Ангел

Чего он надеялся достичь, блуждая меж стволов албанских лесов? Тяжёлые кроны сосен почти не пропускали света, превращая день в смутные сумерки. Он пробирался в заброшенные деревни, где ветер гулял сквозь выбитые стёкла, и там, в пыльных углах, вылизывал остатки окаменевшей крупы. Если удача — капризная, поворачивалась к нему чешуйчатой мордой — ловил мышь, проникая в жилища под личиной змеи. Но самое страшное заключалось в другом: пребывание в этой совершенной, но увы, недалёкой рептилии заставляло его, порой на леденящие душу мгновения, забывать о том, зачем он вообще здесь. О том, что ему не нужно прятаться от этих жалких магглов, которые однажды склонятся перед его могуществом. Им самое место у его ног, валяться в грязи, там, где они рождены и из чего состоят. Однако чем дольше он оставался в зверином обличье, тем сильнее оно подтачивало его волю. Слова рассыпались, уступая место ощущениям: хруст валежника под чужими сапогами, шорох шин по лесной дороге, когда очередной охотник притаскивал свой трухлявый зад в чащу, чтобы поиграть в силу. Волдеморт считал это отвратительным. Убивать не ради власти, не ради упрочнения господства, не ради демонстрации превосходства, а просто ради потехи собственного ничтожного эго так примитивно. Его губы, если бы они были сейчас губами, скривились бы в брезгливой усмешке. «Отвратительные магглы», — прошипел Волдеморт на парселтанге, наблюдая из-под коряги. Тело охотника загораживало полнеба. Мужчина в грубых, промасленных ботинках целился в рысь, та замерла на ветке, пушистый хвост нервно подрагивал. Влажный, покрытый слизью ствол холодил чешуйчатое брюхо. Лоб змеи касался мха, и каждый вдох приносил запах пороха и дешёвого, липкого табака. Волдеморт замер. Только кончик языка: раздвоенный, чуткий, выстреливал наружу, пробуя воздух на вкус опасности. Волдеморт уважал змей. Он предпочитал их оболочку для своей истерзанной души, когда прежнее тело рассыпалось в прах. Однако найти подходящую змею в кротчайшие сроки задача почти непосильная, а тот жалкий осколок «я», что держал его в мире живых, тратил на это чудовищный запас магии. Чаще всего он селился в гадюках или медянках: неплохо, но неидеально. От безысходности он пару раз вселялся в балканских рысят: те были крупнее, не привыкли таиться и полнились наглой уверенностью в собственной силе, точь-в-точь как он сам. Это сделало и их, и его лёгкой добычей. Он проклинал себя последними словами за ту минуту, когда решил собственноручно убить младенца Поттера. Какой показательный жест, какое блистательное самоубийство: кто бы мог подумать, что привычное заклятие отразит всю его мощь. До чего глупо, до чего самонадеянно. Он обрёк себя на жалкое существование, скрываясь ото всех, прекрасно осознавая, что его «рыцари» давно уже не его. Если кто и отправится на его поиски, то наберётся едва ли десяток. И в тот миг, когда он, свернувшись кольцом, поглощал трепыхающуюся ящерицу, а хруст позвонков отдавался в челюсти приятной вибрацией, явилась Она. Такая же слабая, но такая же безмерно могущественная, как и он. Воздух вдруг стал другим. Более плотным, более чистым. Она была призраком? Бредом одичалого разума? Он не знал, но про себя уже назвал её «Ангел». «Она выглядела… прекрасно» — вспоминал он. Шатенка с дикими кудрями, что падали на плечи тяжёлыми спиралями, с большими карими глазами, в которых плескалась тихая мудрость. На ней была простое белое платье: тонкая ткань колыхалась в такт движениям, когда она парила над землёй. Они никогда не говорили. Волдеморт не был уверен, что технически это вообще возможно. Он никогда не питал склонности к праздной беседе с людьми, когда же змеиное в нём возобладало над человеческим и вовсе утратил к этому всякий интерес, решая не предпринимать попыток, чтобы узнать. Им не было нужды в словах: они и так друг друга понимали. Достаточно было взгляда. Достаточно было её лёгкого кивка. Так было спокойнее. Так было безопаснее. Она наставляла его. Она помогала находить живность: бесшумно парила вперёд, указывая направление, где в кустах затаилась полёвка или птичка с поломанным крылом. Она отводила его в глушь от приближающихся людей. А он… просто любовался ею. Она никогда не оставляла его, была рядом всегда, на расстоянии вытянутой змеиной шеи. Он пару раз пробовал подобраться ближе, чтобы ощутить… хоть что-то. Но когда он приближался к её ноге, его морда просто тыкалась в пустоту: холодный воздух, влажная, пахнущая гнильцой листва, ничего больше. Тогда он на мгновение замирал, разочарованно опуская голову, и тихо шипел, не слова, просто звук, похожий на вздох. Однажды, поймав его на очередной такой попытке, она улыбнулась с высоты своего парения. А он просто грустно смотрел на неё и в его змеиных глазах, должно быть, отражалась целая вселенная тоски. Он не знал, можно ли вообще читать эмоции на морде гадюки. Но она, кажется, умела. Волдеморт никогда не был сентиментальным. Он считал себя выше всего человеческого. Он был лучше, он был больше, чем просто человек, чем маг, чем волшебник. И уж тем более выше магглов. Он был выше всех. Но и она, казалось, тоже. Иначе как она нашла бы его? Иначе зачем? Столько вопросов и ни одного ответа. Это злило. Он бессильно шипел. Он бил хвостом по сухой листве. Он извивался всем телом: тугие кольца сжимались и разжимались в такт его глухому бешенству, от невозможности коснуться её, дотянуться, ощутить. Одно Волдеморт знал точно: она была создана для него. Ангел был послан специально для него. Она его ангел. — Я знаю, Том, — прервала его разъярённое шипение девушка. От неожиданности он так и застыл с раскрытой пастью, демонстрируя мелкие, похожие на иглы зубы. Внутри всё должно было вскипеть. Он должен был прийти в бешенство. Должен был оставить без ответа её оскорбительное обращение, отползти прочь и никогда больше не находиться рядом с той, что так нагло наслаждается его уязвимостью. Она посмела издеваться. Но за шесть лет, что он провёл с ней, шесть лет тихого, призрачного соседства, услышать её голос… приятный, нежный, с нотками уверенности и глубиной, непонятно откуда взявшейся… было счастьем. Ему понравилось. Ему нравилась она. И то, как она назвала его Томом. Он медленно закрыл пасть. Язык на мгновение замер. Кивнул один раз, чуть заметно двинув головой вперёд. «Она не могла быть врагом», — много позже сделал вывод Волдеморт. Уже после того, как она вывела его на Квиррелла, проведя с ним ещё два долгих года, и на прощание одними губами шепнула: «Не доверяй Питеру Питтегрю». Ангел заботилась о нём. Благодаря ей после нескольких неудачных попыток он вернул себе прежнюю оболочку, ту, в которой создавал диадему, свой самый красивый крестраж. Ту самую, в Албании. Порой он скучал по временам в этой стране. Но сильнее всего ему не хватало её. Пару раз он аппарировал в албанские леса, бродил по знакомым тропам, но никогда больше не находил Её. Да и в тот раз не нашёл, она нашла его. Волдеморт был полон решимости исправить это. Отчаяние Волдеморта становилось всё очевиднее: он срывался на последователях, их лица искажались от страха, глаза становились круглыми, влажными, они начинали заикаться. А те срывались на магглах. Правда, на последних ему было глубоко плевать. Гораздо больше его терзали тысячи вопросов без ответа. Он поручил своим людям докладывать о действиях ненавистного Поттера и задал вектор политики в Министерстве, но на деле занимался иным: листал древние фолианты, пытаясь понять природу своего Ангела. И главное: причину её исчезновения. И снова натыкался на тысячи бесполезных статей. Однажды он даже наградил одним из демонов, о котором вычитал в поисках Ангела, провинившегося последователя. Тот сошёл с ума за пару дней: сначала перестал спать, потом начал разговаривать с пустотой, а после, истощённый, погиб. Волдеморт считал это несправедливым: он сам сходил с ума уже много лет. Неужели, создав себе путь к бессмертию, он лишил себя покоя? И, что волновало больше, не сойдёт ли он с ума настолько, чтобы позволить себе умереть? Не просто влачить существование, пусть жалкое, на грани, а действительно умереть. Он подолгу сидел в кресле, положив подбородок на сплетённые пальцы, и смотрел в одну точку. Не моргал. Губы его чуть шевелились, но звука не было. Том боялся этого. И понимал: единственное спасение — найти Ангела. Но сотни ритуалов призыва приносили лишь пустоту. Будто его Ангел перестал быть ангелом. Однажды Том накладывал Круциатус на Люциуса Малфоя. Серебряная маска вежливости была сорвана с аристократа: лицо исказилось, побелело, покрылось испариной, а полы его дорогой мантии валялись в луже собственной мочи. Тонкие пальцы Малфоя царапали каменный пол, оставляя за собой кровавые следы. И вдруг Лорд почувствовал. Боль. Не физическую. Иную. Глубже. Один из крестражей, кусочек его души, который он отделил от себя ради вечной жизни, теперь был уничтожен. Он хотел бы накинуть на Люциуса что-то более сильное, убить его немедленно. Но вместо этого незаметно положил ладонь на грудь, туда, где горела пустота, заражая этим огнём каждую клетку тела. Его лицо на секунду потеряло всякое выражение. А затем вернулось: холодное, перекошенное ненавистью. Волдеморт не прекратил пытать главу дома Малфоев, просто перестал усиливать заклинание. Не из милосердия. Просто существуют вещи похуже Круцио. И Волдеморт это знал лучше всех. А сейчас всё зависело от Люциуса. Либо он даст полезную информацию и ему повезёт отделаться лёгкой болью. Либо… не повезёт. — Скажи мне, Люциус, — шипя последнюю букву имени, Волдеморт склоняется над извивающимся мужчиной. Он наклоняется низко, так, что его лицо оказывается в миллиметрах от лица Малфоя. Алые глаза не моргают. Ни один мускул не дрожит. Только ноздри чуть раздуваются, вдыхая запах страха: кислый, приторный, невыносимо живой. — Чем, по-твоему, занимается сейчас идиотское сообщество магглолюбов и их протеже Гарри Поттер? Глаза Люциуса, ещё минуту назад наполненные слезами, теперь наполняются таким ужасом, что его невозможно описать. Зрачки расширены до предела, белки влажно блестят. Челюсть мелко дрожит. Это тот взгляд, что он видел у своей добычи, загнанной в угол. — М-мой Лорд… — заикаясь то ли от боли, то ли от животного страха, начинает Малфой. Его тело дрожит крупной дрожью, он выдыхает сквозь зубы, чтобы не закричать. Лорд не любил криков во время наказания ведь это благодать: не быть убитым за собственные ошибки. — Мальчишка сбежал. Предположительно, со своей грязнокровной-зазнайкой и предателем крови. И в этот миг Лорд понял, как глубоко он увяз в собственных фантазиях. Нельзя полагаться на последователей. Даже верных. Даже чистокровных. Особенно на них. Никто из них не был Им. Ему нельзя было позволять этой слабости… этому Ангелу… затуманивать рассудок. Никто из них не понимал, что на кону. А он позволил себе забыться. — Досье, — произносит Лорд, делая движение — резкое, рубящее. Палочка описывает полукруг в воздухе и замирает, направленная в пол. — На каждого. У тебя семь минут. Отведя взгляд глубоких, но мёртвых глаз, он возвращается на своё место в кресло во главе обеденного стола Малфоев, где сейчас расположилась Нагайна. Она охраняет кресло для хозяина: чешуя переливается в свете свечей, тело свёрнуто тугими кольцами, голова покоится на подлокотнике. Только кончик хвоста мерно постукивает по дереву. — И, Люциус, — решает предупредить он. — Нагайна голодна. Не думаю, что она сможет удержаться от лакомства, если ты задержишься. — Он говорит как с ребёнком, глядя прямо в отчаянные глаза Малфоя. — В конце концов, ей очень понравилась Нарцисса. Лёгкий наклон головы. Люциус аппарирует на первом слоге имени жены. Лорд задумался: мужчина так отчаялся от страха потерять её или оттого, что не мог позволить себе дослушать фразу до конца? Отчаялся так, как никогда раньше, даже когда их сын провалил единственное задание, данное Лордом. Вот оно. Ангел Люциуса… его слабость. Нет нужды пытать старшего Малфоя, куда эффективнее наказывать его супругу. Дополнительная мотивация, не более. Нагайна зашипела что-то на ухо хозяину: её раздвоенный, влажный язык коснулся мочки уха. Порой с ним говорил крестраж, порой змея, а бывало и он сам. Разница была: крестраж обещал ему целый мир, стоило лишь найти Ангела. Он искушал собрать каждый осколок души, спрятать их надёжнее, скрыться самому, вернуть Ангела, а уж потом поставить мир на колени, когда он станет неуязвим. Нагайна же шипела о верности. Не только своей, чаще всего она ставила под сомнение верность последователей. Критиковала их. Её голова дёргалась в их сторону с лёгким презрительным шипением. А та частичка души, что была заключена в Нагайну, почти не отличалась от нынешнего Тома. Единственное, в ней было чуть больше запала. Она рвалась в бой, желая, чтобы Лорд как можно скорее уничтожил Поттера и только после занимался политикой. Их объединяло лишь одно. Парселтанг. Лорд хлопнул по колену, и Нагайна положила мордочку ему на бедро, сворачиваясь кольцами на полу. Она знала, что этот момент близости повторится не скоро. — Я не собираюсь отдавать тебе Нарциссу, Нагайна, — сказал он. Это не было извинением, но она поняла намёк. Отчего-то Лорд считал их ниже своего достоинства. Нагайна часто гадала, что значит это «их»: извинения? Или всех, кто существует на свете: каждую особь, каждого волшебника? Но не Ангела. Нагайна знала это, потому что подобные слова шипел крестраж из неё самой. Она никогда не говорила с Лордом об этом: ни про его почти-извинения, ни уж тем более про Ангела. Не смела. Она и так знала слишком много, столько, сколько не знала, наверное, ни одна живая душа. Волдеморт гладил её голову медленно, длинными пальцами, от головы к шее. Чешуя поблёскивала под его ладонью. Нагайна прикрыла глаза полностью, только язык изредка выстреливал наружу, пробуя воздух. День был долгим. Как и сотни дней до этого. Она устала так, как устаёт человек после сложного многочасового разговора, когда от стресса даже мышцы наливаются свинцом. Нагайна не могла чувствовать этого физически, но эмоционально она испытывала именно это. Лорд был сложным. Но кроме него у неё никого нет. И не было. Лорд знал это. Как и то, что у неё никого и не будет. Люциус появился с кровью, стекающей по запястьям и капающей на начищенный до блеска мрамор. Пол переливался в свете канделябров, тёплые золотистые блики плясали на лужах алого. Она не помнила, чтобы Лорд его пытал таким образом: видимо, Люциуса расщепило при аппарации. — Прошло только пять минут, Люциус. Надеюсь, ты собрал всю информацию. Волдеморт всегда звучал так: как старик, поучающий внуков, хотя внешне выглядел моложе некоторых последователей. Его голос мудрый, с хрипотцой, что, возможно, являлось следствием долгого молчания и привычке изрекаться на змеином наречии, — звучал пугающе, даже когда он говорил на примитивном языке местных волшебников. Люциус, бледный, но не от потери крови, ковылял к господину, повредив при аппарации левую ногу. Она волочилась, оставляя на мраморе влажный след. Он рухнул на колени, протягивая стопку бумаг. Руки тряслись. Волдеморт брезгливо, но изящно забрал их, мельком прочитав первую строчку: «Рональд Уизли». Отложил на край стола — движение лёгкое, пренебрежительное, как если бы он отгонял муху. — Ты ушёл, не дождавшись окончания моих слов, Люциус, — голос Лорда не обещал ничего хорошего. — И испачкал бумаги кровью. Тон ровный, почти ласковый. Именно это было страшнее всего. Веки старшего Малфоя дрогнули, жилка на шее напряглась. Лорд небрежным движением палочки удалил пятна: деликатно, почти нежно. Люциус стоял на коленях, не смея поднять взгляд, боясь в любой момент обнаружить Нагайну, пожирающую его жену. Но было тихо. И он осмелился посмотреть на Повелителя. Волдеморт изучал информацию о Рональде Уизли с презрительно поджатыми губами. По меркам многих ведьм, черты его лица были эталонно прекрасны, но в минуты, когда он не скрывал своего истинного «я», а с последователями это было на постоянной основе, Люциус мог назвать его самым страшным человеком на свете. Дело было не в страхе как таковом, а в каком-то недостижимом для человеческого разума уродстве мимики, взгляда. В самом уродстве Лорда. Повелитель вышвырнул бумаги о Рональде Уизли в лицо Люциусу. Одна из них, с фотографией отвратительного предателя крови, разрезала скулу мужчины острым краем. Это было не больно. По крайней мере, не после пережитого ранее сегодняшним днём. Просто унизительно порезаться изображением предателя крови, да ещё бумагой, спонсором которой в Министерстве был он сам. Капля крови потекла по лицу, оставляя липкий след. Люциус не посмел её вытереть. Лорд перешёл к делу Гермионы Грейнджер. Информации на неё было больше, чем на Рональда. Гораздо больше. Он читал, не хмурясь, не удивляясь, точнее, не реагируя вовсе. Он был поглощён текстом, словно это была одна из древних книг в библиотеке Малфоя. Люциус успел было подумать, что выпросит пощаду для семьи… Но тут Лорд изменился в лице. Брови чуть приподнялись. Пальцы, держащие пергамент, дрогнули. Губы приоткрылись, на долю секунды, не больше. Люциус бросил взгляд на пергамент, пытаясь понять, что заставило хозяина глубоко вдохнуть и задержать дыхание. Он никогда не видел такой реакции. Он смотрел на фотографии грязнокровки, потом на Лорда. И обратно. Своеобразная тренировка зрения в перерывах между пытками. — Приведите мне её, — разнеслось под сводами зала, как гром. Люциус похолодел: его жену сейчас убьют. Глаза наполнились слезами. Он мысленно прощался с Нарциссой, просил прощения за каждую секунду её жизни с таким ничтожным мужем. — Приведите мне… эту Гермиону, — тихо, едва слышно, закончил Лорд. Он произнёс это имя так, будто пробовал его на вкус. Медленно. С какой-то странной, пугающей нежностью. Услышав имя грязнокровки, Люциус выдохнул: плечи опустились, кулаки разжались, из груди вырвался полувсхлип-полувздох. Нагайна обвилась вокруг шеи Лорда, и тот не стал её стряхивать. Её чешуя холодно скользнула по его коже, голова устроилась на плече. — Конечно, мой Повелитель, — рыдая от облегчения, ответил Люциус, готовый целовать ноги хозяина. — Мы приведём их всех. — Нет! — сорвался на крик Волдеморт. Кресло отлетело назад и с грохотом ударилось о стену. Он скинул Нагайну на пол, та с шипением приземлилась на камень, изогнулась, но промолчала, благоразумно решив уползти из комнаты. Он задел мужчину у своих ног и Люциус отлетел на пару шагов, поскользнулся в собственной моче, но удержался на коленях. — Только её. И как можно быстрее. Неделя, не больше. Люциус увидел, как хозяин сжал палочку так, что на древке заплясали голубые искры. Костяшки пальцев побелели. Сухожилия на руке вздулись. — Дайте объявление в «Ежедневном пророке» о перемирии на неделю, если она явится добровольно. Ищите сами, используйте все способы. Но чтобы ни единого волоска не упало с её головы. Не сметь наносить травм. Не пытать. Не убивать. Каждое слово как пощёчина. Голос срывался на визг, затем падал до шёпота. Люциус заискивающе закивал, вдавливая голову в плечи. Его собственный страх почти забивал запах крови и мочи. — Встань и выполняй приказ. Голос Лорда разнёс несколько хрустальных ваз вдребезги: стеклянный дождь посыпался на пол, звеня и подпрыгивая. Если раньше Люциус думал, что знает своего господина в гневе, то теперь понял, как ошибался. Он не понимал, почему грязнокровка так важна. Да, ошибка природы. Да, отвратительное создание, которое училось лучше всех, и в этом, несомненно, была вина самого Люциуса и его недальновидной политики в школьном попечительском совете. Но что в ней такого? Сбежала с ничтожным Поттером, скитается по лесам, оттягивая этим конец своей такой же ничтожной жизни. Что-то внутри подсказывало ему, что это было важнее всех поручений, что у него были до. Но он не понимал: он слишком устал, а дела требовали действий. «Всего лишь грязнокровка», — думал Люциус, ковыляя на повреждённой ноге, волоча за собой мантию и не оглядываясь. Он не знал, какого это: найти своего Ангела в той, кого поклялся уничтожить. Ему никогда не понять, что пережил Лорд, который лелеил воспоминания об Ангеле, осознав, что её образом любовался каждый читатель «Ежедневного Пророка», видеть грязные руки Поттера и Крама на её теле, когда сам он не мог даже прикоснуться к ней. И уж тем более ему не прочувствовать безумие, когда в голове роятся тысячи вопросов. Украла ли грязнокровка образ Ангела? — спрашивал себя Том, оставшись один в пустом зале, где ещё пахло кровью, мочой и воском. — Как, по легендам, они воруют магию? Тени от свечей плясали на стенах, превращаясь в чудовищ. Нет. Он знал, что магглы, не обладающие магией никогда бы не смогли украсть самое важное у волшебника — его магию. Он просто считал магглов отвратительными. Значит, если она не воровала магию, то не могла украсть и образ? Тогда как? Когда он был в Албании, она была ребёнком. Нужно найти их. Родителей Грейнджер. А вдруг она дальняя родственница Ангела? Но зачем Ангел пришёл бы к нему? Эта версия Ангела знала его, пусть и по его желанию убить её род. Её ближайшие предки, а тех, кто были старше трёх поколений не было смысла брать в рассчёт из-за временных рамок, не могли быть магглорождёнными: иначе бы она не узнала о Магии от Макгонагалл перед зачислением на первый курс. А если они были чистокровными, то им он ничего не сделал в те года: они либо поддерживали его, либо относились нейтрально. Те, кто его знал тогда, знали лишь его маску, а потому не воспринимали как угрозу. Это вряд-ли потомок Ангела. Но кто тогда такая Гермиона Грейнджер? Кто такая Ангел? И как, чёрт возьми, это произошло? Он замер посреди зала. Руки безвольно опустились. Палочка едва заметно дрожала в расслабленных пальцах. Взгляд устремился в одну точку, туда, где пламя свечи лижет золотой подсвечник. Он всё выдумал? Но почему его сознание выдумало образ грязнокровной подружки Поттера, помогающей уничтожать его крестражи? Она не была красавицей, сумевшей бы зацепить его взгляд при встрече. Она не была той, кто был в его вкусе. Никто не был в его вкусе… и всё же, её внешности было недостаточно, что его гениальный разум выдумал Её.  Она стала красивой для него. Он не мог с этим спорить. Спустя время, когда разглядел её лучше, чем кого-либо за всю жизнь. Волдеморт не спал, не ел, он пытал последователей, потому что себя он истерзал уже всеми мыслимыми способами. Чувство отвращения к себе за то, что она грязнокровка. Но к ней он отвращения не испытывал. Её он ждал, сгорая заживо. Лорд охотнее согласился бы на боль от уничтожения ещё одного крестража, чем на это ожидание. Оно сжигало дотла, но он возрождался, как феникс, чтобы сгореть снова в новом дне, проведённом без неё. А она всё не появлялась. Нагайна получила право укусить Долохова за медлительность — тот взвыл, схватившись за ногу, и рухнул на колени. Люциусу сломали три пальца на левой руке в назидание — хруст был слышен даже в дальнем конце зала. Нарцисса провела ночь в подвале: на холодном камне, без еды, без воды, с одним только страхом за мужа и сына. И в один из дней, когда Лорд нервно диктовал очередную инструкцию в Министерстве какому-то ничтожному последователю, он ощутил жжение метки. Понял всё сразу. Чувство, похожее на то, что он испытывал перед первой поездкой в Хогвартс, наполнило грудь — детское, почти болезненное волнение. Он едва удержался, чтобы не аппарировать немедленно. Губы сами собой дрогнули: то ли в усмешке, то ли в улыбке. «Стереть глупую мальчишескую улыбку с лица. Понять, почему она возникла», — подумал он. И аппарировал. В подземельях Малфой-мэнора его встретила Беллатриса: глаза горят собачьей преданностью, губы растянуты в безумной улыбке, пальцы нервно теребят край мантии. — Она у нас, мой Лорд. В темнице. Он хотел уже направиться вниз, но его остановил голос Люциуса: — Кажется, все у нас: и предатель крови Уизли, и Поттер, — почти сиял Малфой, несмотря на сломанные пальцы, которые Лорд запретил заживлять. Волдеморт кивнул, даже не взглянув на него. Какое ему дело до предателя и до мальчишки сейчас? Ему нужны ответы. Ему нужен Ангел. Спустившись вниз, он оказался перед нужной камерой с первой попытки, словно знал путь наизусть. Между нескольких тел в полумраке он узнал её. Гермиона была худее, чем в его воспоминаниях. Бледнее. Возможно, сыграло роль скудное освещение: дрожащее пламя факелов выхватывало глубокие тени под глазами, впалые щёки, сухие потрескавшиеся губы. Спина прижата к стене. Руки дрожат. Волдеморт влетел в камеру, не открывая дверь, просто снёс её магией. Он схватил грязнокровку за волосы: пальцы сжались в кулак, наматывая на себя каштановые кудри. Ему нужно было знать, где его Ангел. Что происходит. Кто-то попытался отдёрнуть его руки от неё и тут же отлетел к стене с превратившимся в груду осколков черепом. Тёмная кровь потекла по камню. Он трогает её. Он чувствует тепло: живое, настоящее, подрагивающее. Он смотрит в её глаза — большие, карие, испуганные. Зрачки расширены, губы приоткрыты в беззвучном крике. И обнимает за талию, прижимая к себе. Наконец-то. Она испуганно вскрикивает, пытается что-то сказать, но не успевает. Он снимает антиаппарационный барьер, настроенный на всех, кроме него и его рыцарей, и исчезает вместе с ней в клубах дыма. Чтобы оказаться там. В Албании. Под старым деревом, где всё началось. Свет пробивался редко, робкими, косыми лучами, в которых танцевала золотистая пыльца. Тишина стояла зыбкая, обманчивая: каждое движение тонуло в подушке из мха и прелой хвои, и только где-то далеко надрывался запоздалым криком одинокий ястреб. Он любуется ею, прижимая к груди, а она что-то кричит, вырывается. — Я задам лишь один вопрос, грязнокровка. Но от него зависит твоя жизнь, — шепчет он ей на ухо, почти касаясь губами мочки. Тёплое дыхание скользит по её шее. Она холодеет, перестаёт дышать. Лорд отстраняется, замечая, что все звуки исчезли. Даже она сама замирает, испуганно хлопая ресницами. Они влажные. На щеке грязный развод от слезы. — Кто я? Она хмурится. Измождённая бегами, голодом, холодом, стрессом и пленом, она думает о друзьях, гадая, живы ли они. Она знает, кто он. И ей страшно. Безумно страшно. Но не настолько, чтобы тешить его эго, называя своим Лордом. — Ты — чудовище, — выдыхает Гермиона, глядя ему прямо в глаза. Взгляд твёрдый, несмотря на страх. Губы сжаты в тонкую линию. — Тот, чьё имя нельзя называть, ибо ты — проклятие волшебного мира. Его зрачки наливаются красным. Но она продолжает. — Ты монстр, возомнивший себя выше всех: убивающий грязнокровных, чистокровных, магглов — всех без разбора. Ты спятил на своих крестражах, — её голос крепнет, набирает силу. — Ты прикрываешься превосходством чистокровных просто потому, что тебе это выгодно. А на деле сеешь хаос и разруху. С каждым произнесённым словом она всё смелее устремляется ближе. Кровь отливает от его лица, заливая алым радужки. Ноздри раздуваются. Пальцы на её талии сжимаются до боли. — Ты тот, чей отец, как бы ты сам сказал, был ничтожным магглом! — Она подаётся вперёд, утыкаясь лбом в его лоб, носом в его нос. Они дышат одним воздухом. — Ты носишь его фамилию и имя, а не это выдуманное никчёмное прозвище! Волдеморт перемещает руку на её шею: сжимает, лишая воздуха. Грязная, маггловская смерть для поганой грязнокровки. Большой палец давит на горло. Он намерен задушить её голыми руками. Лицо искажено не гримасой гнева, а чем-то более страшным. Обнажённой, беззащитной яростью. А она намерена высказать всё до конца. — Ты Том… — хрипит она, задыхаясь. Перед глазами плывут чёрные звёзды. Но губы продолжают шевелиться, выдавливая последние звуки: — … Марволо Риддл! Лорд не слышит ничего, кроме стука собственного сердца, того самого, которого, как он думал, у него больше нет. С того самого мига, как она назвала его по имени. — Правильно, Ангел, — тихо произносит он. И разжимает пальцы. Это она. Это была она. Его Ангел...