в будущем сострою что-нибудь дельное, если постараюсь. — И как? Выходит? Маттео скривил губы и расширил глаза, прошипел сквозь зубы. Реакция говорила сама за себя. — Пока не очень. Но я учусь. Он хлопнул в ладоши и развернулся обратно к плите. — Все, синьоры, допрос окончен,— он произнес это тоном, не терпящим возражений.— Сейчас я подам вам вкусную яичницу с оливковым маслом и бодрящую лимонную водичку. И мы поговорим о чем-нибудь менее скучным, чем моя биография. Он почтенно протянул им тарелки с яичницей, сверху аккуратно украшенную черным перцем и базиликом и два стакана воды с лимоном. Малена посмотрела на эту аккуратную яичницу и невольно сравнила её со своей. Внезапно ее взял смех, но сдержанный, она боялась спугнуть нового знакомого. Прикрыла рот рукой и подняла взгляд на недоумевающего Маттео. — Простите, я вспомнила свою яичницу. Она вечно у меня выходит подгорелой,— она вдруг поняла, что у нее не получилось удержать маску строгости перед новым человеком в её доме. Маттео широко улыбнулся и сам рассмеялся от приподнятого настроения девушки. Подруга подловила их смех, и, успокоившись, вдруг произнесла: — А мне, Маттео, ваша биография показалась очень даже интересной. Но, знаете, сравнится ли она с тем, что произошло со мной перед поездкой сюда…— она задумалась, вспоминая как её, несчастную, все утро пытались задержать. — Уж не знаю, синьорина. Я постарался рассказать вам без лишних неловкостей, а их, знаете ли, слишком много. Однажды меня чуть не выперли из университета за то, что я перепутал барокко с готикой. Мать меня чуть не убила тогда и гоняла по всему двору за это. Представили эту нелепую картину? Вот, после этого весь Форинто шептался. Девушки вдруг расхохотались вместе, схватившись за руки. — Как же вы так перепутали барокко и готику? Это же совсем-совсем разное! — подруга сквозь смех смахнула слезы. — Вы знаете, когда дело касается экзамена, мозг живет своей непонятной никому жизнью… вот и со мной приключилось. Когда я выступал со своим проектом на экзамене, мой язык говорил одно, а думалось совсем другое. Я правильно думал, что готика — это стрельчатые арки, а барокко — это пышность и позолота. Однако вслух произнес все в точности да наоборот, ещё и назвал церковь Сан-Карло-алле-Куаттро-Фонтане готикой… долго спорил с профессором… в итоге, конечно, профессор сказал то, что заставило меня молчать и долго думать о своих словах. Представляете мое лицо, когда я понял, что спорил о выдуманных фактах и профессор все же был прав? Малене казалось, что вокруг Маттео искрятся лучи солнца — так яро он рассказывал о своей профессии. Было понятно, как он её любит. В глазах плясали меж собой острые арки, а когда он улыбался, под ними появлялись мешочки, что делало его взгляд ещё более задорным и юношеским, несмотря на всю печаль глаз. После рассказа и парочек недоуменных комментариев девушек, он щелкнул пальцами, взял тарелку с лимонами и побрел к окну. Он уложил тарелку на каменную часть окна и раскрыл деревянные ставни. Ему в лицо ударили лучи солнца, но он даже не прищурился, а наоборот, словно был счастлив даже ослепнуть, будь на то воля могучей звезды. Он взглянул на лимонное дерево перед ним и глубоко вдохнул свежий воздух, затем развернулся к наблюдающим девушкам, и, насладившись свежим воздухом, наконец сказал: — Сегодня я проведу вам экскурсию по Форинто. Держу пари, синьора Малена, вы уже и не помните город, в котором родились. Однако хочу вас заверить, что мало чего изменилось с того времени, как вы уехали. Только наше поколение стало старше и появились новые лица во дворах. Хочу вас сразу предупредить: на вас будет много глаз и много разговоров о вас,—он перевел свой взгляд на Кьяру, поскольку был уверен — она столкнется с этим впервые.— Мы, итальянцы, любопытные ребята и будьте уверены, что синьора Бенедитта точно будет знать о вас все и будет следить за каждым вашим шагом. Вы уж простите — это у нас от большой любви к ближнему. Пока он рассказывал о народе в городе,руки его не знали покоя — он то всплёскивал ладонями, то чертил в воздухе невидимые планы, выдавая свою жаркую натуру, то и дело поворачивался к окну, отвлекаясь на пение цикад и птиц и прерывал предложения, сдувая с лица кудрявые локоны. Опасаясь того, что его рассказ будет слишком долгим, подруга подскочила, схватила обоих за руку и почти вывалилась с обоими во двор. Над входной дверью густо разрослась глициния — Малене пришлось отвести ветку рукой, чтобы она не била по лицу. Запах цветов обдал её с головы до ног — сладкий, почти приторный. Маттео, по-видимому, все устраивало и он с бесстрастным лицом проходил через глицинию. На половине пути подруга отпустила их и начала жаловаться на летнюю жару. — Все никак не могу привыкнуть к этому пеклу,— она поправила у груди полупрозрачный сарафан в желании пропустить к телу побольше прохлады, но когда поняла, что это тщетно, перестала стараться. Малену горячее солнце тоже смущало, но ей хотелось казаться более стойкой в родном месте — казаться привыкшей. — Если хотите, мы можем после экскурсии сходить к природным термам, — предложил Маттео.— В такую погоду там, вероятнее всего, будет достаточно народу, но попробовать стоит. Подругу эта идея воодушевила и она, поправив шляпку, двинулась вперед куда более энергично, чем мгновения ранее. За ней клубилась пыль, улетая от её белых босоножек. — Кьяра! Постойте же!— Маттео развеселила её инициатива и он поспешил за бедолажкой, которая уже пыхтела в желании скорее добраться до города. Малена побежала за ними, весело махая шляпкой и припрыгивая. Контролировать свои эмоции Малене мало удавалось, так что на удивление Маттео быстро стал для нее уже знакомым, с которым можно не быть серьезной. Она мысленно благодарила его за честность, ведь что бы было, если бы он все же украл одну из её вещей? Разумеется, она бы выгнала его, прокляла, послала на него весь гнев природы, но с какой досадой. — Маттео, почему мы не поехали на велосипедах или на машине?— Кьяра от возмущения кричала и размахивала руками, при этом забавно прибавляя мелкие шаги и ускоряясь. — Синьора, но ведь рядом с домом не нашлось ни одного велосипеда и один я не смог бы их приволочь до вас, а таксисты отказывались ехать по этой каменной дороге до вас, боялись, что их дорогие машины не доживут. Кьяра что-то пробубнила на испанском и завидев город, радостно замахала руками, словно там кто-то ждал её. Так и добрались до города. Маттео не стал ничего говорить, он пропал в углу какого-то дома, оставляя девушек в догадках, а вернулся через полминуты с тремя рожками мороженого. Малене отдал ванильный, Кьяре пломбир, а сам уже с удовольствием слизывал фисташковое. Девушки поблагодарили его и стали осматриваться. Она не помнила его — не помнила этих каменных стен, увитых цветами, не помнила этих ступеней, стёртых тысячами ног, — но где-то глубоко, под рёбрами, что-то отзывалось. Не узнавание. Скорее — предчувствие узнавания. Форинто, очевидно, переживший не одно поколение и не одну череду событий, молчаливо возвышался в своих каменных стенах двухэтажных домов, поставленных друг к другу чуть ли не впритык. Из камня одного из домов вылез жук, то ли волшебное насекомое, не знакомое этому миру, потряс крыльями и улетел далеко в небо навстречу мягкому воздуху. Малена проводила его взглядом. Узкие улочки то взбирались вверх, то круто падали вниз, и казалось, что город то возносит тебя, то низводит до размеров букашки. Где-то журчал ручей с каждым разом все громче, будто простирал свои водяные дороги все ближе к новым гостям города. На рамках некоторых окон были перевязаны разноцветные букеты, они качались и махали людям и было их такое множество, что можно было почувствовать замечательный душистый запах подсолнухов, олеандра, мимозы, маков, роз, гибискусов. И все они переплетались в волшебную ленту, обвивались вокруг города и кружились в танце, очарованно ложась на всех подряд, стремясь оставить свой след в памяти человека. На ступеньках одного из домов сидел старик с газетой, он усердно хмурил брови и словно что-то жевал во рту, поправлял галстук и то и дело бил по газете рукой. С другой стороны в кафе за столиками на улицах сидели счастливые женщины, все разного возраста: самая старшая, средняя, её дочь, и младшая — её внучка. Они втроем пили белое вино и что-то обсуждали, постоянно хватаясь за сердце. Солнце любовно кутало их, озаряя широкие улыбки. Чуть поодаль по улице бегали ребята, пинали мяч, то и дело задевая белые простыни жителей домов. Недовольные итальянки высовывались из окон и кидали в них грязные вещи, крича от злости итальянские ругательства и пытаясь прогнать мальчишек. Те же только смеялись, относились к этому как к игре, прятались и уворачивались от вещей, но играть продолжали. Возгласы итальянцев были везде, они окружали, каждый хотел быть услышанным и половина фраз обрывалась, каждый весело спорил, но когда дело доходило до драки, быстро успокаивались, переводили все в шутливый тон, и снова сдружась, хлопали друг друга по спинам. Где-то вдалеке на рынке пытались продавать свой продукт, то завышая, то наоборот до смешного понижая цену в желании привлечь как можно больше покупателей. Кьяра смотрела на всё это с тихой оторопью. Малена заметила, как подруга сжала ремешок сумки — побелели костяшки. — Ты в порядке? — спросила она вполголоса. — Да. Просто... шумно. Очень шумно. — Кьяра через силу улыбнулась. — Я привыкла к городу, где все молчат. Где каждое утро одни и те же лица — уставшие, грустные. Мне, наверное, нужно время. Малена понимающе кивнула, прикрыла глаза и стала вслушиваться в каждый мотив речей, в каждый разговор и каждую песню уличных артистов. Мороженое уже успело подтаять в её руках и Маттео ненавязчиво тронул её за локоть, напоминая. — Итак, Форинто во всей красе, без приукрас и рассказов туристов с легким помешательством. Шумный, жаркий, бестолковый. Но я его люблю. И будьте уверены, дорогие синьоры, он примет вас любыми, даже если вы не полюбите его. Они пошли вперед к рынку. За лавками стояли крупные мужчины с черными густыми усами в забавных кулинарных костюмах. Каждый раз, когда ребята проходили мимо, они обсыпали девушек комплиментами и размахивали руками, уже начиная свой длинный рассказ о том, какая у них вкусная выпечка или фрукты. Естественно, Малена велась на это, каждый раз останавливалась и становилась жертвой этих продавцов. Маттео пришлось взять под руки обеих девушек, чтобы никто из них не потерялся или не стал жертвой очередного продавца. — Вам повезло попасть сюда в самый пик ярмарки! — он ловко лавировал между людьми и прилавками.— О, посмотрите, это же дядя Джузеппе! У него самая лучшая рыба, уж это я вам гарантирую, доверьтесь мне. Сейчас проверите. Он отпустил девушек и подбежал к дяде Джузеппе. Тот радостно раскинул руки, принимая в объятия юношу и поцеловал его в обе щеки. Казалось, он был настолько громок, что их разговоры могли доходить до ушей Малены и Кьяры. Через пару минут Маттео вернулся с двумя пакетами, от которых остро пахло рыбами. Он радостно махнул головой вперед и они двинулись дальше по рынку. Духота от количества народа стала невыносимой и когда Маттео в очередной раз торговался насчет сыра, — а это у него получалось просто и весело — девушки не выдержали и зашли в кафе. Шум не стих, но однозначно стало легче от прохладного воздуха. Они сели за столиком, заказали лимончелло и стали ждать своего нового приятеля. Он не заставил себя долго ждать, не успев ещё присесть, подозвал к себе официантку. Та прибежала к их столику, радостно крикнула: — Buongiorno, Маттео! — Бонни! — Маттео сходу поцеловал официантку в обе щеки и всучил ей пакеты.— Рыба от дяди Джузеппе и самый лучший сыр во Форинто. Будь добра, попроси повара приготовить эту рыбу для наших гостей. — Ох, Маттео, умеешь же ты удивлять! — Официантка слегка покосилась в сторону, потому что пакеты почти лезли ей в лицо.— Если бы я не знала тебя, как и все это кафе, ни за что бы не согласилась на такую наглость. — Спасибо огромное, Бонни.— Маттео послал ей дружеский воздушный поцелуй и рассмеялся на её закатывающиеся глаза. Малена с Кьярой все это время с большим любопытством наблюдали за ними. Когда официантка скрылась за дверьми кухни, Маттео положил голову на сплетенные ладони и стал смотреть грустными глазами на девушек по очереди. — Ну что, синьоры, какие впечатления от города?— Легкий ветер подул откуда-то сзади девушек, колыхая его кудряшки на лбу. — Мне, честно говоря, хочется поскорее в… как ты их назвал? Термы? Вот-вот, верно, термы… ну не выдерживаю я такую температуру, даже мороженое не спасло… даже толком насладиться городом не получилось. Может, если мы вернемся сюда вечером, я смогу более трезво оценить превосходство Форинто,— она осмотрела кафе из белого камня, где с потолка над каждым столиком висели корзинки с лимоном и зелеными листьями. Маттео слушал её внимательно, но его, очевидно, обижало то, что Кьяра не оценила всех прелестей этого города. Его печальные глаза как некстати передавали его настроение прямо сейчас. Но они сразу же с надеждой засверкали, когда очередь дошла до Малены. — А вы, сеньора Малена? Она помедлила, подбирая слова. Лимончелло приятно холодил горло, в ушах ещё стоял рыночный шум, а на языке — вкус ванильного мороженого. — Я родилась здесь, Маттео. И пусть я ничего не помню об этом городе и знакомлюсь с ним заново — я всё равно чувствую к нему только тепло. А народ здесь... — она улыбнулась. — Мне повезло, что вы рядом. Иначе я бы уже потратила все свои сбережения на рынке. Но мне хочется узнать его ближе. Этот город, по-моему, не из тех, что раскрываются с первого взгляда. Маттео радостно захлопал в ладоши и откинулся на плетеном кресле. — Вот!— Он показал указательным пальцем на Малену.— Она все поняла. Маттео и Кьяра о чем-то беззаботно болтали, периодически чокались бокалами и радостно хохотали и сначала Малена слушала их, но её внимание привлек столик позади Маттео, точнее, та, кто сидит за ним. Женщина на вид лет сорока в персиковом платье, сидит с сигаретой в руках и ласково гладит фрукты на тарелке. Самое забавное, что на её голове была огромная шляпа, которую обвивала зелень. Она сидела совсем одна, не смотрела по сторонам, будто то, что происходит вокруг совсем не заботило ее и в её жизни лучшими друзьями были фрукты. Рядом с тарелкой фруктов стояла бутылка вина, которую официант ещё не успел разлить для нее, а она его и не торопила с этим. Ее тонкие губы с красной помадой растягивались в нежной улыбке и она вдруг подняла взгляд на Малену. Ничего не сказала, только смотрела с той же улыбкой так долго, что Малена сама отвернулась обратно к своим друзьям. Малене стало любопытно: кто она? Почему одна? И почему, смотря на эту женщину, она словно смотрела на саму себя? Рыбу и сыр принесли. Рыба была обжарена до золотистой корочки и аккуратно порезана, без косточек и головы. Вокруг нее лежали оливки и тот самый сыр, который Маттео так восхвалял. Девушки попробовали рыбу. — Вкусно,— Малена прикрыла глаза от удовольствия. — Очень,— Кьяра повторила за ней. Малена приоткрыла глаза и увидела, как Маттео горделиво приподнимает подбородок. Малена готова поспорить, что в его голове крутилось: «Я же сказал», но он ничего не говорил, только удовлетворенно наблюдал за их реакцией. Когда Малена в следующий раз посмотрела на столик той женщины, больше там никого не было, а бутылка вина так и стояла не открытой. На краю стола лежали чаевые для официанта.