Патока и медные кудри.

      Академия — это не храм искусства в привычном понимании, а бетонные джунгли для тех, кто готов содрать кожу с пальцев ради идеального аккорда. В воздухе застыл запах канифоли, дорогого парфюма и жженого кофе, а в коридорах вечно стоит звенящее напряжение. В это место не попадают по связям — только через «кровавое» прослушивание, где каждый стипендиат доказал, что его талант — остро заточенное лезвие.       Студенты здесь — элита, выжившая в беспощадном отборе, хищники, знающие цену своего места. У них есть право выбрать два пути из четырех, создавая уникальный, порой гремучий коктейль из навыков:       Вокал и Рэп — факультет голосов, которые могут как согреть, так и разорвать душу в клочья.       Хореография — место, где человеческое тело превращается в инструмент, работающий на пределе возможностей, через боль и пот.       Композиторское искусство — святая святых для тех, кто слышит мир в нотах и заставляет тишину звучать, превращая хаос мыслей в партитуры.       Актерское мастерство — обитель идеальных лжецов и глубоких эмпатов, способных примерить любую жизнь, кроме своей собственной.       Это пространство вечного соперничества, где за блестящими фасадами аудиторий скрываются бессонные ночи, разбитые мечты и амбиции, которые могут либо вознести на вершину, либо уничтожить.       Для Мин Юнги музыка никогда не была просто набором звуков — это  единственная форма его существования, способ вывернуть себя наизнанку и не захлебнуться в собственной тишине. Он обосновался на стыке двух миров: композиторского факультета, где тишина кабинетов пахла пыльными нотными листами и перегретым железом аппаратуры, и факультета рэпа, где слова выплевывались в микрофон, словно пули. Его группа была самой малочисленной: здесь не было места случайным людям, только тем немногим, кто осмелился одновременно и созидать основу, и становиться её голосом. В этом герметичном пространстве Юнги нашел свое отражение — Ким Намджуна.        Намджун словно глубокий, спокойный омут, в котором скрывались течения невероятной силы. Если Юнги превращал свои чувства в острые, как битое стекло, биты, то Намджун гранил слова, облачая их в тяжелую, густую лирику, пропитанную меланхоличным романтизмом. Они часами могли сидеть в полумраке студии, обмениваясь короткими фразами, понятными только им двоим, пока за окнами догорали закаты Сеула.       Иногда их дуэт превращался в трио, когда в общую студию, подобно шаровой молнии, врывался Чон Хосок. От него веяло неукротимой энергией и мускусом после многочасовых репетиций. Хосок был хореографом, который не просто слышал музыку, а проживал каждой мышцей. Его флоу был агрессивным, горячим и дерзким, он вносил в их стерильный мир хаос и жизнь. В те моменты, когда агрессивная подача Хосока сталкивалась с ледяной точностью Юнги и философской глубиной Намджуна, в воздухе студии буквально искрило — это была чистая, необузданная страсть к искусству, за которую каждый из них готов был платить любую цену.       У Академии было и другое лицо — глянцевое, ослепляющее своей красотой и безупречностью манер, за которыми скрывался острый ум и расчёт. Ким Сокджин был воплощением этой стороны. Обучаясь на стыке вокала и актерского мастерства, он казался окружающим баловнем судьбы. Там, где другие стирали связки в кровь, Джин просто выходил на сцену и заполнял её собой. В его голосе не было надрыва, но была глубина, заставлявшая зрителей задерживать дыхание, а его актерская игра пугала своей естественностью. Сокджин не боролся с миром — он его впитывал, пропуская через себя каждый блик света и каждую эмоцию, превращая жизнь в бесконечный перформанс, подпитанный непоколебимой уверенностью в себе.       Его постоянным спутником и единственным, кто принимал Джина полностью, был Ким Тэхён — человек-провокация, признающий только одно имя: Ви. Если Джин был светом, то Ви был полумраком, облаченным в дорогие ткани и спорный парфюм. Он двигался по коридорам Академии как хищник, для которого не существовало моральных границ. Флирт был его оружием, а люди — лишь ступенями к цели. Он мог влюбить в себя за один вечер, выудить нужную информацию или услугу, а на утро пройти мимо, даже не удостоив взглядом, словно стряхнув с плеча невидимую пыль.       Ви был инопланетным: на отчетных концертах он с издевательской легкостью демонстрировал танцевальные навыки, которые могли бы сделать его очередной звездой хореографического факультета. Но в его понимании это слишком скучно — официально обременять себя дополнительной нагрузкой он не желал, предпочитая оставлять правила нарушенными, а свой талант — неограненным и взрывоопасным.       Рядом с Сокджином, в том же сияющем ореоле исключительности, вращались и другие фигуры, ставшие живыми легендами Академии.        Пак Чимин являлся воплощением эстетического экстаза. Когда он выходил на сцену, пространство вокруг него неизбежно сгущалось. Его голос, высокий и чистый, напоминающий ангельские напевы, переплетался с телом, которое игнорировало законы физики. Чимин не просто танцевал — он дышал движением, создавая на отчетных концертах номера настолько пронзительные, что у зрителей перехватывало дыхание от первобытного восторга. С Сокджином их связало негласное родство душ; Чимин сразу узнал в его голосе ту же хрустальную честность и возвышенность, которой обладал сам, и это признание легло в основу их взаимного уважения.       Но истинным потрясением для устоев учебного заведения стал мальчишка, едва переступивший порог восемнадцатилетия – Чон Чонгук. Прошлый год в Академии прошел под знаком его имени. Чонгук сразу стал аномалией, стихийным бедствием, которое деканы всех четырех факультетов пытались приручить и перетянуть на свою сторону. Его ум обладал пугающей гибкостью: он схватывал теорию композиции так же легко, как сложнейшие связки в танцевальном классе, и выдавал невероятный звуковой диапазон, пропитанный звериной искренностью.       Впервые в истории этого чопорного заведения совет деканов пошел на беспрецедентный шаг. Признав, что любая попытка ограничить талант двумя направлениями станет преступлением против искусства, они позволили Чонгуку статус свободного слушателя на всех факультативах сразу. Он стал тенью, мелькающей в каждом коридоре, универсальным солдатом, который мог сегодня сидеть в студии с Юнги, а завтра — репетировать драму в классе Сокджина.       Среди бесконечного расписания и факультативов, в которых Чонгук пытался объять необъятное, он неожиданно для всех нашел нечто, не поддающееся логике или нотной грамоте — Тэхёна. Их столкновение было неизбежным и разрушительным, как пересечение двух галактик. Чонгук, с его железной дисциплиной и жаждой совершенства, и Ви — воплощение проблем, флирта и порочной испорченности.       Они вспыхнули мгновенно. Это не было медленным сближением — это был взрыв, в котором синее пламя холодного расчета Чонгука смешалось с ядовито-красным огнем Тэхёна, рождая густой, обжигающий фиолетовый жар. Их связь стала самой обсуждаемой и скандальной темой в кулуарах Академии. Чонгук, казалось, впервые нашел то, что не мог изучить или подчинить — душу Ви, такую же бездонную и странную, как его собственная одаренность.       Они не прятались. Их видели в пустых репетиционных залах, где Тэхён мог лениво курить, выдыхая дым прямо в губы Чонгука, или в темных углах библиотеки, где шепот Ви заменял Чону все учебники мира. Им было плевать на шепотки за спинами и на недовольство деканов. Они существовали в своем собственном спектре, отгородившись от мира этой фиолетовой дымкой безумной, болезненной любви. Тэхён нашел в Чонгуке того, кого не мог «использовать и забыть», а Чонгук — того, ради кого стоило на мгновение перестать быть идеальным.       Так сформировался костяк этой элитарной среды — яркие, опасные и бесконечно талантливые, они существовали в параллельных мирах, которые неумолимо стремились друг к другу.       — Хватит, Шуга, пойдем отдохнем, у нас же весенние каникулы, — голос Намджуна прозвучал низко и безапелляционно. Гул аппаратуры затих, когда он решительно щелкнул тумблерами, обрывая жизнь студии. — Ты уже пятый раз перечитываешь один и тот же куплет, но ближе к кульминации мы не становимся. Тебе нужно выдохнуть.       Юнги застыл в тесной кабине записи, словно в стеклянной пыточной. Тусклый свет ламп подчеркивал резкие тени на его лице; черные пряди волос, влажные от пота, назойливо липли к бледной коже лба, лезли в глаза, но он даже не пытался их убрать. Внутри все клокотало от глухой, выжигающей злости на самого себя. Текст, который на бумаге казался идеальным, при записи рассыпался, терял характер, звучал плоско — и это бесило до дрожи в пальцах. Юнги молчал, впиваясь зубами в изнутри искусанную губу и до боли зажмуриваясь, пока перед глазами не поплыли фосфоресцирующие пятна.       Он отказывался признавать, что его тело, измотанное бессонными ночами и литрами кофе, просто не вывозит этот темп.       — Давай, выходи, — Джун открыл тяжелую дверь кабины, впуская в душное пространство кондиционированный воздух студии. Он стоял, опершись о косяк, и в его взгляде читалось спокойное ожидание. — Хоба позвал нас в клуб. Выпьем и поговорим о чем-нибудь отвлеченном, может, тогда твой запылившийся взгляд прояснится.       Юнги наконец выдохнул — тяжело, с надрывом, словно выпуская часть скопившегося в легких яда. Он медленно снял наушники, бережно, почти любовно положил их на пульт и, не глядя на Намджуна, вывалился из кабины. Тишина, воцарившаяся в комнате, больше не давила, она обещала временное забвение в неоновом мареве и алкогольных парах.       Намджун и Юнги тенью скользнули мимо последнего рубежа — поста охраны у заднего выезда, где тошнотворный запах дизеля от разгрузочных фур смешивался с ароматом влажной земли. Старый охранник в будке даже не поднял взгляда от кроссворда, привычно принимая правила игры. Его молчание стоило дорого, но для студентов, чьё вдохновение не подчинялось расписанию, это была оправданная цена за иллюзию свободы. В его понимании они были лишь верткими «тараканами», для которых не существовало преград, а для них он был единственной лазейкой из золотой клетки Академии.       Джун буднично, механическим жестом сунул купюру в узкую щель двери. На мгновение замер, оглянувшись на тонущее в зелени здание: редкие огни в окнах репетиционных залов смотрелись как далёкие звёзды, холодные и недосягаемые.       — У тебя есть сигареты? — голос Намджуна в ночной тишине прозвучал неожиданно интимно. Он коснулся ладонью лопаток Юнги, ощущая сквозь ткань его напряжение, и мягко подтолкнул к открывшейся слева от гигантских ворот дверце.       — На два раза покурить, нужно пополнить запасы, иначе придется побираться по общежитию, — Юнги брезгливо поморщился, представляя, как будет выпрашивать курево у шумных первокурсников. Он залез в карман помятой куртки, извлек почти пустую пачку и протянул другу сигарету, когда они вышли на безлюдную, залитую бледным светом фонарей трассу. — Ты знаешь адрес?       — Да, покурим, и я вызову такси, — отозвался Намджун. Его взгляд был прикован к мерцающему экрану телефона, но он интуитивно перехватил сигарету, чуть склонив голову к Юнги. — Хоби уже там, говорит — место сочное.       Юнги скептично хмыкнул, доставая зажигалку. Щелчок кремня — и маленькое пламя на мгновение осветило его резкие черты лица и глубокие тени под глазами. Он прикурил сначала Намджуну, а затем себе, жадно втягивая едкий дым. Огонек сигареты тлел в темноте, как уголек в камине.       — Я ощущаю нехватку искры, которая дала бы моему голосу характер и конфликт для записи, — хрипло и негромко признался Шуга. Он устремил взгляд в пустоту ночной дороги, методично и с каким-то болезненным изяществом выпуская изо рта мелкие серые кольца дыма.       В этом признании было всё его творческое отчаяние: техника была идеальной, но внутри чего-то не хватало. Той самой зазубрины, о которую слушатель должен был порезаться.       — Я понимаю, Шуга. Для такого трека нужно много отборной драмы, — Намджун наконец спрятал телефон, который камнем ушел на дно кармана, и полностью развернулся к Юнги, признавая важность момента. В его голосе зазвучали те наставнические нотки, которые Юнги иногда ненавидел, но всегда ценил. — Такая драма невозможна в искусственных декорациях. Её нужно прожить каждой клеткой тела, чтобы случился настоящий надлом в сознании. Только тогда голос перестанет просто звучать и начнет резать.       — Охуенно… — Юнги обреченно раскинул руки в стороны, уронив пепел с сигареты. Откинул голову назад, подставляя бледное лицо порывам прохладного ночного ветра, закрадывающегося под куртку. — Где мне её… эту «отборную драму»? Блядство…       Его голос сорвался на хриплый шепот, полный бессилия. Он чувствовал себя пустым сосудом, в котором есть форма, но нет ядовитого нектара, заставляющего сердца слушателей сжиматься.       — Пока отложим этот проект. Сегодня просто отдохнем, — Намджун одним мощным столбом выпустил дым, наблюдая, как тот растворяется над трассой. Он задумчиво закивал собственным мыслям, словно выстраивая новый учебный план. — А после попробуем проникнуться каким-нибудь жестоким фильмом о невозможной любви. Нужно взрастить в себе такую эмпатию, чтобы черпать надрывы из эмоций других людей. Если своей боли не хватает — придется спиздить чужую.       Юнги ничего не ответил, лишь крепче затянулся, чувствуя, как горечь табака оседает на корне языка. Он еще не знал, что «отборная драма» и тот самый «надлом» ждут его в неоновых бликах клуба, воплощенные в человеке, привыкшем превращать жизни в театральные подмостки.       До клуба ехали в натянутой тишине, нарушаемой лишь шорохом шин по асфальту. Внутри их встретил плотный коктейль из запахов: разлитый алкоголь, терпкий мускус и невидимые, но остро ощутимые надежды на случайную близость в объятиях незнакомцев. На балконе второго этажа, залитый всполохами света, словно божество вакханалии, возвышался Хосок. С бокалом в руке он танцевал прямо у края, и в каждом движении сквозила уверенность хозяина ночи.       Намджун, не тратя времени, двинулся к цели, подобно горному великану, рассекающему людское море. Юнги, чье зрение еще хранило отпечатки студийного полумрака, едва поспевал за его платиновой макушкой, стараясь не утонуть в массе извивающихся, едва ли адекватных тел.       Внезапно клуб качнулся. Какой-то громила, охваченный необузданным ритмом, с размаху влетел локтем прямо в грудину. Дыхание перехватило, перед глазами поплыли искры, и Мин опасно качнулся, теряя равновесие, понимая, что в этой толпе упасть — значит быть затоптанным. Но падения не случилось. Чья-то изящная, прохладная рука с длинными пальцами молниеносно обвила его шею. Хватка неожиданно властная и точная — его рывком притянули в противоположную сторону. Юнги ткнулся носом во что-то мягкое, пахнущее мятно-ментоловой свежестью, а когда поднял взгляд, окружающие декорации размылись, потеряли всяческие очертания, будто само время застыло.       Перед ним стоял парень — высокий, стройный, с невероятно широким разворотом плеч. Его лицо казалось нарисованным рукой великого мастера, а длинные медные кудри, легкие и пушистые, как облако, лоснясь, обрамляли безупречный овал.       — Надо быть осторожнее, иначе здешние вышибалы, пьяные страстью, не оставят от тебя и мокрого места, — незнакомец снисходительно улыбнулся, и эта улыбка была ярче любой звезды. Он не отстранился, наоборот — обвил шею Юнги обеими гибкими руками, продолжая плавно покачиваться в такт музыке. — Сильно досталось?       Шуга замер. Слова застряли в глотке, придавленные сокрушительной элегантностью. Он смотрел на светлую, практически фарфоровую кожу с едва заметным румянцем и не мог заставить себя шевельнуться навстречу. Неосознанно лишь подстраивался под чужой ритм, не в силах ни разорвать это странное наваждение, ни прикоснуться в ответ к притягательному телу, которое так отчетливо прорисовывалось под белой оверсайз майкой.       Парень выдержал паузу, взгляд черных глаз прошелся по лицу Юнги, а затем он звонко, по-доброму рассмеялся, откидывая голову.       — Эй, ты там в порядке?       Юнги тряхнул волосами, сбрасывая оцепенение, и все-таки решился. Его ладонь, еще хранившая холод студийного железа, робко легла на талию кудрявого парня, сокращая и без того отсутствующее расстояние.       — Восстанавливал дыхание, — хрипло выдавил Мин, пытаясь вернуть лицу привычную невозмутимость, хотя сердце в груди колотилось о ребра, как пойманная птица. — Неожиданно прилетело в солнечное сплетение. Спасибо, что не дал мне так нелепо умереть…       — Джин, — представился парень. Он лукаво прищурился и прогнулся в пояснице под ладонью, словно кошка, которая позволяет себя коснуться, но в любой момент готова безвозвратно ускользнуть.       — Шуга, — Юнги неосознанно закусил губу, завороженный этим кокетливым, вызывающим изгибом.       В нем проснулся давно дремавший инстинкт собственника. Мин не привык отдавать инициативу, и теперь, когда дыхание наконец выровнялось, решил закрепить позиции. Он уверенно устроил вторую ладонь на тонкой талии Джина, ограничивая пути к отступлению. Теперь они двигались в унисон — плотно, горячо и Юнги смотрел уже так по-хозяйски, как сам Джин обнимал его за шею.       — Я не частый гость на танцполе, — добавил Шуга, ощущая, как под пальцами перекатывается тепло кожи. — Плохо уворачиваюсь от случайных атак.       — Интригующее прозвище. Придумал сам или получил за заслуги перед обществом? — Сокджин лениво повел плечами, переводя тему, этот жест был настолько профессионально-блядским, что пришлось приложить колоссальное усилие, чтобы не сбиться с ритма.       Джин не сопротивлялся захвату; напротив, он, казалось, наслаждался возникшим физическим напряжением. Его голос, бархатный и слегка насмешливый, перекрывал гул басов, проникая Юнги под кожу.       — Получил от друзей, — коротко бросил Шуга.       Взгляд, вопреки воле, то и дело соскальзывал к губам Джина — сочным, пухлым, блестящим в свете неоновых ламп. От них веяло чем-то кисло-сладким — смесью тропического коктейля и ягодного блеска, — и этот запах рождал в голове Юнги путаные, далеко не приличные желания.       — Интересная у вас дружба… — хмыкнул Сокджин, хитро сверкнув глазами.       Дальше он начал выписывать бедрами такие медленные, тягучие и манящие круги, что воздух поблизости заискрил. Это была грязная  провокация, демонстрация тяжелого шарма, против которого у Шуги не было иммунитета. Джин двигался так, словно сцена была его естественной средой обитания, а Юнги — его случайным, но крайне любопытным партнером по спектаклю.       — Должно быть, очень тесная, — добавил Джин, подаваясь вперед и едва касаясь кончиком носа чужой щеки.       — Тесная дружба не для меня, — выдохнул Юнги, чувствуя, как по телу проходит колючий ток от близости. Он неосознанно качнул головой навстречу, пытаясь поймать это вожделенное касание, превратить его в нечто большее, но Сокджин, словно услышав мысль, с мягким смешком отстранился. — Я предпочитаю четко разделять приятельство с искрами.       Юнги старался держать голос ровным, но утробные жадные рыки выдавали его с головой. Он сверлил Джина в упор, пытаясь за маской кокетства разглядеть настоящего человека, что был слишком искусен в своей игре.       — В этом много смысла, но ты рискуешь упустить вспышки, коим не суждено разрастись в полноценное пламя, — Джин игриво, ласково почесал короткими аккуратными ногтями затылок Юнги, заставляя того прикрыть глаза от удовольствия.       Жест был интимным и мимолетным. Прежде чем Шуга успел сжать пальцы на  талии крепче, Сокджин ловко ускользнул из рук. Он не ушел, нет — развернулся к Юнги спиной, прижался лопатками к груди и продолжил двигаться в такт тяжелым битам.       — Они приносят зачастую не меньше удовольствия, — добавил Джин через плечо.       Теперь Мин чувствовал его всем телом: изгиб позвоночника, движения бедер, мягкость волос, которые щекотали подбородок. Джин вел эту партию, превращая обычный танец в изощренную пытку, где каждая волна выверена и наполнена смыслом. Он предлагал Юнги ту самую «вспышку», о которой говорил — яркую, мимолетную и лишенную обязательств, оставляя выбор за ним.       — Для моего образа жизни искры слишком редкое явление, поэтому если им не суждено воспылать ярким пламенем, я раздую их самостоятельно в вечный огонь, — голос Юнги прозвучал слишком низко, почти угрожающе, вибрируя где-то в районе затылка Сокджина.       Шуга ощущал себя пьяным, хотя спасительная алкогольная влага еще не успела окропить его искусанные в кровь губы. Его опьянял этот едва знакомый запах и осознание того, что за безупречным фасадом скрывается нечто, способное дать ему ту самую «драму», которой он так жаждал на пустой ночной аллее перед Академией. Он медленно, почти гипнотически повел носом по линии роста кудрявых волос Джина, после едва касаясь губами открытой кожи на широком теплом плече. Это было заявление о намерениях, пересекающее все границы дозволенного между незнакомцами.       Понимая, что Джин сейчас не настроен серьезно и воспринимает происходящее как очередной акт в своем бесконечном спектакле, Юнги решил сменить правила игры. Он обозначил своё настроение тем фактом, что жадно сжал пальцы на выпирающих сквозь тонкую ткань светлых джинс тазобедренных костях.       Рывок — и он прижал Сокджина к своему паху максимально плотно, лишая того пространства для маневра. Между ними не осталось даже воздуха, только пульсирующий ритм клуба и жар, который Юнги был намерен превратить в пожар, вопреки всем предупреждениям о «краткости вспышек».       — Я понял, твоё прозвище — это ирония, — Джин вновь рассмеялся, и этот смех, прозвучавший прямо у уха Юнги, был пропитан чистым азартом. Он не собирался отступать под напором чужого собственничества; напротив, давление рук на бедрах стало сигналом к еще более дерзкой игре.       Джин вскинул руки вверх, подставляя ладони невидимым потокам музыки, и с энтузиазмом стал вжиматься своей восхитительно упругой задницей прямо в ширинку Мина. Каждое покачивание было давящим и срывающим тормоза, превращая трение ткани о ткань в первый круг Ада.        — Ты имеешь с сахаром столько же общего, сколько луна с куском сыра, — выдохнул Сокджин, продолжая свой грязный, сокрушающий самообладание танец.       Юнги чувствовал, как всё вокруг окончательно рассыпается на пиксели. За спиной Сокджина он задыхался: голова шла кругом, а к лицу приливала горячая кровь. В тесном пространстве клуба, среди сотен тел, внезапно стало катастрофически мало кислорода. Эти открытые провокации били по самому больному — по его мужской выдержке.       Мин не просто разом забыл все слова и аргументы о «вечном огне»; он потерял сам смысл в речи, как в способе общения. Теперь единственным понятным языком были эти чувственные, переполненные обещаниями изгибы тела  Джина, которые ощущались каждым нервным окончанием, каждой клеткой тела, прижатого к этой невыносимой, прекрасной аномалии.       — Хён, тебя слишком много для одного человека.       Слова извне прозвучали как приговор мимолетной близости. Между Юнги и Сокджином, бесцеремонно нарушая их интимное пространство, вклинилась широкая, крепкая загорелая ладонь.        Джин отреагировал мгновенно: потянулся навстречу касанию без тени сомнения, разом обрывая ту электрическую дугу, что только что плавила воздух между ним и Шугой.       Перед ними предстал Тэхён. Он выглядел как воплощение порочного искушения: угольно-черные волосы, мокро зачесанные назад, открывали резкие черты лица, а мускулистое тело, едва прикрытое дерзкой черной сеткой, притягивало взгляды всех присутствующих.       — Что такое? Вы без меня заскучали, Ви? — Сокджин, несмотря на свою недавнюю податливость, ловко выскользнул из-под пальцев Тэхёна. Он восстановил дистанцию, становясь тем самым недосягаемым идеалом, который лишь позволяет на себя смотреть.       — Гу-гу показалось, что молодой человек держит тебя в заложниках, так что меня отправили на мирные переговоры, — Ви удостоил Юнги коротким, ледяным и абсолютно безразличным взглядом, словно оценивал предмет мебели, случайно оказавшийся на пути.       Тэхен тут же потерял к нему интерес, полностью развернулся к Джину и махнул рукой:       — Пойдем за столик, пока твой глоток свободы опять не закончился кровавым побоищем.       — Джин, я увижу тебя снова? — сипло выкрикнул Шуга вслед уходящим широким плечам, стараясь перекрыть гул толпы. Его голос дрожал от адреналина и внезапно образовавшейся в груди пустоты.       Сокджин, казалось, почувствовал этот зов каждой клеточкой кожи. Он остановился на мгновение и обернулся, хищно прищурив обсидиановые глаза, в которых плясали отблески неона. В этом взгляде больше не было снисходительности — только острое любопытство.       — Может быть, Сахарок, может быть… — Джин улыбнулся так обезоруживающе нежно, что у Юнги перехватило дыхание, и едва заметно кивнул в сторону напряженной спины Тэхёна, который, словно ледокол, прокладывал путь сквозь массу людей.       Юнги остался стоять на месте, жадно впитывая этот момент. Он прочитал это «может быть» не как отказ, а как негласное признание. Сокджин только что обозначил границу: Тэхён, при всей своей наглости и привычке плевать на чужие границы, был лишен того, что Джин добровольно позволил Шуге всего минуту назад. За кокетством и легкомысленными словами скрывался четкий расчет — Сокджин сам выбирал, кому позволить обжечься о свою искру.       Мин проводил их взглядом, чувствуя, как внутри медленно закипает «пламя», о котором предупреждал. Он не собирался ждать случая — теперь у него была цель, более осязаемая, чем фантомное ожидание драмы.        — Юнги-я, это что за поведение внизу было? — Хосок встретил его широкой, почти светящейся улыбкой и шокированным подтруниванием, сразу затягивая вглубь балкона. Он буквально впихнул Шугу в мягкое кресло у самого края, откуда открывался идеальный вид на танцпол. — С каких вообще пор ты танцуешь? И почему это выглядело так грязно?       Юнги промолчал, чувствуя, как пульсация в висках постепенно утихает, оставляя после себя лишь остаточное ощущение тепла на ладонях. Он потянулся к чужому стакану с ледяным виски и сделал большой глоток, игнорируя жжение в горле.       — Тут от вашей химии у половины второго этажа шишки задымились, — Намджун наконец перестал усердно тереть стекла очков краем футболки и водрузил их на переносицу, глядя на друга с нескрываемым интересом. Он выразительно помахал ладонью над своими бедрами, намекая на то, насколько интимным был этот «танец».        — Я сначала даже не заметил, что ты отстал. А когда обернулся… скажем так, я и не знал, что ты умеешь так страстно и беззастенчиво лапать людей.       Юнги откинулся на спинку, устремив тяжелый взгляд вниз, в гущу толпы, где среди голов мелькали медные кудри.       — Это был несчастный случай, — хрипло отозвался он, хотя сам в это не верил ни на секунду. — Он просто не дал мне упасть, когда какой-то здоровенный ублюдок врезался в меня.        — Ага, а потом ты чуть не дал упасть ему прямо в свои штаны, — хохотнул Хосок, присаживаясь рядом и перехватывая инициативу. — Ты хоть знаешь, кто это? Это же Ким Сокджин. Звезда актерского факультета. О нем легенды ходят — говорят, он может заставить тебя влюбиться одним взглядом, а потом просто пойти обедать, забыв твое имя.       — Тебя настигла драма, Шуга, — Намджун кивнул вниз, туда, где за одним из столиков за ними теперь следили две пары голодных до крови глаз. — Чон Чонгук и Ким Тэхен... сторожевые псы Сокджина и Чимина, которые в свою очередь сексуальностью притягивают всех вокруг. Иногда мне кажется, что у них отношения вчетвером.        — Нет-нет, Чонгук за Ви готов вгрызться в горло даже самому Господу богу, — отрезал Хоби. — Но как крупные волки они стерегут и обособленную часть своей стаи. Как сторож в музее, он не считает произведение искусства своим, но и тебе его трогать не позволит, скорее руки отрубит секирой.       Шуга снова приложился к стакану, чувствуя, как алкоголь наконец начинает действовать, превращая внутреннее напряжение в глухую, уверенную силу.        То, что Джин оказался актером, объясняло всё: и эту избыточную грацию, и умение мгновенно менять маски, и ту легкость, с которой он втянул незнакомого парня в свою игру.       — Драма, говоришь? — Юнги обернулся к Намджуну, криво усмехнувшись. — Это именно то, чего мне не хватало для трека. Отборная, опасная херня с привкусом чужой собственности.       Он чувствовал на себе те самые «голодные» взгляды Чонгука и Тэхёна. Юнги знал этот тип людей: они метили территорию одним своим присутствием, и то, что он — какой-то парень из студийного подвала — посмел так откровенно трогать их «драгоценность», явно не прошло бесследно.       — Плевать я хотел на секиры, — хрипло выдохнул Шуга, доставая из кармана последнюю сигарету. — Если он — экспонат, то я явно не из тех, кто ходит по музею с аудиогидом.       Юнги видел, как Сокджин внизу что-то шепчет на ухо Тэхёну, и тот, вопреки своей агрессивной ауре, лишь коротко и резко кивает, не сводя при этом тяжелого взгляда с балкона второго этажа.       Шуга двигался медленно, почти лениво, наслаждаясь тем, как табачный дым наполняет легкие и дает необходимую выдержку. Он пафосно облокотился о стеклянный борт балкона, игнорируя шумную компанию за спиной, и сосредоточил всё своё внимание на одной точке — кудрявом затылке Сокджина. Это был бесшумный вызов, охота взглядом, которая длилась не дольше минуты, пока Джин, словно почувствовав кожей чужую волю, не обернулся.       Их глаза встретились мгновенно, разрезая клуб пополам. В этом взгляде не было ни смущения, ни страха — только искрящийся азарт.       Юнги действовал методично. Не отрывая взгляда от Джина, он медленно ткнул указательным пальцем себе в грудь, обозначая «я». Затем перевел жест на него — «ты». И, наконец, коротким кивком указал на танцпол внизу, откуда они только что ушли, медленно выпуская с губ плотную струю тяжелого дыма.       Сокджин вопросительно выгнул идеально очерченную бровь, продолжая покачиваться в такт музыке с бокалом в руке. Юнги на мгновение обернулся к Намджуну и Хосоку, придавая своему лицу выражение максимальной отвлеченности, мол, «я просто курю, ничего не происходит», а затем снова вернул взгляд к Джину. На пальцах одной руки он четко обозначил время — через десять минут.       Сокджин дважды замедленно кивнул — тягуче закрепляя их уговор. В ту же секунду он отвернулся к подошедшему Чимину, который что-то оживленно зашептал ему на ухо, полностью разрывая контакт.       — Ну ты и смертник, — Намджун, видевший этот негласный диалог, покачал головой, но в его глазах промелькнуло уважение. — Идешь в пасть к волкам ради одного танца?       Юнги ничего не ответил. Он лишь затушил окурок о край пепельницы, чувствуя, как внутри всё сжимается в предвкушении.        — Джин-и, предупреждаю, не увлекайся ты этим парнем, он не впишется, — Тэхён бесцеремонно отодвинул возмущенного Чимина в сторону, буквально заслоняя собой Сокджина от остального клуба. Его голос вибрировал от плохо скрываемого раздражения. — Он не из тех, кто отступит, когда ты наиграешься. А расхлебывать это дерьмо потом придется нам.       Сокджин медленно, дразняще облизал нижнюю губу, чувствуя, как внутри закипает сладкое предвкушение бунта.        Его взгляд в мгновение ока из мягкого и кокетливого превратился в хлесткий, как ореховый прут. Он резко подался вперед, хватая Ви за запястье, а второй рукой впиваясь в ладонь Чонгука, который сидел на диване с видом мрачного грозового облака. Джин стиснул их пальцы до побелевших костяшек, заставляя обоих парней сосредоточиться только на нем.       — Парни, здесь наконец-то перестало быть убийственно скучно, — Джин вбивал слова каждому в самую сетчатку глаз, переводя тяжелый взор с одного на другого. — Так что отъебитесь от меня и уделите уже внимание друг другу, пока я не начал злиться по-настоящему.       — Прости, хён. Мы просто беспокоимся о том, чтобы никто не причинил тебе боли, — Чонгук подался навстречу, заглядывая своими огромными, полными щенячьей преданности глазами прямо в душу. Но душа Сокджина сегодня взяла выходной, уступив место чистому, эгоистичному азарту.       — Гу-гу, это очень мило, спасибо, — фальшиво-сладким тоном протянул Сокджин, но его взгляд оставался стальным и ледяным. Он не ослабил хватку ни на секунду. — Если кто-то вдруг решит разбить мне лицо, обещаю: вы узнаете об этом первыми. А теперь — отъебитесь.       Он резко отпустил их руки и, не оборачиваясь, поправил ворот своей белой майки. Десять минут почти истекли. Джин чувствовал спиной их тяжелые, собственнические взгляды, но сейчас его вела только одна мысль — о том парне с холодными руками и дерзким обещанием «вечного огня».       — Шуга, если тебя начнут превращать в кусок разорванного мяса, мы не сможем просто вернуться в общежитие, — Намджун вырос за его плечом, тяжелая ладонь легла между лопаток, заземляя и возвращая в реальность. — Мы не знаем, что Сокджин нашептывает сейчас своим церберам. Нетрезвые они способны на что угодно.       Юнги медленно развернулся к другу, и в его взгляде Намджун увидел не привычный холодный расчет, а пугающую, лихорадочную решимость.       — Джун-а… — Юнги наклонился ближе, почти к самому уху, чтобы музыка не съела ни единого слова. — Я знаю, как актеры умеют играть. Но ты не видел его глаза. Он хочет узнать меня ближе так же сильно, как этого хочу я. Ищет в толпе руки, в которых почувствует себя дома. И я должен узнать, мои ли это руки. Иначе я навсегда потеряю сон и аппетит.       В этом признании было слишком много честности для человека, который привык скрывать чувства за плотными слоями битов. Намджун вздохнул, понимая, что отговаривать Юнги сейчас — всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками.       — Хочешь, я спущусь и буду неподалеку на подстраховке? — Намджун с чисто братским, оберегающим нажимом пригладил топорщащийся капюшон черного зип-худи Юнги. — Мы оба понимаем, что в одиночку ты быстро пострадаешь под напором Вигуков.       — Я постараюсь держать ситуацию под контролем, но не откажусь от стороннего надзора своих близких друзей, — Шуга дернул плечами, ловко высвобождая руки из куртки. Он небрежно бросил её на стеклянный бортик, оставаясь в одной толстовке.       С вызовом, глядя прямо на столик внизу, Юнги медленно потянул язычок зип-худи вниз, до самого пупка, открывая взгляду простую футболку цвета мокрого асфальта, которая облегала его тело.       — Здесь становится жарко, — Юнги обернулся к лестнице, и на его губах заиграла опасная, предвкушающая улыбка. — Но я люблю попотеть.       Он двинулся вниз, чувствуя, как адреналин вытесняет остатки здравого смысла. Десять минут истекли.       — Ты сказал мне «может быть», не смогу тебя забыть, — едва слышно мурчал Юнги, и эти слова ложились в ритм его шагов, словно набросок нового, еще не написанного трека. — За касание твоих губ я отдам всё на свете…       Он спускался в самый эпицентр неонового безумия, и с каждой ступенью шум толпы становился всё оглушительнее, а воздух — гуще. Но внутри него, вопреки логике и страху перед «церберами», расцветало странное, почти физическое ощущение. Словно под рёбрами внезапно раскрылся плотный, упругий бутон тюльпана, лепестки которого толкали его изнутри, заставляя дышать чаще.       Юнги больше не чувствовал себя тем измотанным стипендиатом, который два часа назад готов был разбить монитор в студии. Сейчас он был охотником, ведомым инстинктом. Он вышел на край танцпола, ища глазами ту самую белую майку и каштановые кудри, готовый к тому, что это случайное столкновение перевернет не только исход этой ночи, но и весь его привычный, выверенный до секунды мир.       Навстречу ему, разрезая толпу с изяществом, которому не место в дешевом клубе, уже шел Сокджин. Он не смотрел по сторонам, его взгляд был прикован к Юнги, и в этом взгляде читалось: «Ну что, попробуй, раздуй свой вечный огонь».       — Есть ли у твоего опоздания причина? — поинтересовался Сокджин, едва заметно ведя бедрами, пока его взгляд сканировал лицо Юнги на предмет малейшей тени сомнения. — Может быть, это страх?       Юнги остановился в шаге от него, кожей чувствуя электричество, исходящее от Джина. Он краем глаза отметил Чимина, вокруг которого на танцполе образовалась зона отчуждения — статус «золотого состава» Академии работал здесь не хуже полицейского жетона. Там же, словно влитой в ритм, покачивался Намджун, удивительно органично вписавшийся в это пространство хаоса и неона.       — Я извиняюсь, господин Ким, — Юнги театрально, с едва уловимой издевкой поклонился, не разрывая зрительного контакта. — Причина — моё любопытство. Наводил краткие справки.       — Уже? А ты не теряешь времени зря, Сахарок, — взгляд Сокджина заметно оттаял, в нем вспыхнули озорные искры.       Он не стал дожидаться, пока Юнги снова проявит инициативу. Джин плавно скользнул по паркету ближе, сокращая дистанцию до критической. Его пальцы — длинные, прохладные и пугающе уверенные — зацепились за металлический язычок молнии на зип-худи Юнги, который тот так опрометчиво расстегнул до самого пупка.       — Уже начал таять в своей многослойности? — прошептал Джин, лениво потянув молнию еще на пару сантиметров вниз, из-за чего края черной ткани разошлись, полностью обнажая футболку цвета мокрого асфальта под ней.       Он смотрел прямо в глаза Юнги, бросая вызов. Теперь, когда «справки» были наведены, правила игры изменились: Сокджин знал, что Юнги знает, кто он такой. И это только добавляло остроты каждому его жесту.       Юнги стоял непоколебимо, и на его бледном лице расцвела открытая, обезоруживающе искренняя улыбка. Он не пытался играть роль, не пытался перехватить инициативу или задавить Джина своим авторитетом. Весь его вид транслировал редкое, почти пугающее принятие: он просто позволял Сокджину быть собой — дерзким, капризным, играющим на публику.       — Сегодня я таю только от тебя, — голос Шуги был низким и ровным, лишенным всякого притворства. Он намеренно завел руки за спину, демонстрируя полную безоружность и в то же время — железную выдержку. — От того, как свободно ты сверкаешь в лучах стробоскопа.       Это была тонкая, ювелирная психологическая ловушка. Отказываясь от грубого собственничества, которое проявил в первый раз, Юнги создавал вакуум. Он давал Джину ту самую свободу, о которой тот просил друзей, но при этом лишал его физического контакта, по которому тело актера, привыкшее к вниманию, уже начинало тосковать.       Сокджин на мгновение замер. Его пальцы все еще сжимали собачку молнии на худи Юнги, но теперь он почувствовал, как дистанция между ними, несмотря на близость тел, стала ощутимо звенеть. Отсутствие рук Юнги на его талии ощущалось почти как оскорбление.       Джин прикусил губу, его взгляд метнулся к рукам Юнги, спрятанным за спиной, а затем снова вернулся к его лицу. В этом Сахарке оказалось куда больше слоев, чем он предполагал.       — Свободно, значит? — Джин прищурился, и в его глазах промелькнула опасная искра.       Он сделал еще полшага вперед, практически вжимаясь грудью в грудь Юнги, и резко потянул за края его расстегнутого худи, заставляя парня качнуться к нему.       — А если мне надоело сверкать в одиночестве?       — Ты не один, Ким Сокджин. Я здесь, с тобой. Единственный зритель, не испытывающий ничего, кроме восхищения, — голос Юнги прозвучал мягко, почти интимно, перекрывая грохот басов.       Он склонил голову на бок, и его взгляд стал почти осязаемым. В нем не было похоти или требования — только бесконечное, глубокое принятие, которое окутывало Джина плотным коконом безопасности. Юнги давал ему то, чего не могли дать ни «сторожевые псы», ни восторженная толпа: право быть увиденным без актерских масок.       Ладони Джина, до этого судорожно сжимавшие края худи, расслабились и легли на грудь Юнги. Он чувствовал под тонкими пальцами ровный, сильный ритм сердца Шуги — опору, которая не требовала ничего взамен.       — Если ты хочешь близости, покажи мне обратную сторону медали, — выдохнул Юнги.       Он призывно развел руки в стороны, полностью открываясь, и медленно прикрыл глаза. В этот момент он перестал быть сторонним наблюдателем. Шуга позволил музыке затопить себя, растворяя границы между своим телом и ритмом, который диктовал клуб. Он начал двигаться — тягуче, глубоко, ведомый не желанием произвести впечатление, а чистым чувством.       Это был вызов: Юнги приглашал Джина в свой мир, где нет фальши, где музыка — это пот, боль и честность. Он предлагал Сокджину перестать «сверкать» и начать просто дышать в такт, отдавая инициативу их общей, рождающейся прямо здесь и сейчас, драме.       Джин смотрел на него, завороженный этой внезапной переменой. Он видел, как Юнги, этот холодный «Сахарок», превращается в чистую энергию, и его собственное тело предательски отозвалось, стремясь заполнить пространство между ними.       — Хочешь оставить меня после всего этого на растерзание злой ночи? — шепот Сокджина, надтреснутый и неожиданно лишенный всякого актерского лоска, обжег ухо Юнги.       Ладони Джина, теперь уже не робкие, а жадные, скользнули под полы худи, сминая тонкую ткань футболки. Он притянул Юнги к себе с такой силой, будто искал в нем единственное спасение от обрушившейся на них тишины между тактами.       — Признайся, Шуга, ты её дитя, сотканное из лунного света? — Джин прижался лбом к его виску, и в этом вопросе было больше тоски, чем кокетства.       В ту же секунду реальность взорвалась. Яркие стробоскопы захлебнулись, погружая зал в вязкую полутьму, которую наотмашь полосовали белоснежные, слепящие лучи прожекторов. Из колонок ударил новый трек — безумная, первобытная вакханалия звука, собранная из криков, стонов и ломаных битов. Это была музыка для тех, кто готов сорваться с цепи.       Юнги чувствовал, как толпа вокруг превращается в единую, беснующуюся массу, но его мир сузился до точки соприкосновения с Джином. Когда горячие, влажные губы Сокджина прижались к его щеке, Юнги ощутил, как по позвоночнику прошел электрический разряд, грозящий расщепить его на атомы. Он распахнул глаза, но в бешеном ритме мигающих вспышек видел лишь размытые контуры: медные кудри, в отсветах отливающие рубином, белизну майки и расширенные, темные зрачки Джина, в которых отражалось его собственное безумие.       Не в силах больше сдерживаться, Юнги наконец сорвал руки из-за спины. Он вцепился пальцами в затылок Сокджина, зарываясь в мягкие волосы и фиксируя его лицо так, чтобы не дать отстраниться ни на миллиметр. В этой пульсирующей темноте, под вой синтезаторов, он перестал быть зрителем.       Джин вздрогнул всем телом, когда зубы Юнги коснулись его нижней губы. Это не было деликатным прикосновением — это было клеймо, акт захвата территории, от которого по венам Сокджина ударил чистый, концентрированный адреналин. Он судорожно выдохнул, и этот звук потерялся в реве динамиков, но Юнги почувствовал его своей кожей, своими губами.       — Я соткан не из света, Джин-и, и даже не из полутонов, — голос Юнги превратился в низкое, вибрирующее рычание. Он нежно оттянул губу Джина, пробуя её на вкус, слизывая сладость коктейля и чувствуя податливую мягкость плоти. — Моя тьма готова проглотить тебя целиком, господин Ким, но, клянусь, в ней ты почувствуешь себя как дома.       Сокджин не отпрянул. Напротив, он подался вперед, вжимаясь в Юнги так, словно хотел врасти в него, спрятаться в этой обещанной тьме от слепящих вспышек и бесконечного контроля. Его пальцы, до этого просто лежавшие на груди Шуги, теперь яростно сжали футболку, сминая ткань в кулаках.       — Тогда глотай… — выдохнул Джин в самые губы Юнги, закрывая глаза и полностью отдаваясь этой стихии. — Глотай целиком, пока я не передумал быть добычей.       В этот момент вспышка прожектора выхватила их из темноты: Юнги, властно удерживающий затылок Джина, и сам Джин, закинувший голову в беззащитном и одновременно вызывающем жесте. Это длилось доли секунды, но этого было достаточно, чтобы за столом в VIP-зоне Чонгук до хруста сжал пустой бокал, а Тэхён медленно поднялся со своего места, не сводя глаз с танцпола.       Намджун, погруженный в собственный ритм, не сразу осознал, что пространство вокруг него перестало быть пустым. Прямо у его ног, словно ртуть, начал извиваться светловолосый парень. Движения Чимина были нереальными, пугающе пластичными; он ввинчивался в хаотичный, рваный бит Намджуна, филигранно подстраиваясь под его тяжелую поступь.       — О, мистер Ким, ты меня всё-таки заметил? — Чимин резко вскинул подбородок, глядя на Намджуна снизу вверх. В свете редких вспышек его глаза казались лихорадочно блестящими. — Похоже, ты не слишком пристально охраняешь своего друга от драки. Оглянись: даже в полной темноте рядом со мной никто не задерживается, куда бы я ни свернул.       В словах Чимина сквозила горькая гордость — он привык к тому, что его аура «неприкасаемого» расчищает вокруг него место. Люди боялись не его самого, а той разрушительной силы, что стояла за его спиной.       — Чимин-щи, должно быть, обидно не иметь возможности слиться с гудящей толпой, — Джун склонился к нему, сложив ладонь рупором у самых губ, чтобы слова не утонули в грохоте динамиков. Он сохранял удивительное спокойствие, глядя на «золотого» танцора без тени того благоговения, к которому Пак привык. — Можешь спокойно танцевать рядом. Меня нелегко напугать людям твоей комплекции.       Этот ответ был похож на пощечину, обернутую в мягкий бархат. Намджун не просто проигнорировал угрозу, он обесценил её, признавая в Чимине лишь человека, а не грозный символ факультета.       Чимин на мгновение сбился с шага, его губы дрогнули в полуулыбке-полуусмешке. Пока Намджун удерживал на себе его внимание, за их спинами ситуация накалялась: Юнги и Сокджин окончательно потеряли связь с реальностью, а Тэхён уже миновал ограждение VIP-зоны.       Юнги приподнял голову, на мгновение разрывая дистанцию лишь для того, чтобы в следующую секунду собственнически вплести пальцы в огненные кудри и с силой притянуть Сокджина к себе. Он смял его губы мокрым, раскаленным до предела поцелуем, в который вложил всё свое студийное одиночество и внезапно вспыхнувшую одержимость.       Джин не просто ответил — он с готовностью разомкнул губы, впуская густую и теплую тьму Шуги внутрь себя вместе с судорожным вздохом. В это мгновение реальность для него схлопнулась: гул толпы, рев динамиков и назойливый свет прожекторов остались где-то далеко позади, словно их накрыло толстой толщей воды. Сокджин в корне не понимал, как в одном человеке может уживаться эта испепеляющая нежность и хищная страсть, обжигающая, как рождение сверхновой. Он плавился в руках Юнги, впервые за долгое время ощущая, что его не просто «сторожат», а по-настоящему и всецело хотят прочувствовать.  Но у них было лишь около минуты на это единое дыхание.       Тяжелые, быстрые шаги Ким Тэхёна буквально ввинчивались в пространство танцпола. Ви надвигался на них как грозовая туча, его лицо превратилось в каменную маску ярости. Он был готов разорвать на сувениры этого упрямого Мин Юнги, который всегда казался со стороны инертным тихоней, а теперь нагло перешел все границы их охраняемой территории. Тэхён не собирался вступать в дискуссии — он шел, чтобы физически вырвать Джина из этого «затмения».       Следом за Тэхеном, бесшумно и плавно, словно ягуар на охоте, двигался Чонгук. Его черная одежда поглощала редкие блики света, делая его почти невидимым, но его присутствие ощущалось как тяжелый, давящий вакуум.       Юнги знал, что они близко. Он чувствовал вибрацию их ярости подошвами кед, но сознательно выбрал не оборачиваться. Он до последнего мгновения вливал свою мглу в податливые губы Сокджина, наплевав на то, что за этим последует. А Джин, обычно остро чувствующий любые изменения в «энергетическом поле», на этот раз совершил фатальную ошибку. Он слишком глубоко погрузился в Юнги, став на мгновение легким и беззащитным.       Мир разорвало по швам. Сокджин даже не понял, чьи руки вырвали его из этого кокона, но ледяная пустота, ударившая в грудь, была сравнима с тем, как если бы из земли с корнем выкорчевали вековое дерево.       Тэхен действовал профессионально и жестоко. Короткий, прицельный удар в челюсть прилетел именно в тот момент, когда Юнги был максимально расслаблен. Шуга рухнул на пол, но инстинкты сработали быстрее сознания: он успел сгруппироваться, приземлившись на задницу и не дав затылку встретиться с твердым покрытием.       Тишина внутри Мина сменилась звоном. Он раскинул ноги, упираясь ладонями в пол, и медленно поднял голову. В его взгляде не было страха — только безумный, лихорадочный блеск. Он медленно обвел языком верхний ряд зубов, чувствуя на вкус железо. Слюна мгновенно окрасилась в густой винный цвет. Нижняя губа, лопнувшая как от укола иглы, больше не сдерживала поток: багровая струя быстро расчертила подбородок и сорвалась вниз, расцветая уродливыми темными пятнами на футболке.       Юнги сплюнул кровь прямо под ноги Тэхену и криво, по-звериному оскалился, игнорируя пульсирующую боль.       — И это всё? — прохрипел он, не сводя глаз с Ви, пока за его спиной Чонгук уже клал руку на плечо дезориентированного Сокджина.       Сокджину хватило одного взгляда на багровый поток, заливающий подбородок Юнги, чтобы его эмпатия вернулась, превратившись в холодную, карающую ярость. Он вывернулся из-под руки Чонгука так резко, словно та была раскаленным железом, и вырос перед Тэхёном, распрямив свои невероятно широкие плечи. В этот момент Джин казался выше и массивнее любого вышибалы в этом зале.       Чонгук дернулся вперед, инстинктивно пытаясь защитить Ви, но его движение было пресечено на взлете. Массивная грудь Намджуна возникла перед ним как непреодолимая бетонная стена.       — Не вздумай дернуться, Чон, — голос Джуна рокотал, как несущаяся с горы лавина, заставляя воздух в легких Чонгука вибрировать. — Ты сам знаешь, что еще не дорос до последствий, которые за этим последуют.       В ту же секунду клубную тьму безжалостно разрезал ослепительный верхний свет «рабочего» освещения. Музыка оборвалась на полуслове, оставив после себя оглушительный звон, который тут же был перекрыт звуком гулкой, хлёсткой пощечины. Голова Ким Тэхёна дернулась в сторону против воли. На его бледной левой щеке мгновенно, словно проявленный снимок, отпечатался лиловый след ладони Джина. Сокджин не просто ударил — он вложил в этот жест весь размах своего мощного плеча и всю накопленную обиду за прерванный момент.       — Сейчас же извинись, Ви, — в повисшей вакуумной тишине голос Сокджина прозвучал как дробь выстрелов, от которой невозможно увернуться.       Пространство вокруг него стало тяжелым, как засахарившийся мед. Но эта плотность не обещала сладости — она несла в себе уничтожающий авторитет. Джин сейчас не был актером или «золотым вокалом», он был старшим, чье право на уважение было неоспоримым, и его ярость была ледяной.       Тэхён медленно повернул голову обратно, его взгляд, обычно наглый и провокационный, наткнулся на непробиваемую стену гнева хёна. Юнги на полу сплюнул очередную порцию крови и, вопреки боли, приподнял уголок губ в окровавленном оскале, наблюдая за этим триумфом воли. Ви застыл, не моргая. В его взгляде, прикованном к глазам Сокджина, читалось отчаянное сопротивление — он делал медленный, глубокий вдох, раздувая грудь, словно пытался вытеснить чужой авторитет из своего пространства. Но Джин не дал ему и шанса.       Вторая пощечина впечаталась ровно в то же место. Она была тяжелее, короче и страшнее первой, в ней звенела беспрекословная власть.        Сокджин мертвой хваткой вцепился в черную сетку на груди Тэхёна, рывком притягивая его к своему лицу. Теперь его голос был гильотиной, занесенной над головой провинившегося:       — Извиняйся перед Шугой, Ви. Немедленно. И так, как подобает извиняться младшему.       Желваки на лице Джина ходили ходуном. От недавней игривости и мягкости не осталось и следа — сейчас он выглядел человеком, способным забить Ви до полусмерти одними ладонями, если тот посмеет ослушаться. В глазах Тэхёна предательски блеснула скупая влага, а в глубине зрачков заплескалась детская, жгучая обида, но его сопротивление сломалось. Грудь опала, плечи поникли, и он обмяк в руках старшего.       Сокджин отступил на полшага, лишь слегка коснувшись плеча Ви своей ладонью, но этот жест весил тонну.       — На колени, — коротко бросил Джин. Ему даже не пришлось давить.       Ви послушно, словно лишенный костей, рухнул на пол. Колени глухо стукнули о паркет, и он низко, до самого окровавленного пола, склонил голову.       — Я прошу прощения за своё поведение... Юнги-хён, — голос Тэхёна дрожал, срываясь под тяжестью разрывающих его эмоций.       Намджун и Хосок застыли каменными изваяниями. Чонгук рядом с ними дышал часто и рвано, его кулаки были сжаты до боли в суставах, но он не смел вмешаться в этот древний закон иерархии. Для них, привыкших к образу «неприкасаемых», эта картина была сродни восьмому чуду света.       Джин, не меняя каменного выражения лица на прямых ногах тоже низко склонился перед Юнги. В этом поклоне не было театральности — только горькое принятие вины своего донсэна как своей собственной.       Юнги, всё еще сидя на полу и утирая кровь тыльной стороной ладони, смотрел на эту сцену сквозь пелену шока. Он хотел драмы, хотел надлома, но масштаб того, что он вызвал одним поцелуем, заставил его сердце пропустить удар.       — Я принимаю твои извинения, можешь встать, — выдохнул Юнги, откидывая голову назад. Каждое слово отдавалось пульсирующей болью в челюсти, но он заставил себя звучать твердо.       Сокджин тут же оказался рядом. Его руки, еще минуту назад раздававшие пощечины, теперь обхватили Юнги с невероятной осторожностью и нежностью. Он помогал ему подняться, бережно придерживая под локоть и талию. Ви всё еще замер в позе раскаяния, боясь пошевелиться без разрешения.       — Поднимайся, Тэ, — скомандовал Джин, и Ви тут же выпрямился, бросив затравленный взгляд на Чонгука. Его лицо горело не только от ударов, но и от жгучего стыда.       В этот момент к ним, расталкивая любопытных, подоспел охранник. Его тяжелый взгляд прошелся по окровавленному лицу Юнги и напряженным фигурам остальных.       — Эй! Что тут у вас происходит? — рыкнул он, уже готовясь тянуться к рации.       Юнги, оказавшись на ногах, мертвой хваткой вцепился в талию Сокджина. Ему нужна была эта опора; тепло Джина действовало лучше любого обезболивающего, прошивая избитое тело успокаивающим током.       — Прошу прощения, господин, мы не хотели мешать другим гостям, — Сокджин преобразился мгновенно. Голос стал почтительным, взгляд — открытым, он коротко склонил голову, закрывая Юнги своим плечом. — Произошло недопонимание, которое мы уже разрешили.       Охранник недоверчиво сощурился, глядя на багровую футболку Шуги, но тот лишь коротко кивнул, подтверждая слова Джина. Юнги не собирался раздувать скандал — эта драма была слишком личной, чтобы втягивать в нее полицию или администрацию.       — Молодой человек оплатит штраф в полном размере из своего кошелька, — Сокджин метнул в Тэхена такой взгляд, что тот вздрогнул всем телом. Ви быстро поднялся с колен и начал судорожно шарить по карманам, доставая бумажник дрожащими пальцами. — А мы попросим на баре лед и аптечку. Еще раз извините.       — Извините, — хором, как по команде, повторили за старшим Чонгук, не поднимая глаз, и Тэхен, чей авторитет сейчас лежал руинами у его собственных ног. Даже Чимин, до этого безмолвной тенью стоявший за Намджуном, почтительно поклонился.       Грозная «банда» Академии превратилась в группу нашкодивших первокурсников перед лицом рассерженного хёна. Когда охранник, спрятав деньги, окончательно скрылся в толпе, а клуб снова погрузился в привычное неоновое марево, Сокджин и Юнги подошли к своим друзьям. Две компании, еще пять минут назад стоявшие по разные стороны баррикад, теперь напоминали участников кораблекрушения, выброшенных на один берег.       — Присаживайтесь за наш стол, — Сокджин обратился к Намджуну и Хоби. Его голос вновь обрел мелодичность, но в нем по-прежнему звенела сталь, не терпящая возражений. Затем он перевел взгляд на «золотое трио», которое выглядело непривычно притихшим. — А вы… угостите наших гостей выпивкой и закусками. И чтобы ни одной кривой ухмылки, ясно?       Ви, Чонгук и Чимин синхронно, почти смиренно кивнули. Наблюдать за тем, как дерзкий Тэхён и властный Чонгук превращаются в услужливых хозяев, было почти сюрреалистично.       — Ребят, мы сходим до бара, разберемся как-нибудь с этим… — Юнги устало и немного криво улыбнулся, обведя свободной рукой свое разбитое лицо. Несмотря на боль, в его глазах светилось странное торжество. — И вернемся. Всё в порядке.       Намджун и Хосок понимающе переглянулись. Взгляд Джуна задержался на Юнги чуть дольше — он оценивал серьезность травмы, но, увидев, как крепко Сокджин держит его друга, просто коротко моргнул, давая добро. Они вдвоем направились в сторону VIP-зоны, следуя за подавленным вокал-лайном, оставляя Юнги и Джина наедине в этом кипящем человеческом море.       Сокджин повел Юнги к самой дальней части барной стойки, где было чуть меньше людей и больше света. Он усадил его на высокий стул и, не дожидаясь бармена, перегнулся через стойку, чтобы взять чистую салфетку и ведерко со льдом.       — Сиди смирно, Сахарок, — прошептал он, и в этом шепоте теперь было столько нерастраченной нежности, что Юнги на мгновение забыл о пульсирующей боли в челюсти. — Будем возвращать тебе товарный вид.       Спустя пару минут, когда подбородок и шея Юнги были очищены от кровавой корки ловкими и неожиданно нежными руками Сокджина, к ним наконец подошел бармен. Джин тут же сменил маску сурового хёна на образ обеспокоенного ангела.       — Пожалуйста, скажите, что у вас есть аптечка, — он невинно захлопал ресницами, вкладывая в эту просьбу столько актерского шарма, что бармен едва не выронил шейкер.       — Да, конечно... Что конкретно вам принести?       Сокджин прищурился, расчетливо, почти профессионально оглядывая лицо Шуги. Он коснулся пальцами его челюсти, заставляя Юнги чуть повернуть голову к свету, и удрученно замычал, словно оценивал глубину поломки дорогого фарфора.       — Обезболивающее... мазь и таблетки. Мазь от синяков и гематом, обеззараживающий лосьон, — махом вернув внимание бармену, начал чеканить Джин, загибая пальцы. — И на всякий случай нитку с иглой.       У Юнги от такого списка неестественно вытянулось лицо, а озадаченный бармен, решив не задавать лишних вопросов, спешно удалился в подсобку. В воздухе между ними повис отчетливый запах спирта и недавнего поцелуя.       — Из-за кровавых ошметков не видно, в каком состоянии ткани, — Сокджин беззаботно пожал плечами, заметив ошарашенную реакцию Шуги. Он наклонился ближе, обдавая Юнги ароматом своего парфюма, который теперь казался единственным якорем в этом хаосе. — Может, и зашивать придется. У Ви тяжелая рука, он не привык сдерживаться, когда дело касается «защиты» семьи.       Юнги сглотнул, чувствуя, как адреналин медленно выветривается, уступая место тупой, ноющей боли. — Ты серьезно собрался меня шить прямо здесь, на барной стойке? — прохрипел он, стараясь не шевелить лишний раз разбитой губой. — Это и есть та самая «обратная сторона медали», о которой я просил?       — Я бы не предложил, если бы не был уверен в том, что могу это сделать, — Джин фыркнул, картинно оскорбившись сомнением со стороны Юнги. — Мой отец — хирург, так что управляться с иглой я научился раньше, чем ездить на велосипеде, поверь. А от этих бездарей толку нет.       С последней фразой Джин едва заметно кивнул в сторону VIP-зоны, где его «церберы» сейчас, вероятно, прилежно исполняли роль гостеприимных хозяев под присмотром Намджуна.       — Если потребуется зашить, то лучше не откладывать это до завтра. А легче и тише меня тебе здесь никто не поможет, — Сокджин продолжал уверенно кивать сам себе, не сводя с Юнги изучающего, почти профессионального взгляда. В его глазах вспыхнул опасный огонек любопытства. — Ты ведь знал, что так будет. Зачем подставился? Решил сразить меня наповал своим сексуальным окровавленным видом?       Юнги криво усмехнулся, что отозвалось новой вспышкой боли в челюсти. Он прикрыл глаза, чувствуя, как холод льда, который Джин все еще прижимал к его лицу, начинает немного притуплять пульсацию.       — Ты просил искру — ты её получил, — прохрипел Шуга, глядя на Джина сквозь ресницы. — А если серьезно… я просто не хотел прерывать поцелуй из-за такой мелочи, как приближающийся кулак Ким Тэхёна. Оно того стоило.       В этот момент вернулся бармен, выставляя на стойку обещанный арсенал. Сокджин ловко перехватил флакон с обеззараживающим лосьоном. Его движения стали четкими, лишенными всякой жеманности.       — Сейчас будет щипать, Сахарок. Попробуй не укусить своего единственного врача, — предупредил Джин, обильно смачивая салфетку.       Он придвинулся совсем близко, одной рукой мягко фиксируя затылок Юнги, а другой поднося антисептик к разорванной плоти.       Юнги со страданием морщился, каждый нерв на лице натянулся, как гитарная струна, но он упорно не издавал ни звука. Мужская гордость, замешанная на гремучем коктейле из адреналина и желания, не позволяла ему дергаться или скулить перед Джином. Он вцепился пальцами в край барного стула так, что костяшки побелели, и смотрел прямо в глаза Сокджину, находя в их глубине странное, почти мазохистское утешение.       — Вот черт… — недовольно зашипел Джин, резко отнимая руку от лица Шуги. Его брови сошлись на переносице, а в голосе прорезалась холодная, расчетливая ярость хирурга. — Я обрею этого идиота налысо. Он порвал тебе губу почти до середины, здесь нет вопроса «шить или не шить».       Сокджин бросил окровавленную салфетку на стойку и потянулся к аптечке, его движения стали пугающе автоматическими.       — Ткани разошлись, — констатировал он, уже вскрывая стерильную упаковку с иглой. — Если оставить так, у тебя останется уродливый шрам на пол-лица, и ты больше никогда не сможешь нормально читать свой рэп. А я не позволю Ким Тэхену испортить такой… многообещающий инструмент.       Он капнул на чистый тампон мощное местное обезболивающее и на несколько секунд плотно прижал его к разрыву, заставляя Юнги замереть.       — Сейчас челюсть онемеет, — прошептал Джин, склоняясь так близко, что их лбы почти соприкоснулись. — Потерпи еще немного, Сахарок. Я сделаю всё красиво. Обещаю, после этого ты будешь целоваться еще лучше, чем прежде.       Юнги чувствовал, как нижняя часть лица постепенно превращается в кусок неподвижной глины, а страх перед иглой странным образом растворяется в уверенном, гипнотическом взгляде Джина.       В VIP-зоне мирное молчание начало стремительно трещать по швам. Пятеро парней, выстроенных в ряд на кожаном диване, напоминали сюрреалистичную композицию из глянцевого журнала, где за внешним лоском скрывался хаос. Намджун, сохраняя стоическое спокойствие, листал ленту, чувствуя на своем плече любопытный подбородок Чимина. Хосок же, словно часовой, не отрывал взгляда от барной стойки.       — Он сейчас медицинскую иглу достал, или мне показалось… — настороженно выдохнул Хоби, и его локоть ощутимо впился в бок Джуна.       Тишина лопнула не от крика, а от глухого, сочного звука удара. Чимин, который мгновение назад казался самым безобидным в этой компании, отвесил Тэхёну такой подзатыльник, что у того голова качнулась вперед.       — Ты просто, блять, идиот! — язвительно выплюнул Пак, раздраженно раздувая губы. Он демонстративно отодвинулся от Ви, буквально вжимаясь в бок Намджуна, словно ища убежища в чужой адекватности. — Хёну придется зашивать рану! Ты же знаешь, как он ненавидит всё, что связывает его с медициной и отцом.        — Хватит, Чимин-щи! Ви ведь не думал, что всё так обернется… — вскинулся Чонгук. Он перегнулся через колени промолчавшего Тэхёна, закрывая его собой, как щитом. — Ударь лучше меня, ему и так досталось от хёна по первое число.       — Да вас обоих побрить налысо надо! — Чимин по-хозяйски обвил локоть Намджуна руками, отгораживаясь от недалеких друзей. В его голосе звенела досада мастера, который видит плохую актерскую игру. — Зачем вообще лезли? Даже слабоумному было видно, что Джин-хён сам тянулся за поцелуем. Загорелся он. Вспыхнул, как вы двое в прошлом году.       Тэхён продолжал молчать, уставившись в свой стакан. Слова Чимина о вспышке попали в самую цель. Они привыкли защищать Джина как неприкосновенную святыню, забыв, что иногда святыням хочется, чтобы их просто коснулись чьи-то живые, пусть и грешные, руки.       Намджун почувствовал, как Чимин сильнее прижался к плечу, и непроизвольно накрыл его пальцы своей ладонью.       — У меня голова болит, — глухо выдавил Тэхён, впервые за остаток вечера размыкая губы. Он сидел, уставившись в одну точку, пока на щеке расцветал багровый след от пощечин. — Гу-гу, принеси льда в пакете. Если я сдвинусь с места, Джин меня разорвет на салфетки под антисептик.       Чонгук, не проронив ни слова, сорвался с места. Он огибал танцпол по самой широкой дуге, стараясь не попадаться на глаза сосредоточенному Сокджину, который в этот момент за баром напоминал настоящего хирурга в разгаре сложной операции. Тэхён же, дождавшись, пока младший отойдет, повернул голову к Чимину.       — Чим-а, никогда не поднимай на меня руку при людях. Ты не хён, — в голосе Ви прорезался опасный холод, последнее предупреждение, за которым обычно следовал взрыв. — Ты так же, как и я, видел вспышки Джина бесчисленное количество раз. Они гасли через пару часов, и что было потом?       Чимин упрямо молчал, еще сильнее вцепившись в локоть Намджуна. Ткань чужой одежды под пальцами дарила ощущение незыблемой скалы, о которую разбивались все претензии Тэхёна. Он чувствовал от Джуна спокойную, взрослую силу, которой так не хватало в их вечно искрящей компании.       — Из последнего: на входе в наш блок его поджидал тот бугай, не сумевший смириться с отказом, — продолжал Тэ, и в словах теперь сквозила выстраданная правда. — Если бы мы с Чонгуком не вышли вовремя, хён бы сейчас ребра лечил, а о лице я вообще молчу...       Ви затих, давая понять: его жестокость — лишь щит, которым он закрывает Сокджина от мира, не знающего слова «нет».       — Наш Шуга не из таких... — мягко, но твердо перебил Хосок. Он подался вперед, заглядывая Тэхёну в глаза. — Он из тех, кто проживает потери внутри себя. Юнги не пойдет махать кулаками из-за задетого эго. Если он увидит, что Джин остыл, просто вернется в свою студию и напишет об этом лучший трек в своей жизни. Он не причинит вреда, Ви. Поверь мне.       — Вреда-то может и не причинит… — беззлобно хмыкнул Тэхён, наконец расслабляясь и откидываясь на высокую спинку дивана. Взгляд, теперь уже не яростный, а скорее философски-отстраненный, вновь замер на фигурах у барной стойки. — Но и остыть хёну первым не позволит. Я видел это в его глазах уже после удара. Мин — человек, который привык догорать дотла, а затем вспыхивать снова. Но если Джин-хён сгорит — так и останется горсткой пепла. У него нет этой способности к вечному возрождению из пустоты.       Слова Тэхёна повисли в воздухе тяжелым облаком. Чимин и Намджун синхронно повернули к головы, пораженные тем, как точно этот безрассудный парень сформулировал суть опасности. Пак почувствовал, как внутри испуганно сжалось сердце — знал хрупкость Сокджина лучше всех, знал, что за его ослепительным блеском скрывается тонкий фарфор, который запросто рассыпается в прах.       Намджун же был впечатлен другим: Тэхён, видевший Юнги от силы полчаса, считал код. Цикличная воронка, в которую Юнги затягивал себя и всех, кто был ему дорог — бесконечные «вспышки» и «пепелища» — была естественной средой обитания. Для Шуги это было творчеством. Для Сокджина могло стать фатальным концом.       Вернувшийся Чонгук считал изменившуюся атмосферу — воздух в VIP-зоне стал дымным от невысказанных опасений. Но предпочел не вникать в метафоры. Он молча присел рядом с Тэхёном и с нежной основательностью приложил пакет со льдом к опухающей щеке, заставляя чуть поморщиться и прикрыть глаза.       — Пей, — коротко скомандовал Чонгук, поднося стакан к губам Ви. Сейчас он был для своего хёна единственной реальностью, пока тот пытался переварить увиденную правду.       А за барной стойкой Сокджин как раз закончил накладывать последний, идеально ровный стежок. Отложил инструмент и, не разрывая контакта, провел большим пальцем по подбородку Юнги, стирая случайную каплю антисептика.       — Ну и, как я выгляжу? — Мин всё еще старался не шевелить лицом, голос звучал глухо, а онемевшие губы едва слушались, превращая слова в мягкий рокот.       — Как сочная отбивная, — усмехнулся Сокджин. Его взгляд смягчился, теряя медицинскую сосредоточенность. Он протянул руку и невесомым жестом убрал выбившуюся прядь черных волос за ухо, задержав пальцы на коже Мина чуть дольше необходимого. — Видно, что били, но ты умудрился остаться свежим и обаятельным.       — Думаешь, я обаятельный? — Шуга наклонил голову набок, игнорируя натяжение свежих нитей.        Он польщенно цокнул языком, и на лице, вопреки боли и отеку, расцвела та самая фирменная кошачья улыбка — самодовольная, хитрая и чертовски притягательная.       Сокджин замер, рассматривая этот окровавленный, но торжествующий оскал. В этом моменте не было места жалости — только искры, которые, вопреки прогнозам Тэхёна, не собирались гаснуть. Джин медленно убрал аптечку в сторону и оперся локтем о барную стойку, сокращая расстояние так, что Юнги вновь мог почувствовать тепло его дыхания.       — Слушай внимательно, сладость, — лицо Сокджина за секунды приобрело те самые «хёнские» черты, под которыми недавно сдался Ким Тэхён. — Будешь обрабатывать этим лосьоном губу минимум трижды в день. Не будешь улыбаться и как-либо ещё растягивать губы до тех пор, пока я не сниму швы. Забудешь про практическую часть своего обучения на неделю: никакого рэпа, вообще молчание для тебя сейчас — золото. Ничего горячего, солёного и острого в рот не класть и…       Джин состроил мину, полную разочарования и театрального сожаления.       — Никаких поцелуев, по крайней мере с твоей стороны, — лукаво подмигнул и вновь обратился к бармену. — Сделайте молодому человеку не приторный сладкий коктейль с трубочкой за мой счёт. Мы должны сгладить горький привкус антисептика и чужой тупости.       Юнги слушал поток запретов с видом побитого, но невероятно довольного кота. Онемевшая губа ощущалась чужеродным раздутым предметом, но забота Джина, пропитавшая каждое строгое слово, грела посильнее любого виски. Он лишь едва заметно кивнул, принимая условия этой сделки.       «Молчание — так молчание», — подумал Шуга, принимая из рук бармена прохладный бокал. Трубочка коснулась неповреждённого уголка рта, и первая порция сладкой жидкости смыла металлический привкус крови.       Он смотрел на Сокджина сквозь стекло, и в голове уже рождались строки. Острые, как игла в пальцах хирурга, и тягучие, как этот коктейль. Юнги понял, что готов молчать хоть вечность, если ценой этого молчания будет право сидеть вот так близко, под защитой широких плеч.       Джин удовлетворённо кивнул, наблюдая, как «пациент» послушно пьёт. Гнев окончательно утих, оставив после себя лишь приятную усталость.        Небрежно бросил использованные салфетки в мусор и, повернувшись к Юнги всем корпусом, подпер щеку ладонью, разглядывая с какой-то новой, интимной гордостью.       — Думаю, от этой футболки нужно избавиться, пойдем-ка за столик, — Джин легко соскользнул с барного стула и уверенно потянул Шугу за рукав зип-худи за собой.       С приближением старших атмосфера в VIP-зоне мгновенно сгустилась, став осязаемой. Лица парней на диване менялись, как кадры в замедленной съемке. Чонгук открыто и пугающе изучающе сканировал Юнги, словно пытался понять, что в этом парне заставило хёна пойти на такие крайности. Тэхен, прижимая подтаявший лед к своей пылающей щеке, не сводил глаз с Сокджина — считывал малейшие микровыражения лица, пытаясь определить уровень оставшейся угрозы. Чимин смотрел на обоих пострадавших с искренним сочувствием, но от горячего бока Намджуна не отодвинулся ни на миллиметр, наоборот, казалось, решил окончательно интегрироваться в это новое пространство безопасности.        Намджун же, как истинный ценитель точности, вглядывался в швы на губе Шуги, молча отдавая должное мастерству Джина.       Хоби не выдержал первым. Подскочил, бесцеремонно притягивая лицо Юнги к своему, чтобы рассмотреть работу в упор. Он буквально ощупывал глазами каждый стежок, удрученно и шумно охая на каждом выдохе.       — Черт, да он бы от твоего рта ни кровинки не оставил, если бы продолжил! — Хосок резко обернулся, метая искры возмущения сначала в Тэхена, а затем в Сокджина. — Вы не думали, что его стоило бы запереть в академическом общежитии, а не таскать по клубам? Это же социально опасный элемент!       Чимин согласно усмехнулся — этот комментарий попал в самую точку. Пользуясь моментом, он окончательно уронил голову на плечо Намджуна, якобы пряча улыбку от друзей, но на самом деле просто наслаждаясь тем, как удобно и правильно там устроился.       — Ким Тэхен — это стихийное бедствие, к которому не прилагается инструкция, — Сокджин устало помассировал пальцами переносицу. — Но сегодня он превзошел в глупости сам себя.       — Чонгук! — голос Джина прозвучал как щелчок хлыста, прерывая затянувшееся молчание.       Гук мгновенно вытянулся, обращая всё своё внимание на хёна. В его взгляде не было протеста — только абсолютная, почти военная готовность искупить вину своего партнёра.       — Снимай лонгслив и забери у Шуги грязную футболку, — распорядился Сокджин, поочерёдно указывая то на одного, то на другого. — Отнесёте с Ви в химчистку завтра же. И чтобы ни одного пятнышка не осталось.       Чонгук подчинился без единого слова. Поднялся, медленно скинул чёрную ветровку, и, подцепив край тёмного хлопкового лонгслива, потянул его вверх. Движение было будничным, но эффект — сокрушительным. В полумраке VIP-зоны обнажился мощный торс, рельефная грудь и рука, полностью забитая искусными татуировками, которые змеились по коже, исчезая где-то за плечом. Тэхён, прижимая лёд к лицу, замер: взгляд потяжелел, наполнился томной нежностью. Он бережно расправил ветровку Чона, готовясь укутать, как только обмен завершится.       Сокджин одобрительно кивнул, а затем перевёл взгляд на Юнги. Шуга, обычно равнодушный к мнению окружающих, вдруг почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Мысль о том, чтобы раздеться здесь, под перекрёстным огнём взглядов «золотого состава» Академии и сотен людей за ограждением, заставила замереть. Он почувствовал себя безоружным.       Чонгук, заметив это мимолётное замешательство, шагнул ближе и бережно, почти почтительно протянул свой ещё хранящий тепло тела лонгслив.       — Держи, хён, — негромко сказал Чон, в голосе впервые не было ни грамма враждебности. — Он чистый.       Намджун считал состояние Юнги за пару секунд. Он знал, что для Шуги бледная кожа — последний бастион приватности, который тот не готов сдавать даже в неоновом угаре. Джун аккуратно, ласково потрепал Чимина по светлым волосам, прощаясь с теплом его тела, и медленно поднялся. Высокая, массивная фигура тут же перекрыла обзор остальным, создавая между Шугой и заинтригованным Чонгуком живой заслон.       — Мы привыкли обнажать душу, а не тело, но я не могу позволить своему хёну остаться в таком виде. Спасибо, — Намджун принял мягкий хлопок из рук Чонгука, кивнув с вежливой дистанцией.       Развернулся к Юнги, полностью отгородив своей широкой спиной от любопытных глаз с дивана. Это движение было естественным и властным одновременно — Джун выстроил вокруг друга невидимую крепость.       — Пожалуйста, сядьте все вместе. Я помогу с одеждой, — бросил через плечо тоном, не терпящим пререканий.       Шуга поднял взгляд, в котором плескалась привычная благодарность и глубокое братское обожание. Между ними не нужно было слов; эта нерушимая ментальная связь была крепче любых швов на губе. Пока Намджун помогал, Юнги чувствовал себя в безопасности.       Сокджин, оставшийся на диване, подпер подбородок рукой и с нескрываемым интересом наблюдал за этой сценой. Его забавляло и восхищало, как «студийные крысы» оберегают друг друга. Он видел ту самую глубину чувств, которую Тэхён и Чонгук обычно выражали через кулаки и собственничество.       Намджун удерживал зип-худи на весу, словно тяжелый театральный занавес, создавая для Юнги уютный кокон посреди хаоса.       — Ты никогда не называл меня хёном, Джун-а. Я почти пустил скупую слезу только что, — пробормотал Юнги. Его голос из-за онемевшей губы звучал непривычно мягко, а под защитой старого друга он позволил себе расслабиться.       — Я называю тебя хёном, когда разговариваю о наших взаимоотношениях с другими людьми, Шуга, — Намджун скомкано усмехнулся, глядя поверх головы друга на огни.        В этой фразе было всё их многолетнее доверие: признание старшинства не через формальности, а через поступки перед лицом мира.       Юнги, зажав окровавленную футболку между коленями, быстро натянул черный лонгслив Чонгука. Ткань оказалась чуть великовата в плечах и всё еще хранила тепло владельца, мгновенно избавляя от неприятного холода кондиционеров. Как только Шуга поправил горловину, Намджун свернул «ширму» и оба повернулись к дивану.       — Какая трогательная опека… — умиленно вздохнул Сокджин, с явным удовольствием наблюдая за возвращением. Он шутливо пихнул Тэхена в бок, привлекая внимание к контрасту. — А ведь Джун-а мог бы вас обоих завязать в узел при желании, но вместо этого работает ширмой.       Тэхен, всё еще прижимающий лед к щеке, лишь хмуро кивнул, признавая физическое превосходство Намджуна, а Чонгук уважительно склонил голову, когда Юнги, теперь полностью облаченный в черное, сел на предложенное место рядом с Джином.       — Ну вот, теперь ты похож на одного из нас, — Джин довольно сощурился, по-хозяйски положив руку на спинку дивана за плечами Юнги. — Черный скрывает тайны и подчеркивает бледность. Почти идеальный образ для нуара.       — У меня нет тайн, кроме тех, что под одеждой, — неторопливо, почти лениво ответил Юнги.        Каждое слово давалось с трудом через онемевшую, стянутую нитями губу, но он наслаждался этим моментом.       Шуга окончательно сдался ночи: откинулся назад, доверчиво устраивая затылок на крепком предплечье Сокджина, и умиротворенно прикрыл глаза. В этот миг ему было плевать на пульсирующую боль и на то, что завтра всё лицо может распухнуть — тепло за спиной было лучшим щитом от реальности.       Намджун вернулся на свое место, но тишина длилась недолго. Пак Чимин, чей интерес к Джуну после сцены с «ширмой» вспыхнул с новой силой, решил больше не играть в скромность. Бесцеремонно сдвинул границы, вторгаясь в личное пространство Намджуна: Чимин закинул свою крепкую, обтянутую узкими джинсами ногу прямо ему на колени и развернулся в пол-оборота, фиксируя свою добычу.       — Мистер Ким… — заискивающе начал Чимин. Его пальцы, словно маленькое, осторожное насекомое, начали медленное восхождение от запястья Джуна вверх по предплечью, пробираясь к самому плечу. — Не ты ли успокоил Тихий океан?       Взгляд был пропитан восхищением и той самой искрой, которая у избранных студентов Академии всегда граничила с вызовом. Он чувствовал исходящую от Джуна мощь — не ту агрессивную и незрелую, как у Тэхёна, а глубокую, осознанную силу, которая манила как магнит.       Намджун замер, ощущая на ноге тяжесть чужого бедра и щекочущее касание пальцев. Он посмотрел на Чимина сверху вниз, и в глазах промелькнула усмешка.       — Океан невозможно успокоить, Чимин-щи, — негромко отозвался Джун, накрывая ладонью колено Пака и слегка сжимая, закрепляя это новое положение. — Ему можно только соответствовать.       Джин с теплой отеческой улыбкой наблюдал за Чимином. Видеть Пака таким — расслабленным, открыто ищущим тепла у человека вне их привычного «стерильного» круга — было высшей степенью удовлетворения. Взгляд Намджуна, напоминающий бескрайний непоколебимый штиль, казался идеальной гаванью для вечно штормящей души их золотого танцора.       — Давайте выпьем за то, чтобы больше не бить друг другу лица, — Сокджин перевел внимание на Хосока, посылая негласный сигнал примирения и устанавливая между компаниями прочный белый флаг.       Он грациозно приподнял свой бокал, обводя всех присутствующих, включая тихого Тэхёна и сосредоточенного Чонгука.       — В конце концов, мы все пересекаемся на тех или иных факультативах, — голос Джина зазвучал мягче, обволакивая компанию уютным бархатом. — Ни к чему разжигать ненависть из-за искр взаимных симпатий. Мы здесь ради искусства, а оно, как известно, требует жертв, но, желательно, не в виде выбитых зубов.       Хосок широко улыбнулся, принимая жест, и первым чокнулся с Кимом закрепляя союз. Юнги, чувствуя кожей голос у затылка, лишь плотнее прижался к предплечью, согласный на любые условия, лишь бы эта ночь не заканчивалась.       Клубный шум превратился в неясный гул на периферии сознания. Хосок, размахивая руками, что-то доказывал Чонгуку и Ви, и те слушали с непривычным для почтением, признавая в парне старшего мастера ритма. Намджун, ставший для Чимина живым воплощением внимательного слушателя, бережно держал оба бокала, пока Пак, окончательно расслабившись, жестикулировал, описывая тонкости вокальных тренировок.       В этом потоке общего веселья Сокджин создал свой собственный, абсолютно интимный микромир. Отставил стакан, освобождая руки, и гипнотически неспешно склонился к шее Юнги. Когда приоткрытые, влажные губы коснулись бледной кожи, Шуга вздрогнул, и по телу прошла волна, которую не могло заглушить даже обезболивающее. Горячий язык Джина мазнул по пульсирующей жилке, оставляя влажный след, который тут же обжег холодный воздух.       — Прозвище дал тебе Намджун, верно? — зашептал Джин прямо в изгиб шеи, и Юнги почувствовал, как каждое слово отзывается в нём. — Из-за твоей белой кожи, которую ревностно прячешь под слоями одежды… Вероятно, из-за её гиперчувствительности.       Джин чуть прикусил шею рядом с мочкой уха, проверяя свою теорию. Он чувствовал, как Юнги под затаил дыхание, как мышцы напряглись и тут же обмякли, признавая поражение перед лаской. — Ты весь как оголенный нерв, Сахарок, — продолжал томить Сокджин, перемещая поцелуи к линии челюсти, опасно близко к зашитой губе. — Интересно, как быстро рассыплешься, если я перестану быть просто «хирургом» и стану твоим личным дегустатором?       Пальцы под тканью лонгслива ощущались как чистый ток. Джин двигался осторожно, прощупывая каждый сантиметр напряженного живота, словно читал тело по шрифту Брайля. Для всех остальных они всё еще были двумя парнями, ведущими нетрезвый диалог в полумраке VIP-зоны, но под слоями черного хлопка разворачивалась настоящая интимная катастрофа.       Юнги чувствовал, как от поглаживаний в районе солнечного сплетения всё внутри стягивается в тугой узел. Его ладонь на чужой пояснице сжалась, сминая дорогую ткань футболки, и он рывком притянул Сокджина к себе, буквально впечатывая в свой бок. Теперь их бедра соприкасались, а плечо Джина служило идеальной ширмой для гуляющих рук.       — Верно… мои кожные покровы реагируют на любое механическое воздействие в три раза острее, чем у других, — просипел Юнги, голос сорвался на грани стона. Он зажмурился, стараясь не выдать себя перед Хосоком, который сидел всего в метре. — Поэтому запрет на повторный поцелуй показался казнью. Я же знал… что ты не остановишься ни перед чем.       Сокджин тихо, торжествующе рассмеялся прямо в ключицу, и этот звук отозвался вибрацией в самой груди.       — Казнь — слишком скучно, Сахарок, — прошептал Джин, рука под лонгсливом поднялась выше, оглаживая ребра и заставляя Юнги судорожно втянуть воздух. — Я предпочитаю называть это «отложенным удовольствием».       Он медленно вытащил руку, напоследок дразняще царапнув кожу ногтями, и отстранился, возвращая лицу маску благопристойного хёна. Но глаза, темные и блестящие, говорили о том, что игра только началась.       — Кажется, музыка становится тише, — заметил Сокджин, оглядывая компанию, где Чимин уже практически спал на плече Намджуна. — Нам пора выбираться отсюда, пока охрана не начала вежливо просить на выход.       Рассматривающий тонкие пальцы Чимина в своих огромных руках Намджун повернул голову.        — Мы вернемся также как вышли, через задние ворота, — под словом «мы» Джун имел ввиду Хоби, Юнги и себя, разграничивая ночь, не смотря на внешнюю сеть сближения.        Сокджин не сводил с него колючего взгляда. Забавляло и одновременно злило это упрямство. Он видел, как Чимин разочарованно прикусил губу, чувствуя, что тепло вот-вот исчезнет, и как Юнги, замерший на плече, едва заметно напрягся.       — Мы с парнями предпочитаем выветривать перегар в отельных номерах, считаю для всех это будет актуально, учитывая произошедшее накануне недопонимание и восстановление мира, — Сокджин не хотел расставаться с Шугой на ночь, собирался утром быть тем, кто оценит состояние наложенных швов и обработает их с необходимым вниманием.        Намджун не просто качал головой — возводил невидимую стену. Его огромные пальцы, удерживающие ладонь Чимина, действовали вопреки холодным словам, но разум оставался трезвым и расчетливым.       — Мы вернемся так же, как вышли, через задние ворота, — повторил Джун, и в голосе прорезался тон лидера, который не привык обсуждать свои решения.       — Твое благоразумие сейчас граничит с занудством, Намджун-и, — выдохнул Джин, и в этом «-и» послышалась опасная мягкость. — Действительно хочешь тащить парня с зашитой губой через посты охраны и кусты, вместо того чтобы дать выспаться на чистых простынях под присмотром врача?       Юнги приоткрыл один глаз, переводя взгляд с непреклонного Намджуна на решительного Джина. Он чувствовал себя призом в этом интеллектуальном поединке, но пульсирующая боль в челюсти и обволакивающее тепло рук шептали, что спать в холодном общежитии — это последняя вещь, которую он хочет сегодня.       — Джун-а, я в порядке, — подал голос Шуга, стараясь говорить четко. — Но Джин прав. Мне нужно… обработать это утром.       — Я обработаю, — Намджун бескомпромиссно дернул подбородком. — В уходе за заживающими ранами нет ничего сложного, собирайтесь.        Несмотря на старшинство, Юнги безоговорочно доверял многогранному багажу знаний Намджуна и невозмутимой последовательной рассудительности в вопросах кругового спектра накала страстей. Если Джун говорит – надо делать.        Шуга поднялся с дивана вместе с Хосоком, не чувствуя себя детьми под присмотром родителя, но ощущая и принимая правильность озвученных Намджуном решений, как своих собственных мыслей без давления чувств.        — Доброй ночи, Чимин-щи, отдохни как следует, — Намджун произнес так, словно они знакомы всю жизнь и женаты не менее пяти лет.        Джун оставил невесомый целомудренный поцелуй на лбу сонного Чимина, придержав челку и отошел к выходу из VIP зоны.        — Хорошо вам добраться до отеля и удачи до конца каникул, может ещё встретимся, — Намджун коротко кивнул остальному составу «золотого вокала» и неспешно вышел, не беспокоясь о том, что Шуга и Хосок последуют за ним в ближайшее время.       Юнги стоял перед Сокджином — в чужом лонгсливе, с разбитой губой и абсолютно трезвым взглядом. В нем не было раболепия перед авторитетом Намджуна, лишь бетонная уверенность в человеке, который годами делил с ним тишину студий и горечь поражений.       — Подчиняешься воле донсэна? — язвительно бросил Сокджин, выпрямляясь. В голосе сквозило искреннее недоумение: он привык быть центром их маленькой вселенной, где его слово было законом для Тэхёна и Чонгука. Видеть такую горизонтальную, сакральную связь между друзьями было в новинку.       — Прислушиваюсь к совету брата, — спокойно парировал Юнги. Он не отвел взгляда, и Джин увидел не отказ, а железную принципиальность.       Чимин на диване проводил Намджуна взглядом, полным тихой печали, пальцы всё ещё касались лба там, где осталось фантомное тепло губ. Тэхён и Чонгук переглянулись — они только что увидели силу, которая не нуждалась в криках и пощечинах, чтобы ей подчинялись.       — Не забудь про лосьон, — прошептал Джин, склонившись к самому уху, обдавая ароматом терпкого парфюма напоследок. — И постарайся не попадаться на глаза охране. Будет обидно, если мои швы пропадут даром в карцере общежития.       Юнги коротко кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от необходимости уходить. Он развернулся и вместе с Хосоком направился вслед за Намджуном, оставляя за спиной неоновый блеск, запах дорогих напитков и человека, который за одну ночь успел стать персональным хирургом и самым желанным проклятием.       Когда они покинули клуб, Намджун уже ждал у машины, подсвеченный желтым фонарем. В такси стояла густая, тягучая тишина, прерываемая лишь мерным шорохом шин и приглушенным дыханием спящего Хосока. Его голова тяжелым грузом покоилась на бедре Юнги, но тот даже не пошевелился — холодное стекло окна, к которому прижался лбом, казалось единственной связью с реальностью, пока мысли хаотично кружили вокруг Сокджина.       — Выйдем у магазина и купим сигарет, — голос Намджуна с переднего сиденья прозвучал негромко, но отчетливо. — Нужно немного прогуляться в прохладе, чтобы не фонить перегаром в коридорах.       Юнги коротко угукнул, не отрывая взгляда от проносящихся мимо фонарных столбов. Огни сливались в одну бесконечную золотистую нить, напоминающую блеск софитов в клубе. Перед глазами навязчиво всплывали детали: изящный изгиб шеи Джина, его уверенные пальцы с иглой, влажное касание языка и тот хлесткий авторитет, которым он приложил Тэхена. От воспоминаний по телу Юнги снова и снова бежали липкие, тревожные мурашки, а под ребрами всё еще ворочался тот раскрывшийся тюльпан, который теперь колол лепестками-иглами.       Когда машина затормозила у круглосуточного маркета, Намджун расплатился и вышел первым. Юнги пришлось аккуратно переложить голову Хоби на мягкое сиденье такси, прежде чем выбраться в ночную прохладу. Свежий воздух ударил в лицо, заставляя зашитую губу пульсировать с новой силой.       У входа в магазин Намджун уже вскрывал новую пачку. Протянул сигарету Юнги, щелкнул зажигалкой и долго смотрел, как его друг жадно втягивает дым, щурясь от боли и удовольствия одновременно.       — Ты выглядишь так, будто тебя не побили, а вывернули наизнанку, — тихо заметил Джун, выпуская дым в сторону безлюдной парковки.       — Джун-а, я уже ощущаю боль от разбитого сердца. Не важно, сколько еще раз Джин уйдет и через сколько вернется… — Юнги надолго задержал едкий дым в легких, позволяя заполнить всё пространство внутри, до самого предела, пока грудную клетку не начало жечь. Выдохнул медленно, глядя, как серая дымка растворяется в ночном воздухе Сеула. — Мои раскрытые объятия станут для него единственным домом на этой планете. Я навсегда без ума от счастья и боли.        Его голос, хриплый и надтреснутый, звучал в тишине парковки как клятва. В этом признании не было места сомнениям или страху перед будущим «пеплом», о котором предупреждал Тэхен. Юнги принял свою судьбу в ту самую секунду, когда позволил Джину коснуться своей кожи.       — Новые зависимости… — негромко хмыкнул Намджун. В тоне не было осуждения — только глубокое, фаталистичное понимание. Он крепко стиснул плечо Шуги, передавая свою незыблемую поддержку, свою земную устойчивость. — Это значит — разрывные проекты. Я буду рядом, пока ты в разбитом ожидании. Я буду рядом, когда ты вновь расцветешь.       Они стояли под мигающей вывеской магазина — два стипендиата, два гения, один из которых только что добровольно шагнул в бездну, а второй пообещал стать его страховкой. Юнги чувствовал, как под черной тканью чужого лонгслива сердце бьется медленно и тяжело, выстукивая ритм новой, самой сложной и прекрасной симфонии в его жизни.       — Пойдем, — Ким щелчком отправил окурок в урну. — Нужно забрать Хоби и дойти до ворот. Завтра будет новый день, и я хочу, чтобы ты хотя бы пару часов поспал, прежде чем начнешь писать о своей погибели.       Тишина комнаты после клубного гула казалась оглушительной, физически напрягала. Юнги лежал в темноте, и только мерный свист кондиционера разрезал воздух, нагоняя прохладу на обнаженную кожу.        Без трех слоев привычной брони он чувствовал себя странно: незащищенным, открытым всем ветрам, но в то же время — живым. Каждая складка простыни под лопатками ощущалась острее, напоминая о гиперчувствительности, которую так точно угадал Сокджин.       Он смотрел в потолок, где тени от деревьев за окном кружились в бесконечном танце под порывами ветра, и пальцы сами собой начали выстукивать по одеялу ритм. Это не был бит для нового трека — это был пульс Джина, рваное, горячее дыхание, которое Юнги ловил губами за мгновение до удара.       — Ты будешь целовать моё тело и делать всё, что раньше не смел я, — шепот Шуги был едва слышен, он берег швы, но слова сами рвались наружу, обретая форму в пустоте комнаты. — Целый мир для меня - это ты.        Боль в губе пульсировала в такт сердцебиению, напоминая о цене ночи. Перед глазами, как в замедленной съемке, всплывало искаженное яростью лицо Тэхёна, рывок, замах... и ледяная пустота, что последовала за разрывом их с Джином тел. Юнги зажмурился, воссоздавая в памяти не боль от удара, а вкус сочных губ и запах антисептика, смешанный с ароматом дорогого парфюма.       — Ты мой ответ от неразгаданной загадки, ты тот вопрос, что снова мучает меня, — он чувствовал, как слова обжигают горло, превращаясь в чистую, неразбавленную лирику. — Но только там, на дне хмельного океана, ты смог найти во мне вечную ночь без дня.       Юнги перевернулся на бок, подтягивая одеяло выше. Знал, что эта ночь — лишь начало. Сокджин стал личным «хирургом», но по-настоящему вскрыл не рану на губе, а нечто гораздо более глубокое под ребрами. И теперь это «нечто» требовало продолжения, сгореть дотла, лишь бы еще раз почувствовать прохладные пальцы на своей коже.       — Дитя злой ночи, сотканное из лунного света… — Шуга едва слышно рассмеялся, глядя на серебристую полосу, разрезающую пол его комнаты. Смех тут же оборвался коротким, свистящим вдохом. — Блять, как больно…       Он зашипел, чувствуя, как нити врезаются в нежную плоть губы, напоминая о том, что за каждое слово и каждую улыбку сегодня пришлось заплатить. Эта боль была прямой связью с Джином, реальным послевкусием их столкновения, которое Юнги теперь берег больше, чем саму жизнь.       — Ким Сокджин, твои медные кудри злее любой ночи, — прошептал он в подушку, подкладывая ладонь под горячую щеку.       Юнги закрыл глаза, пытаясь провалиться в сон, но тишина комнаты казалась фальшивой. Воздух без запаха антисептика и мятного аромата ощущался пресным. Он нутром чувствовал, что эта ночь будет бесконечной: кожа, внезапно ставшая в три раза чувствительнее, зудела от отсутствия прохладных рук, которые еще час назад так властно и нежно латали раны.       В полудреме казалось, что Джин всё еще стоит рядом, склонившись над ним с иглой и этим своим невозможным, пронзительным взглядом, от которого хочется одновременно и сбежать, и остаться навсегда.