О БОЖЕ МЕСТНЫЙ НЕПО-БЕЙБИ НАГНУЛ НАД СТОЛОМ ВЫСОКОМЕРНОГО УЧЕНОГО! СМОТРЕТЬ БЕЗ СМС И РЕГИСТРАЦИИ ПО ССЫЛКЕ В ОПИСАНИИ!

Быть представителем той расы, что для выживания и процветания выбрала стратегию социализации, сближения с такими же потерянными представителями рода людского, имеет ряд определённых последствий. Например, необходимость в поддержании определённого уровня, желательно, дружеского взаимодействия, для регуляции психики самого нежного и капризного, но тем не менее, слишком важного в его жизни и работе органа. Необходимость проговаривать как минимум, то что происходит на остатках черной его души. И что же, если качественно характеризовать, то что он чувствует сейчас, то получится… Тоска. Полная и беспросветная. Горечь, что отдается тревожной сухостью во рту, что раздражает нежную слизистую. Прокрутка колеса вечного двигателя неясной, но тягуче мерзкой излишней эмотивностью этиологии белкой, перед которой повесили орешки и заставили бегать, бегать, бегать в бесконечной фрустрации от близости достижимой цели, где увы, не хватает всего одно шага до желаемого. Горечь знакомая и резкая, что едва заметным дымом обжигает ротовую полость, опускается вниз по гортани, по растущему в нем древу из бронхов, скапливающемуся в альвеолах, и тем же путем имущества обратно наверх. Ужасно, отвратительно горько, что хочется кашлять, смыть запах выращенного им же табака с рук. Хочется, чтобы он въелся в кожу, словно только раскрывшийся, с первого вздоха полюбившийся аромат, что на коже немного продержавшись раскрывается неповторимо. Ксено не любит сигареты и сигаретный дым. Но любит запах с его рук. Ксено не любит нытиков, бесконечно размазывающих сопли по лицу и причитающих о полной и абсолютной несправедливости. Он знает, зачем делает то, что делает. Знает цели, риски и может думать о перспективах для себя в условиях полной неустойчивости мира. И не то, чтобы недоволен жизнью, коею имеет, нет иначе это было бы полным и всецелым обесцениванием жертвы, на которую пошёл… Не думай. Не важно. Не делай себе хуже. Стэнли бы этого не хотел, верно?.. он хотел бы, чтобы ты… Его гордое одиночество прерывает громкий, излишне эмоциональный голос. Мало кто остается в исследовательском центре до такого времени. Конечно, Ксено знает всех лично. И большую часть уже вытурил. Этого сегодня, видимо, не заметил. Со всеми бывает. Стареет, по-видимости. «Лжец. — легко, беззлобно в голове раздался знакомый голос. Без осуждения или упрека. Забавляясь скорее самим фактом самообмана. — Ждал ведь». Замолчи. Не сыпь соль на нервы. — Вы как всегда трудоголик доктор Ксено! Ха-ха! Приятно видеть, что Вы работаете с таким энтузиазмом, но пора бы и честь знать! На лбу лопается венка. Не пацану, с едва обсохшим молоко на губах ему указывать. Яркий. Шумный. Эксцентричный. Занимающий все пространство в любом помещении, куда пришел. Ксено уже устал от его общества. Нанами Рюсуй совершенно не вписывается в мирную, почти стерильную обстановку лаборатории, которую остальные исследователи покинули давно, если судить по внутренним часам, что Ксено подсказывают, что за полночь давно перевалило. Ярко-алое пятно на фоне белых стен, бумаг, древесины, он, безусловно привлекает всеобщее внимание к себе, где бы ни появился и во что бы ни был одет. Люди, подобные ему, с самомнением, что выше Фудзи в такой далекой почти прошлой жизни вставляли не мало палок в колеса работе Ксено. И как нелепо перевернулась чаша весов, выудившая работать совместно с раздражавшими индивидами. Вселенная явно ему сказала, что он не в фаворитах. Капризная леди. Но не время сейчас ценить иронию. Минутка вежливости во имя социализации. На которую никто давно не ведётся. Ни в прошлом мире. Ни в новом. Зачем тогда Ксено старается? — Вы тоже не жалеете себя, мистер Нанами. Как ваши успехи в подготовке к космической миссии? Банальщина, что лишь сотрясает воздух. Прелюдия, направленная на точечные уколы не совсем врага, скорее вынужденного союзника. Нанами Рюсуй не воспринимает его слова в штыки абсолютно. Слишком знакомый с нежного возраста с бесцветным и безвкусным ядом, которые источают окружающие. Не замечать, игнорировать, отыгрывать невежественную глупость тоже действенная тактика поведения в конфликтном априори взаимодействии. Та тактика, что вызывает раздражение вплоть до явной агрессии у оппонента. Но в этом мире — проиграл тот, кто первым подался эмоциям. Первый, кто продемонстрировал беззаботное нежное нутро оппоненту. Рюсуй Нанами щёлкает пальцами. Звук резкий, почти оглушающий, выводящий из состояния полутранса, куда Ксено погрузили собственные мысли. Возвращая его в собственное тело, где превалирует.. Тоска. Истощение. В равной степени негативно влияют на продуктивность и объем активного внимания. На работоспособность, что раздражает как ребенка до колик. Раньше регулятором этого состояния, тем, кто не давал тонуть в бесконечных потоках собственного хаотичного сознания был… — Хах. Рад, что вы спросили, потому что отлично! — Неплохой спектакль. Аплодисменты актерскуму составу. И потому ты остаёшься в тренировочных залах до последнего? Потому в белках глаз капилляры полопались, а веки выглядят покрасневшими, раздраженными, будто их упорно терли, пытаясь избавиться от лишней, неконтролируемой влаги? «Раунд, Икси». А мальчишка бьет себя в грудь и хвастается теми мелочами, которые Стэн сделал бы не думая, без рук и лишенный двух важнейших органов чувств. Они проверяли еще детьми. — Как вы знаете, моему вестибулярному можно позавидовать, так что в тренировках с ним проблем нет. С модулированием в невесомости есть ряд трудностей, но я хочу… Лишний, блять, шум. Долгая прелюдия хороша ровно до того момента, как не ощущается перерастянутой, словно трижды пережеванная жвачка, нелепо наклеенная под хлипкую парту умственно отсталым школьником, не сумевшим придумать ничего лучше на резонный вопрос уставшего от собственного ничтожного места в бесконечной системе, на которую не повлиять, учителя «А что это ты там жуешь? Жвачку? Выплюнь!» Ксено знает множество действенных способов, как закрыть раздражающим объектам рот, разной степени эффективности и длительности. Самый уместный, тот, который Стэн применял на нем чаще всего, когда Ксено слишком увлекался диалогом со своим главным слушателем. В неформальной обстановке конечно, когда иные раздражающие факторы отступают на далёкий план. Когда чужая бесцеремонная прямота такая знакомая, такая родная. Когда хочется зарыться пальцами в слегка влажные после душа, горячо выдохнуть в мягкий, расслабленный рот, и… Ксено снова себя одергивает. Не думай об этом. Думай о том, что перед глазами. О том, что осуществимо. Но… если прищурится, если долго и упорно повторять себе одно и тоже как мантру, можно притвориться, что этот мальчишка похож на его Стэна. Это дарит облегчение на короткий миг. Но рождение и смерть вселенной, в которой Ксено, в которой другие люди так ничтожно малы — тоже. Всего лишь короткий миг. Все здесь взрослые люди. С целью одной и общей. Условно. В физиологических потребностях прозы мало. В желании принять воображаемое за действительное, человека с отдаленно похожими физическими характеристиками за своего человека — и того меньше. Плевать. Совершенно. Чертовы азиаты, по которым возраст определить можно только с помощью углеродного анализа. Чтобы наверняка. Но тут не нужно. И так ясно, что маловато — по отчаянному голоду в глазах, направленному не на него, по слишком крепкой хватке на талии, примеряется, оценивает, как его руки будут смотреться на талии брата, по тому как слишком, излишне самоуверенно этот избалованный мальчишка старается выиграть главенство в сакральном акте поцелуя. Совершенно не похоже на Стэна. Ощущается так неправильно. Ни текстура волос под пальцами, ни грудь, так тесно прижавшаяся к его груди с совершенно рассинхронным с его сердцебиением, дыханием, мыслями и желаниями. Но все же, элемент некой знакомости остается. Не в первый раз все же они оказываются в этом положении. Не в первый раз его прижимают к заранее убранному от важных документов столу. Не в первый раз мозолистые руки настойчиво расстегивают лабораторный халат, рубашку, тянут слои одежды вниз. Чтобы бледная кожа осталась на обозрению жадным глазам и прохладному воздуху лабы. Правила простые и негласные — никаких следов. Никаких привязанностей. Никаких обязательств. Только общая проблема, о которой так же в слух никто не говорит. Все просто как дважды два. Интуитивно понятно. Все равно. Касания. Не те. Ксено слишком хорошо соображает. Поэтому закрывает глаза, что почему-то странно пощипывают, делает глубокие вдох и выдох, и дает своему перерабатывающему мозгу простую и парадоксальную команду: «Думай ни о чем». Не помогает. Потому что мальчишка целенаправленно действует на нервы. Потому что мальчишка нарушает правила, что его Стэну были бы понятны по глазам, мимике, жестам. — Вы скучаете по нему? — Следует нелепый вопрос, ситуации совершенно не подходящий. Блять. Ксено не подписывался на разговор о чувствах. Особенно там, где хочет не чувствовать ничего, кроме физического. Что ему не дают. Мальчишка уточняет, будто считает Ксено идиотом, что не понял с ходу о ком может идти речь. Как будто речь могла бы идти о ком-то другом. Как будто в ночные часы, когда Ксено остается наедине с собой мысли могут быть направлены на кого угодно, кроме его мужа. — По Стэнли Снайдеру? Я имею ввиду, это должно быть тяжело для вас. Верить нам на слово, что с его статуей все в порядке. Разлука на неопределённый период, после короткого воссоединения. Заткнись. Просто заткнись. Но на плохие вопросы закономерно следуют хуевые ответы. Увы, правила таковы и ни каковы иначе. То, что они на одной стороне не значит, что Ксено стал белым и пушистым. Даже когда спит зубами к стенке. — Не сильнее, чем вы каждый день тоскуете по своему брату. Видясь с ним каждый день. Мальчишка замирает. Его руки слишком крепко сжимают ткань рубашки. Ксено предупреждающе сжимает его запястье — это его любимая рубашка, рвать ее не надо. Нужно отдать должное — намек понят и хватку мальчишка ослабляет, не портит ткань, не вырывает из петель пуговицы. Смеётся неловко, приглаживает ткань. Только на лицо тень падает тёмная, глубокая, что глаз не разобрать. Это хорошо. — У Вас очень острый язык, доктор Ксено. Ага. Он знает. Летит на пол нелепая в лаборатории капитанская шляпа. Расходятся под когтями тугие застежки на кожаной одежке, тугие ремни на талии развязываются с небольшим усилием. Рука все в той же перчатке проходится вниз от крепкой шее, к груди, по чёткой линии грудины к торсу, распахивая плащ полностью. Стоит отдать должное — для избалованного золотого ребенка у мальчишки неплохое тело. Хуже, чем у Стэна. Но в целом, весьма сносно для глаз и на ощупь. — Вы тратите мое время в пустую, мистер Нанами. Если Вы не заинтересованы в происходящем мы можем разойтись будто ничего и не было. В голове звучит знакомый смешок. Стэнли редко улыбается или смеётся — это вполне осознанный выбор, потому что солнце рядом с его счастливым лицом меркнет. А хотелось бы, чтобы планета продолжала своё существование. Или, чтобы окружающие люди не слепли. По возможности. «Не боишься, что пацан реально уйдет? Ты в отчаянии, Икси. Сам же хочешь сбросить напряжение. Твой большой гениальный мозг нуждается в разрядке, которую ты сам себе дать не можешь». Ты тоже умолкни. Этот мальчишка слишком жаден, чтобы отказаться от возможности переспать со мной. Или с тобой. Косвенно, через меня. Ксено совершенно не понимает тараканов в чужой голове. Но ему и не нужно это, для того чтобы получить желаемое им обоим. Худшее в бестелесной галлюцинации это ощущение ее нереальности. Голос, образ, что не выходит за пределы его головы. Только его головы. Реальные руки Рюсуя не раздевают его полностью, так расстегивают рубашку, спускают брюки и нижнее белье болтаться на одной ноге. Толкают на стол, с которого предварительно было убрано все важное, что жалко испортить, что мешало бы удобно разлечься. Сам Рюсуй тоже не раздевается полностью. Так. Оставляет одежду в том состоянии, до которого ее распахнул Ксено, приспускает плотные кожанные брюки. Им в детском королевстве науки не запарно все время в коже ходить? Нет, плюсы конечно есть, но.. как только они добыли хлопок, Ксено предпочёл распрощаться с кожаными штанами минимум. Пустая демагогия, ох.. Наконец-то. Смазанный указательный палец мальчишки наконец входит в него до костяшки, и Ксено позволяет себе отдаться ощущению проникновения, небольшого жжения с непривычки. Но хорошо. Приятно. То, что нужно. Один из плюсов быть ведущим ученым нового мира — самому выбирать какие продукты жизнедеятельности и в какой последовательности будут восстановлены. Фантомные руки касаются лица. Призрачно обводят контур тонких черт и линий, поднимаются к глазам. Нежно гладят синяки и тёмные мешки под. Так бережно. Словно лицо Ксено — драгоценный бабушкин фарфор, на который нельзя ни дышать, ни смотреть такой он дорогой и хрупкий. От такого обращения со стороны больной фантазии его разума хочется плакать. От того, как его больной разум заставляет звучать чуть хриплый от вечного курения голос. «Стало хуже. Ты же знаешь, не нужно себя так истощать». В фантомный голос прорывается такая редкая грусть. У Стэна всегда была вредная привычка — чувствовать негативное за Ксено. Будто дележка плохого снимет невидимый груз с его плеч. Может, он и был прав… Все же они одна душа разделённая на два тела. Так что не удивительное желание. Помочь другому, помочь себе. Как можно ожидать от него стопроцентного функционирования, когда сам функционал на два разделили? И в горести, и в радости, пообещай не быть со мною рядом. Смерть не разлучит нас, если любовь не соединит. А Ксено прячет глаза от Рюсуя, от мнимых прикосновений за предплечьем. И если Рюсуй слишком занят растяжкой — уже добавил второй палец, разводит их на манер ножниц — то со вторым проблемы. Стэн… пожалуйста… убирайся из моей головы. — Достаточно, — пяткой слегонца лягает по чужой пояснице, подгоняя. — Давай уже. — Вы уверены?.. — блять, оставь брату размусоливание ненужной робости. Ксено хочет чтобы быстро, сильно и интенсивно. Чтобы вытурить из головы ненужные мысли. Чтобы вытурить из головы живого призрака. — Вы… Как там говорит молодёжь, Ксено это уже не вывозит. И все, блять, приходится делать самому. Самому приподняться на локтях, самому сжать талию мальчишки бедрами, подтолкнуть его ближе к себе, самому направить член в себя. Глубоко. Полностью. Черт… Воздух все равно вышибло из легких, даже если оркестром руководил сам Ксено. Все же член этого мальчишки перевешивает раздражающую личность. «Как думаешь, он так же думает и о твоей заднице?» Стэнли, блять… — Двигайся уже. Улечься обратно на стол, снова закрыть глаза предплечьем. Дышать глубоко, чтобы восстановить нормальный ритм дыхания. «Да, ты определенно социальная бабочка, Икси». Социоблядь ты имеешь ввиду? «Заметь, это ты так сказал. Не я». Ага. Исчезни уже. Плюсы хорошего члена при умелом использовании в том, что в месте с воздухом в легких вышибает еще и мысли. Вместе с мыслями — то горькое и навязчивое, что в одиночестве становится громче и громче, пока не перебивает все прочее. Ритм быстрый, сквозящий невысказанным отчаянием. Ритм, что заставляет цепляться за плечи, почти грозясь порвать отросшими ногтями теплую кожу. Прижиматься к своему временному любовнику теснее, в поисках точки опоры, пока толчки расшатывают ножки стола. Да. Хорошо. Это именно то, что ему было нужно. Рюсуй на его лицо не смотрит. Смотрит на тело. На его руки, что сжимают талию Ксено. На общую субтильность, и кожу, что при почти полном отсутствии освещения, так, пара мониторов от простейших компьютеров, да Луна, что является их целью и ориентиром, теряет бледные оттенки. Руки поднимаются выше, скользят по телу пускай и бережно, но с ощутимым нажимом, обводят бока, ребра, худую грудь, возвращаются вниз чтобы пройтись по дугам выступающих тазовых костей. Заворожено. Благоговейно. Так смотрят и трогают то, что всем сердцем почитают. Обожают. Ксено дважды думать не нужно, чтобы знать, кого мальчишка представляет. Сам ведь этим грешит. Потому что в таком полумраке легко принять светлые волосы и сильное тело за Стэна. Если прищурить влажные глаза. Если задержать дыхание (или разжечь скрученные, запрятанные подальше вглубь стола канцерогенные палочки). Если сжать бедра вокруг талии крепче. Если впиться ногтями глубже. Если. Одно сплошное если. — Стэн… — драгоценное имя вырывается само, с придыханием, когда становится так хорошо. Когда попадает по самой чувствительной точке. Когда потолок кружится перед глазами. Когда мальчишка прячет лицо в стык его плеча и шеи, когда светлые волосы щекочут кожу. Подстроить движения на члене под отчаянный, прерывистые толчки мальчишки не выходит, да и не нужно. В асинхронии тоже есть определённое удовлетворение, что заставляет пальцы на ногах неосознанно поджиматься. Мальчишка близок. Это чувствуется по тому, как изменилась амплитуда движений, как сбилось дыхание. Когда был близок Стэн, Ксено никогда угадать не мог — слишком хорошо он контролировал свое лицо и тело. Слишком совершенно доводил Ксено до помутнения сознания, когда это становилось второстепенным, потому что первостепенное — Ксено и его удовольствие. Пара резких, почти болезненных движений — достаточно, чтобы Ксено кончил. А то, как сжались его мышцы при оргазме достаточно, чтобы кончил мальчишка, на ухо выдохнув очевидное Ксено имя. Какой сюр. К этому его жизнь не готовила. Ко всему. Ксено отталкивает от себя мальчишку, устало опускается на стол, закрывает глаза. Поверхность приятно прохладная для лопаток. Рюсуй подчиняется, и потеря тепла ощутима, но не неприятна. У Ксено нет желания с ним обниматься. Звук того, как мальчишка одевается гораздо удовлетворительней. Пускай уходит из оскверненной святыни. Нужно убраться. Убрать все улики с места преступления. Себя. И делать вид, что ничего не было. Обычно, этим бы занялся Стэн. Протёр бы стол, полы. Бережно помог бы Ксено принять расслабляющую ванную, постелил бы свежее белье в их постель и лег бы рядом. Так по-домашнему. Так правильно. Блять, почему все мысли возвращаются к нему. Но одну следует оформить. Выкинуть ее из своей системы, в надежде, что она не вернётся. — Ты спрашивал, скучаю ли я. Да. Смертельно. Пять минут тишины. Всего на пять минут побыть бы в тишине. От всего. Ксено так много просит?