Горечь надежды

Ткань мешка неприятно трется о кожу. Голова, не переставая, чешется и гудит. Хотя, давайте всё же по порядку. Я - Владимир Кузнецов. Солдат красной армии, точнее, сапёр. Кажется, всего пару дней назад планировал вернуться к товарищам после очередной инженерной разведки. Да вот только, как можно заметить, с этим не вышло. Удар приклада пришёлся на затылок, такой, что до сих пор болит. Очнулся в японском блиндаже. Узкоглазые не спрашивали ни имени, ни части. Глазели, как на последнюю скотину. Не могу похвастаться знанием языка, но чувствую, ничего хорошего нас не ждёт. Спустя всего сутки меня отделили от своей группы. Натянули на голову мешок, кинули в будку к остальным отсеявшимся. На вопросы, естественно, не отвечали. Сам я и спрашивать не собирался, толку-то? Должно быть, отвезут на какие-нибудь работы, а там дальше лишь бы выкарабкаться. Своих дождаться. У меня, как никак, ещё есть, за что побороться. В конце концов, приехали. Машина часто подпрыгивала на кочках бездорожья, должно быть, мы далеко за городом. Внутри чувствовался страх неизвестности. Будто шагаешь в пропасть, зная, что через мгновенье расшибёшься. Но шагаешь, выбора-то нет. Нас повели. Толкали в спины, шипели что-то неразборчивое. Это не на шутку раздражало, но что поделаешь. Больше меня интересовало, для чего нас здесь собрали. Почти сразу выдали серую, грубую робу. Больше ничего. Ни нижнего белья, ни тапочек. Кажется, что даже в тюрьме с заключёнными обходятся и то лучше. После этого вновь мешок на голову, лязг решетки, и я здесь. В своем месте заточения. Мне ничего не страшно, я полон надежд и уверенности, что со дня на день за стеной послышаться взрывы и крики товарищей. Они совсем недалеко, я знаю это. И знаю, что так просто своих они не оставят. Рассчитываю на какие-нибудь работы в шахте, что, безусловно, заманчиво не звучит. Но надежда на скорое возвращение греет душу. Оглядываюсь вокруг. Простая бетонная коробка. Здесь нет мебели, абсолютная пустота, приправленная холодом и полной безнадегой. Как единственное развлечение - ведро в углу. Полагаю, своеобразный туалет. От свободы отделяли толстенные прутья, они же, кстати, были и на небольшом окошке под потолком. Единственное напоминание о внешнем мире, через которое пробивались короткие лучи света, не достающие до пола. Был подозрителен тот факт, что нас держали отдельно. Как будто, для простых рабочих так заморачиваться - глупость последняя. Это, честно говоря, не могло не нервировать. Я не был в силах устоять на месте, ходил из стороны в сторону, пытался прислушиваться. Далекий металлический скрежет, шаги охраны. Периодически доносились стоны, кашель и плач. Но они быстро пресекались местными надзирателями. Больше меня смущал далекий и постоянный гул. Который, как по мне, не предвещал ничего доброго. Первый день пошёл, в большистве своём, без происшествий. Я просто сидел в углу, вдыхая пары хлорки, которой здесь мыли полы. Решил, что стоит экономить силы, на случай, если нас все-таки погонят работать. Но ни через час, ни через два, загаданного так и не свершилось. Со временем меня просто потянуло в сон. И хотя спать было страшно, сойти с ума от отсутствия отдыха было ещё страшнее. Следующий день начался внезапно. Меня поднял охранник, молча стуча по решётке. Подпрыгнул от неожиданности, не сразу соображая, что от меня требуется, но совсем скоро дверь камеры отворилась и взгляд охранника, в целом, красноречиво объяснил, что стоит делать. На меня снова надели мешок, что сильно расстраивало и одновременно раздражало. В планах было попытаться изучить местность, а там, возможно, продумать план побега. Но вся стратегия рушится, как карточный домик. Без зрения больше начинаешь чувствовать, через мешок до меня доносились тихие разговоры, а нос неприятно щекотал отвратительный запах. Ещё немного и из меня бы точно что-то вышло, удивительно, учитывая то, что со вчера желудок был пуст. В целом многое, что напрягало в этом месте. И одна из причин – гнетущая тишина. Полное игнорирование. Меня не били, не оскорбляли, даже не приказывали. Молчаливое, механическое взаимодействие. И вроде я должен бы радоваться такой милости, но, честно говоря, ни капли радости это не приносило. Совсем скоро хлопнула последняя дверь. С меня содрали мешок и глаза сразу же ослепил яркий, белый свет лампы. Медицинский кабинет. Не трудно было догадаться, учитывая окружение в виде светлого, вылизанного помещения. Меня усадили на старенькую кушетку. Щёлкнули с яркой вспышкой, лишая возможности видеть ещё секунд тридцать. - Так-так-так, номер 124 – порезал уши явный японский акцент. Говорящий старался, но протяжные гласные не заметить было трудно. Вновь прозрев, я увидел тощего, плешивого мужчину в халате. Он с неподдельным интересом рассматривал моё лицо из-за прямоугольных очков, задумчиво потирая подбородок. - Как вы себя чувствуете? – буднично, особо не задумываясь спросил доктор. Меня же это не на шутку рассердило. Зубы сжались до скрипа. Как я ещё могу себя чувствовать, если не паршиво? - Сомнительно. В камере, знаете ли, не разгуляешься – огрызнулся я, невольно сжимая край кушетки под собой. Хотя самодовольное лицо доктора и выводило из себя, глупо отрицать тот факт, что оно так же и пугало. Я не мог предположить, что у него на уме. - Что же, 124, прошу не волноваться. Всё закончится быстро, а после вас накормят. Должно быть голодны? – постарался успокоить меня доктор. Только вот, ни черта он не успокаивал, а, совсем наоборот, заставлял насторожиться ещё больше. Доктор, не поворачиваясь спиной, отошёл к небольшому стеклянному шкафчику в углу комнаты и, немного покопавшись, выудил шприц со склянкой, в которой плескалась неизвестная жидкость. Тут я понял, что если не сделаю что-то сейчас, то, возможно, не сделаю уже никогда. Доктор приблизился. Всё сжалось в точке перед кулаком. Я сосредоточился на его челюсти, а после ударил, настолько сильно, насколько было способно моё ослабевшее тело. Костяшки завибрировали, в плече отдало. Раздался короткий сочный хруст. Доктор покосился, чуть не выронив свои принадлежности из рук. Хотелось добавить. Да только удача, как всегда, поворачивается ко мне спиной. Совсем скоро в кабинете были охранники. Для них мое сопротивление – пустой звук. Доктор быстро что-то вколол в моё левое бедро. Секуная боль. Тело совсем скоро обмякло, сползая к полу. Меня бросили на кушетку, словно мешок с костями. Мысли постепенно затуманивались, шли туго, превращая своего владельца в безвольную оболочку. - Не стоило, 124 – с разочарованием покачал головой доктор, смотря на меня сверху вниз. Правая линза его очков покрылась паутинкой трещин, а с небольшой царапины на щеке текла тонкая струйка крови. Я не смог послать его куда подальше, всего через мгновенье провалившись в бессознательность. Пробуждение вышло ужасным. Я обнаружил себя на ледяном полу камеры. Что было, на удивление, даже относительно приятно. Учитывая то, что голова ужасно гудела, а всё остальное, кажется, раскалилось до невообразимых чисел. Тело налилось свинцом, конечности, по ощущениям, весили чуть меньше огромных валунов. Что происходит? Чем они, черт возьми, меня накачали? Я был растерян и напуган. Всё вокруг: собственное бессильное состояние, болезненные стоны соседней камеры, чертова жёлтая лампочка и едкий запах хлорки вперемешку с экскрементами. Всё это навивало на меня такую жуть и отчаяние, что страшно представить. С трудом заставив себя сесть, заметил возле двери небольшой железный поднос. На нём стояла тарелка странного супа, если это нечто ещё можно назвать супом, и стакан воды. Хотя мой желудок и скручивало от недоедания, есть не осмеливался ещё около двух часов. То, что произошло недавно поселило внутри зерно подозрения. В этой еде может быть всё, что угодно. Однако, время и голод всё же взяли своё. Трясущимися руками я, чуть ли не насильно, запихивал в рот бульон, внутренне стараясь убедить себя, что это - лучшее решение, которое можно предпринять. Возможно, этот приём пищи немного продлит моё существование. И даст мне толику шанса на возвращение домой. Со временем всё стало только хуже. Болезнь поражала мои лёгкие. С каждым новым приступом кашля они похоже, переворачиваются и рвутся. Влажный, рокочущий хрип вырывается из самой глубины, с ним выходит кровь. Дышать становится всё тяжелее, каждый вдох равен жгучей боли в груди, точно её сдавливают железными обручами. Глотаю воздух короткими, жалкими вдохами. В носу стоит запах меди и испорченного мяса. Кажется, скоро этот мрак проглотит меня целиком, не жуя. Не знаю, что именно мне вкололи, но с уверенностью могу заявить, что умираю. Костлявые руки смерти уже гладят шею, поджидая момент, когда её можно будет свернуть. Лампочка под потолком не выключается. Не знаю, сколько сейчас времени, уже давно потерял его счёт, отрываясь от бесцельного рассматривания потолка только на то, чтобы выплюнуть бурую слюну в ведро. По всей видимости, я больше не смогу обнять свою жену. Прости, дорогая, твой Владик сильно облажался. Прошло несколько... Часов? Дней? Не знаю. Время здесь течёт медленно. Как, соответственно, и мои страдания. За это время я сделал два вывода. Во-первых, со временем начинаешь привыкать к трупному запаху. Во-вторых, если лежать на боку, боль немного утихает. На самом деле, последние пару часов только и стараюсь думать о чём-то, кроме нескончаемой боли и близости смерти. Я быстро смирился со вторым, трезво оценивая свои шансы на спасение. Было ли мне страшно? Ещё как. Я многое не сделал. Мне всего двадцать пять. Впереди была вся жизнь, на которую строились большие планы. Обзавестись домом, большой дружной семьей. И закончить её ожидал тоже грандиозно, а не так. Задохнувшись по прихоти японцев в холодной, провонявшей смертью, камере. Я не знаю, что ждёт меня дальше. И знать не хочу. Единственное, на что могу надеется, так это на то, что очередные шаги в конце коридора идут не за мной. А они шли за мной. Охранник помогает мне подняться, ведь сам я уже не хожу, только ковыляю. На голову вновь надевают мешок. Будто в этом есть смысл. Живой труп - явно не тот, кто будет планировать побег. Мне уже не страшно. Я сдался. Просто прошу, дайте мне уйти быстро. Железная дверь за мной закрывается, громко хлопая. Здесь всё так же холодно. Меня снова бросают на кушетку. Моя роль - расходный материал для их безумных экспериментов, это давно ясно. Не знаю, чем именно поможет моя жертва, но уверен, что только приближу их к ужасной цели. От этой мысли ещё паршивее. С меня снимают и без того тонкую робу, оголяя торс. Снимают мешок, в рот суют тряпку, от которой становится сухо. Я оглядываюсь вокруг и вдруг понимаю, что нахожусь в операционной. Глаза слепит противный белый свет. Вокруг врачей уже больше, но я всё-таки узнаю среди них того самого доктора. Он с презрением смотрит на меня, так, как обычно смотрят на насекомых. Рядом на столике расположены хирургические инструменты. - 124肺炎、臓器を取るつもりです(Номер 124, приступить к извлечению органов)- холодно, без сомнений, произнёс главный врач, стоявший ближе всего. Я невольно дёрнулся, как вдруг обнаружил себя пристёгнутым к кушетке. Этот факт становится последней каплей в море паники, которое охватывает меня с ног до головы. Дёргаюсь, точно червь на раскаленной сковороде. Мычу ругательства и мольбы в тряпку, словно чем-то они помогут. Я не мог мыслить трезво, внутри бушевал только животный, первобытный ужас, который полностью принял на себя управление. Не знаю, откуда появились силы сопротивляться. Возможно, всему виной выброс адреналина. На лбу выступила испарина. Холодный скальпель не торопясь коснулся поверхности моей кожи, постепенно делая надрез. Я чувствовал и слышал, как разрезается моя собственная плоть. На глазах навернулись слёзы ужаса, а мычание постепенно переросло в истерику. Глаза настигла пелена, боль заполнила меня целиком. Прощай, мир.

Живые вивисекции проводились на живых и сознательных людях, заражённых болезнью, чтобы увидеть, как инфекция поражает органы в реальном времени. Человека привязывали к столу, обезболивали только поверхностно (эфиром) или не обезболивали вовсе. Вскрывали грудную клетку и брюшную полость, извлекали органы для изучения, брали образцы тканей. Часто жертва наблюдала за этим в сознании. Сердце могло биться на весу. Вивисекции проводили и на беременных женщинах.