Реквием по свободе

Лицемерие — модный порок, а все модные пороки сходят за добродетели.   Жан-Батист Мольер.

***

38 год от Завоевания Эйгона.

Свет проникает сквозь высокие окна и ложится цветными пятнами на Расписной Стол. Король Эйнис сидит, прикрыв голову руками. Пальцы его подрагивают, веки сомкнуты. Кажется, всё катится в пекло. Медленно, но неумолимо. И кажется, что Боги прокляли его ещё в колыбели, ещё до того, как он издал первый крик. Ему всю жизнь твердили, что Таргариены ближе к Богам, чем к людям, — в их жилах будто бы течёт расплавленное золото Старой Валирии, и само пламя признаёт их своими. Но он не дракон. Он никогда им не был. Лишь тень змеи, бескостной и бессильной, способной только уползти, свернуться кольцом и замереть. Так, верно, думали лорды, собиравшиеся в этом зале, — они смотрели на него в упор, ждали слова, жеста, хоть какого-то знака, что король жив, что король правит, что король способен. Но он молчал. Молчал, пока тишина не делалась невыносимой, а чей-нибудь кашель не разбивал её. Это стало неотъемлемой частью заседаний. Сначала лорды недоумевали, потом сердились, потом смирились. Они привыкли к его нерешительности и постепенно начали воспринимать его присутствие не более чем формальность. Мол, король здесь, голова его на плечах, корона на лбу — значит, они ничего за его спиной не решают. Они лишь советуют. Они лишь действуют. Некоторые из них — по собственной воле. Некоторые — по короткому приказу королевы Висеньи. Королю лишь сообщают о принятых решениях. Он обычно не протестует — даже не хмурится, даже не поджимает губ. Складывается впечатление, что его всё вполне устраивает. Все давно сбились со счёта. Кажется, стоит подавить один мятеж, как на другом конце королевства уже назревает второй. И потому советы, что прежде собирались на Драконьем Камне раз в две‑три недели, теперь созываются всё чаще и чаще, пока не превращаются в рутинное, почти ежедневное занятие. Королева Алисса Веларион берёт мужа за руку. Впервые за эти несколько дней, что тянутся чередой пропитанных молчанием и холодом рассветов. Пальцы её мягко, но настойчиво отнимают его ладонь от лица и опускают под стол. Эйнис мигает, словно пробуждаясь после тяжёлого сна, и переводит взгляд на членов собственного совета. Они сидят перед ним и смотрят. Бесстрастно. Выжидающе. — Его Величество наконец‑то удостоил нас своим вниманием. Голос Висеньи разрезает тишину. Она пытается — быть может, из последней, уже почти угасшей надежды — пристыдить племянника, разбередить хоть какую‑то искру самолюбия. Но тому всё равно. Он даже не вздрагивает. Лишь прочищает горло, а потом медленно поворачивается к лорду Орису Баратеону. — Повторите, пожалуйста, лорд Орис, — произносит он. Орис Баратеон хмурится. Лицо его, и без того суровое, иссечённое шрамами и опалённое солнцем бесчисленных битв, делается раздражённым и злым. Губы сжимаются, словно он из последних сил сдерживает рвущуюся наружу брань. — Джонос Аррен — лишь безумец, возомнивший, что может стоять выше законов, Ваше Величество, — цедит он сквозь зубы. — Если вы закроете на это глаза, последствия окажутся куда более ужасающими, чем пленение лорда Роннела. Долина вспыхнет. А за ней — и всё королевство. Орис ещё несколько мучительных мгновений всматривается в растерянное лицо короля, выискивая в нём хотя бы тень решимости, хотя бы призрак гнева, хоть что‑то, за что можно ухватиться. Но не находит ничего. Не в силах больше вынести это мягкосердечие, он резко отворачивается прочь к окну. — Мы лишь хотим сказать, Ваша Светлость, — доносится голос Алина Стокворта, десницы короля, — что все ждут от вас действий. — Хоть каких‑то, — тихо добавляет Висенья. В голосе Вдовствующей королевы нет ни упрёка, ни злости, ни привычного высокомерия. Лишь обречённость. И усталость. Глубокая, застарелая, скопившаяся за месяцы этого правления. Впрочем, как и у всех них. Выжимать из Эйниса слово за словом, действие за действием становилось уже почти невыносимо — точно камень в гору катить, зная, что у вершины он непременно сорвётся вниз. Они говорили об этом уже третий день подряд. Долгие, бесконечные часы, потраченные впустую, в жалких, изматывающих попытках убедить короля завершить всё одним решительным ударом — одним полётом на драконе, одной демонстрацией силы, — встречали лишь молчание или невразумительный лепет. — Я думал о переговорах, — начинает Эйнис. — Я желаю узнать о причинах их недовольства. Быть может, мы сумеем уладить дело миром. Вчера. Вчера, на протяжении семи часов подряд, уставшие до хрипоты, осунувшиеся, они уговорили короля хотя бы отдать приказ, чтобы лорд Алин выступил с армией и флотом в Долину — предать изменника правосудию и восстановить поруганную честь Роннела Аррена. Семь часов. А сегодня, накануне самого отплытия, словно в насмешку над всеми, он отменил приказ, испугавшись оставить столицу без защиты. — Ваша Светлость, — произносит Орис, — этот человек провозгласил себя королём. Он занял Орлиное Гнездо, пленил законного лорда, объявил вас узурпатором. О каких переговорах может идти речь? С бешеным псом не договариваются — его убивают, пока он не перегрыз кому‑то горло. — Как мы будем выглядеть, — подхватывает Алин, кивая головой с той особой убеждённостью, что свойственна людям, уставшим повторять очевидное, — если окажемся не в силах защитить преданных нам людей? Тех, кто присягнул нам, кто доверил нам свои жизни и свои земли. Если вы не хотите предать изменника мечу — так предайте его огню. У вас есть дракон, Ваша Светлость. У королевы Висеньи есть Вхагар. И у вашего брата есть Балерион. Что вас останавливает? Король хмурится. Перед внутренним взором, быть может, проносится смерть матери — та самая история, что ему рассказывали, кажется, уже тысячу раз в детстве. Рейнис Таргариен, королева, спустившаяся на Мераксес к замку, уверенная в своей неуязвимости. У неё тоже был дракон. И едва ли это спасло её от гибели. Железный болт пробил глаз зверя, и они рухнули вместе — королева и дракон — в темноту. Дракон не делает всадника бессмертным. И, быть может, эта мысль, этот страх парализует его сейчас. Впрочем, едва ли кому‑то, разве что за исключением жены Алиссы, есть дело до его страхов и переживаний. Они видят лишь то, что хотят видеть: нерешительного человека на троне. Был ли он в действительности настолько слабым, насколько его видели другие, — или же с отчаянным, самоубийственным рвением старался всё решить миром, в то время как мир требовал крови? Он и сам уже не знал ответа. Но власть требует крови — всегда требовала. Даже больше, чем стали. Будь его отец таким же мягкосердечным, он никогда бы не стал королём. Никогда бы не объединил Семь Королевств. Никогда бы не выковал Железный трон. Висенья медленно, ритмично постукивает пальцами по тёмному камню. Она задумчиво разглядывает кубок с вином, что стоит перед нею нетронутым, и бросает такие же задумчивые взгляды на лорда Баратеона. Тот тоже смотрит. Переводит тёмные, глубоко посаженные глаза на короля, а потом на королеву, словно проверяя, верны ли его намерения, правильно ли он понял её безмолвный сигнал. И едва заметно кивает. Они решили всё без него. Если Эйнис и дальше намерен ходить вокруг да около, они сделают всё за него. Как делали уже не раз. Как, вероятно, будут делать всегда. — Мне надо подумать, — произносит Эйнис. Король резко поднимается — стул отъезжает назад с гулким скрежетом, что эхом разносится под каменными сводами. Он бормочет что‑то сбивчивое, полузадушенное, обращённое к жене, — очевидно, велит следовать за ним, — и устремляется прочь, почти бегом, путаясь в собственном плаще, словно только и ждал предлога. «Ведёт себя как ребёнок», — проносится в голове Висеньи. Она не произносит этого вслух. Ей и не нужно. Все и так это видят. Едва дверь закрывается, она поднимается и без малейших колебаний, без тени стеснения произносит то, ради чего, вероятно, и явилась сюда: — Джонос Аррен должен умереть. Без суда, без милосердия, о котором так печётся мой племянник. — Мы не можем уговорить короля, Ваше Величество, — произносит десница, — уже который день мы бьёмся в эту стену, но… — Мне казалось, — перебивает Висенья и приподнимает бровь, — что здесь это больше никого не заботит. Король слаб. Той слабостью, которую многие, не стесняясь, называют трусостью. И мы, как его совет, как его верные слуги, должны помочь ему. Помочь вопреки ему самому, если потребуется. Так хотел бы мой покойный брат‑муж. — Но король… — пытается возразить Алин. Орис Баратеон обрывает его жёстко. — Это ещё полбеды, — произносит он и пригубливает вино. — На Железных островах объявился некий Лодос Второй. И тоже провозгласил себя королём, — последнее слово он выплёвывает, и кубок его с глухим стуком опускается на стол. Орис переводит тяжёлый, многозначительный взгляд на десницу. — И таких будет сотни. А то и тысячи. Неужели вы ещё не поняли, милорд десница? Наши враги плодятся, как мошкара над гнилой водой. И если их не начать давить сейчас, без промедлений и без жалости, то очень скоро они сожрут нас. Они понимают: ждать больше нельзя. Нельзя терять ни дня, ни часа, ни единой минуты. Не сегодня, так завтра предатели захотят покуситься уже на собственную кровь короля — на его дом, на его семью, на его наследников, — и тогда никто не сможет их остановить. Поздно будет сзывать знамёна, поздно будет седлать драконов, поздно будет молить Богов о милосердии. Эйнис и дальше будет сидеть на Железном троне — там, в недостроенном Красном замке, или здесь, на Драконьем Камне, у Расписного Стола, — и растерянно, с почти детским недоумением размышлять: отчего же люди восстают против него? Отчего бунтуют, проклинают, объявляют самозванцем? Разве он не добр? Разве не справедлив? Разве не желает мира всем и каждому? И пока он будет размышлять над этим, подперев щёку ладонью и глядя в одну точку, самозванцы начнут действовать. Впрочем, они уже начали. Первые ростки измены взошли на руинах Харренхола. В 9 году от Завоевания Эйгона сир Квентон Квохерис, лорд‑знаменосец, упал с коня во время охоты и разбился насмерть. Титул и земли перешли к его внуку Гаргону — толстому, сальному сластолюбцу, питавшему страсть к юным девицам, а может, и к мальчикам тоже — кто теперь разберёт. В народе его прозвали Свадебным Гостем, ибо он имел обыкновение посещать всякую свадьбу в своих владениях — и не для того, чтобы воздать почести молодым, а с единственной целью: воспользоваться древним правом первой ночи. И горе было тому отцу, чья дочь приглянулась лорду. Месть не заставила себя ждать. В 37 году убитый горем отец одной из обесчещенных девушек, чьё имя история не сохранила, глубокой ночью, когда замок спал, отворил потайную калитку разбойнику Харрену Рыжему — и тот со своими головорезами, крадучись, точно крысы, проник в покои лорда. Гаргона вытащили из постели, отволокли в богорощу, зачитали молитву Богам, а затем разрубили на части. Все закрыли бы на это глаза — мало ли лордов убивают собственные же слуги, — если бы убийца не объявил себя Речным Королём. Эйнис тогда гостил в Риверране. И по своему обыкновению не сделал ничего. Абсолютно ничего — ни жеста, ни слова, ни приказа. Он сидел в замке лорда Талли, смотрел на небо, слушал певцов и молчал. Лишь Висенья, не дожидаясь королевского соизволения, приказала лорду Талли созывать знамёна. Но было поздно: Харрен, предав мечу немногих верных слуг короны, ушёл в леса и растворился в чаще, как призрак. Лорд Аллард Ройс на протяжении всего совета сидел молча и безучастно, и лишь буравил взглядом алое вино в своём кубке да изредка поглядывал в окно, за которым низкие облака плыли над Черноводной. Что за думы терзали его — никто из присутствующих разобрать не мог. И когда королева обратилась к нему — резко, без предисловий, — он встал и расправил плечи. Движение это было исполнено той особой готовности, какая бывает лишь у человека, который долго ждал и наконец дождался. — Созывайте знамёна, лорд Аллард, — произнесла она торжественно. — И принесите мне голову предателя. Лорд Ройс хищно улыбнулся.

***

Бледная рука касается двери из тёмного дерева. Два удара, не больше. Не дожидаясь позволения войти, Висенья оборачивается к стражнику и коротко кивает. Тот, на мгновение растерявшись, всё же берётся за ручку и отворяет дверь, пропуская её внутрь. В покоях царит полумрак, лишь пара свечей с последним, судорожным рвением борется с тьмой, и пламя их колеблется от сквозняка, пуская по стенам длинные тени. Свет ложится неровными полосками на алебастровую кожу Серисы Хайтауэр — очерчивает острые линии скул и подбородка, тёмные провалы синяков под глазами, те немногочисленные, но глубокие морщины, что прорезали её лицо раньше отпущенного срока. Она сидит, слегка сгорбившись над каким‑то пергаментом, и глаза её лихорадочно бегут по строкам. Услышав звук шагов, она вздрагивает. Плечи её на мгновение замирают, но лицо остаётся прежним — замкнутым и бесстрастным. Она знает, кто может ворваться сюда столь бесцеремонно. — Где Мейгор? — задаёт вопрос Висенья, остановившись у самого дверного проёма. Карие глаза с затаённой неприязнью устремляются на Вдовствующую королеву. Сериса слегка морщится — то ли от брезгливости, то ли от тихой боли, что отдаётся где‑то под сердцем при упоминании мужа. Руки её аккуратно откладывают пергамент на стол. — Я не знаю, Ваше Величество. — Что значит, ты не знаешь, Сериса? — Висенья слегка повышает голос. — Ты его жена. Кому, как не тебе, знать, где он и чем занят? «Едва ли это что‑то меняет», — проносится в голове у Серисы, но вслух она этого не произносит. Вместо жалоб она поворачивается к свекрови всем корпусом и безэмоционально выдаёт: — К сожалению, он не сообщает мне свои планы. И, полагаю, не собирается сообщать впредь. Если вы ищете его, Ваше Величество, вам стоит обратиться к кому‑то ещё. Я здесь не страж и не тюремщик. И не поверенная его тайн. Висенья пропускает дерзость мимо ушей. Очевидно, найти сына сейчас для неё куда важнее, чем препираться с его женой, которую она и прежде не жаловала вниманием. Сериса всё так же сидит, оторванная от своих бумаг, и не делает попытки ни встать, ни предложить вина, ни изобразить хотя бы видимость гостеприимства. Она просто молча ждёт. Ждёт, когда её наконец оставят в покое. Они с Мейгором в браке уже тринадцать долгих, бесконечных лет. Тринадцать лет — срок, за который иная женщина родила бы пятерых, а то и шестерых детей. Но чрево Серисы оставалось пустым. Ни разу, ни единого раза в нём не появилось даже тени ребёнка. Кровь приходила исправно, как полагается, каждый месяц, с мучительной, оскорбительной точностью. И с каждым таким днём злость на лице Мейгора проступала всё явственнее, всё яростнее. Он не кричал, он просто смотрел. И этот взгляд, тяжёлый, обвиняющий, обещал больше, чем любые слова. В последние несколько лет Висенья с настойчивостью уговаривала племянника‑короля дать Мейгору право на развод. Расторгнуть этот никчёмный, проклятый Богами брак и женить его на Рейне, как и подобает древним традициям их дома. Кровь дракона должна соединяться с кровью дракона, а не чахнуть в холодной постели с женщиной из рода Хайтауэров, что не способна выносить ребёнка. В чём смысл политического союза, если он не даёт плодов? Но Эйнис — преисполненный трусостью, вечно старающийся угодить каждому, примирить непримиримое, — лишь качал головой. Он отводил глаза и тихо отвергал просьбу тётки. Якобы Верховный септон не поймёт. Якобы развод оскорбит Старомест и дом Хайтауэров, а вместе с ними — половину верующих лордов. Якобы нельзя попирать священные узы брака лишь потому, что Боги не дали детей. В те моменты ей казалось, что Эйнис бредит. Что он живёт в каком‑то вымышленном мире и не ведает, что творится за стенами замка. Ей хотелось схватить его за худощавые, вечно сутулые плечи и хорошенько встряхнуть, привести в чувства, выбить из него ту дурь, что он упорно принимал за добродетель. Хотелось закричать: «Ты король! Король! Перестань угождать каждому ничтожеству, что пишет тебе из своей башни!» Жаль. Очень жаль, что после смерти Рейнис она не взяла мальчика на воспитание к себе. А ведь могла. Могла настоять, и Эйгон, без сомнения, был бы рад этому — он всегда полагался на неё в делах, что требовали решимости. Тогда, быть может, она сумела бы слепить из него что‑то стоящее, что‑то сильнее того бледного подобия правителя, что сидит ныне на троне. Но она отступила, и теперь пожинает плоды. Вернее, разгребает последствия собственного выбора. Или, как раз-то, не выбора. Глаза её скользят по покоям и останавливаются на небольшом глиняном кувшинчике, стоящем на краю стола, рядом с отложенным пергаментом. Висенья преодолевает расстояние в несколько шагов, берёт кувшин в руку и подносит содержимое к лицу. Ноздри её тут же раздуваются, и она морщится от неприятного запаха — смеси прелых трав и чего‑то горького, едкого. — Что это такое? Сериса вздыхает. — Мейстер принёс. Оно притупляет боль. У меня лунные дни, Ваше Величество. Висенья ставит кувшин обратно на стол. Лунные дни. Очередное напоминание о том, что чрево невестки исправно исполняет свой кровавый цикл, но не более. Она думает: если король не даст развода, то от этой женщины надо будет избавиться иными способами. Человеческая смерть в их время — дело пустяковое. Болезнь, меч, несчастный случай или даже яд. Важно лишь одно: Мейгору нужен наследник, как человеку нужен воздух. А от этой иссохшей лозы плодов не будет. Осталось только найти плодовитую девицу. Мейгор входит в покои минут через десять — без стука, без предупреждения, просто распахивает дверь плечом и заполняет собою проём. Он даже не смотрит в сторону жены. Ни единого взгляда, ни кивка, ни слова приветствия. Словно её нет. Словно кресло у окна пустует. Пахнет от него драконом, вином и, кажется, борделем. Сериса замечает это сразу. Ноздри её едва заметно раздуваются, она втягивает воздух, и лицо её на мгновение застывает в маске сдерживаемой боли. Губы поджимаются, и она молча отворачивается к окну. Плечи её, укрытые зелёной шалью, напрягаются, но она не позволяет себе ничего большего. Мейгор с удивлением — скорее наигранным, чем искренним — смотрит на мать, застывшую посреди покоев. Голова его слегка склоняется набок, бровь приподнимается. — Нам надо поговорить, сын, — произносит Висенья, и голос её не терпит возражений. Она коротко, резко кивает головой в сторону двери и первой выходит в коридор, не оборачиваясь, не сомневаясь, что он последует. Мейгор провожает её взглядом, и в фиолетовых глазах его мелькает что‑то похожее на досаду. Он всё ещё не смотрит на жену. Он вообще, кажется, забыл о её существовании. И, развернувшись, выходит следом за матерью. Сад Эйгона, несмотря на вулканическую, чёрную почву и вечно дурной, переменчивый климат Драконьего Камня, утопает в тенистых деревьях, диких розах и зарослях клюквы. Висенья, впрочем, как и её сын, бывает здесь редкой гостьей — цветы никогда не трогали её сердца, а сладковатый запах роз лишь напоминал о благовониях, что воскуряют в септах. Они останавливаются у каменной чаши. Висенья окидывает сына взглядом и в который раз слегка морщится, отмечая его растрёпанный, небрежный вид: волосы всклокочены, камзол расстёгнут у горла, на скуле — то ли грязь, то ли синяк. Самого Мейгора собственное состояние не волнует вовсе. — Мы долго будем молчать? — произносит он скучающе, даже не глядя на мать, и трёт ладонью затылок. — Я устал. И хотел передохнуть. — Ты пахнешь дешёвым вином и тошнотворными духами девиц из борделя, Мейгор. Упрёк не срабатывает. От слова совсем. Мейгор лишь деловито пожимает плечами, пару раз моргает, прогоняя усталость, и прочищает горло. — Мы пришли обсуждать это? — он направляется к каменной скамье, что прячется в тени кустов клюквы, и тяжело оседает на неё, расставив колени. — Или у нас есть более насущные проблемы? — Почему тебя не было на совете? — резко бросает Висенья. — Какой толк от этого совета, мама? — Мейгор разводит руками. — Все они похожи друг на друга. Лорды бубнят, брат молчит, ты злишься — и так до бесконечности. Я предпочёл бы провести это время с большей пользой. Висенья смотрит на него долгим, тяжёлым взглядом. — С какой пользой? — переспрашивает она, и голос её сочится ядом. — Трахая шлюх в борделях и распивая дешёвое вино? — Именно. Слово вылетает охотно, почти весело. Мейгор тянется к кувшину, что стоит на каменном столике, хватает его за горлышко и подносит к губам. Сделав глоток, он тотчас морщится, с недовольством замечая там воду. — Чем мне ещё заниматься, мама? Укажи мне дело, достойное моего времени, и я, быть может, займусь им. А пока такого дела нет — я предпочитаю вино и женщин. Висенья прикрывает глаза и начинает медленно считать до десяти — про себя, беззвучно, как делала всякий раз, когда чувствовала, что самообладание ускользает от неё. — Твой брат слаб, Мейгор, — произносит она уже спокойно. — И когда терпение всех закончится, понадобится человек, который сядет… Раздаётся хохот. Мейгор опускает голову вниз и лихорадочно вертит ею из стороны в сторону. — Я лишь второй сын, мама. А у Эйниса шестеро детей. Должно произойти невероятное чудо — нет, даже не чудо, а целая череда чудес, — чтобы я сел на трон. Ты сама понимаешь это не хуже меня. — Прекрати, — Висенья разводит руки в стороны. — Ты знаешь, о чём я, Мейгор. То, что Эйнис первородный, — лишь нелепая случайность. Недоразумение. Шутка Богов, если так будет угодно. И будь у него хоть десять сыновей, хоть двадцать, это ничего не изменит. Сила не в числе наследников. Лицо его вдруг меняется. Усмешка сползает, и черты становятся серьёзными и сосредоточенными. Он смотрит на мать долгим, изучающим взглядом. Висенья не узнаёт сына. Мрачность, что некогда была его второй кожей, истаяла, явив под собой незнакомца — ровного, почти услужливого.  Даже с братом, которого когда-то презирал, теперь был до тошноты предупредителен. Ловил каждое его слово, как верный вассал, и бежал исполнять поручения. С ней он не делился ничем. Что он обсуждал с Эйнисом за закрытыми дверями? Где пропадал по несколько дней, не оставляя ни записки, ни устного слова? Возвращался же он всегда внезапно: пропылённый, насквозь провонявший потом, драконом и дымом. В воспалённых глазах плясало странное, сытое довольство, какого она не видела в них прежде. И в один из таких вечеров он принёс её. Ту оборванку, выловленную из моря, над которой Эйнис теперь трясся так, словно она приходилась ему кровной роднёй. Впрочем, иные уже шептались — так и было. — Наш разговор становится скучным, матушка, — говорит он наконец. — Вам следует отдохнуть. Выпить травяного чаю и лечь пораньше. И, ради вашего же блага, больше впредь не произносить таких речей. Нигде. Ни при ком. Она не верит ему. Никаким своим существом — ни разумом, что привык просчитывать каждый ход наперёд, ни тем чутьём, что редко её подводило. Мейгор лжёт. Искусно, без лишнего драматизма, без той театральной напыщенности, с какой лгут менее одарённые люди, — он лжёт ровно, спокойно, как умеет только он. Мальчик, которого она вырастила, которого лепила по крупицам, вкладывая в него всю свою волю и весь свой гнев, никогда бы не сказал таких слов. Никогда бы не смирился с тем, что он — сильный, властный, рождённый явно для большего — должен пребывать в тени старшего брата‑короля. Ещё когда Эйгон был жив, она часто говорила с ним о преемственности трона. Сотни раз, если не тысячи, — начиная с осторожных намёков и заканчивая уже прямыми словами. Она приходила к нему в часы, когда он бывал один, и говорила. Убеждала. Доказывала. Эйгон всякий раз выслушивал её до конца, задумчиво глядя куда‑то вдаль, а потом отрицательно качал головой — медленно, тяжело, — и не объяснял ничего. Лишь изредка мог выдавить несколько невразумительных слов: «Такое решение оскорбит память нашей сестры». И всё. Ни доводов, ни споров, ни даже гнева — лишь это упоминание Рейнис, точно она, мёртвая, имела право голоса. Висенья считала это безумием. Чистейшим безумием, ибо знала — знала наверняка, — что брат лукавит. Не то чтобы она ненавидела Рейнис — ненависть была бы слишком страстным чувством для той, кого она попросту не принимала всерьёз. Особо тёплых чувств она к сестре никогда не питала. Та была легкомысленна, ветрена, переменчива — полная противоположность тому, чем являлась она сама. И при этом — при всём этом — именно она стала матерью наследника. Висенья считала это несправедливым. Она, старшая, верная, та, что сражалась плечом к плечу с братом и проливала кровь за его державу, должна была быть его единственной женой, матерью его наследника. А теперь она и всё её наследие — всё, что она строила, всё, ради чего жила, — должно было отойти в тень лишь потому, что Рейнис умудрилась родить сына первой. Если тот сын вообще был от Эйгона. Если он вообще был плодом его семени, а не тех многочисленных смазливых юношей, что, по слухам, навещали покои младшей сестры под покровом ночи. Разве это её вина, что дети, которые зрели в её чреве, умирали рано — ещё в утробе, не успев даже оформиться? Разве её вина, что они вытекали сгустками крови на простыни, оставляя после себя лишь пустоту и боль? Год за годом, раз за разом — она надеялась, молилась, а потом снова корчилась в судорогах, сжимая зубами край подушки, и всё начиналось заново. Разве её вина, что лишь спустя долгие, мучительные годы, когда она уже почти отчаялась, — Боги наконец ниспослали ей милость? Один‑единственный раз. Один сын, выживший вопреки всему. Мейгор. Возможно, поэтому он и женился на Рейнис — не из чувства любви, как любили повторять при дворе, а из чувства долга. Так Висенья себя утешала. Ему просто нужен был сын, наследник — дитя, ветвь на родовом древе, гарантия того, что династия не угаснет. Так она объясняла себе этот выбор, и это объяснение было единственным, что позволяло ей не сойти с ума от обиды. Она тогда не разговаривала с мужем месяцами — с тем, с кем делила ложе, битвы и небо. Стена, что выросла между ними, казалась уже нерушимой: каменная башня из недосказанных слов, из отвергнутых объятий, из ночей, проведённых порознь. Она рыдала — впервые в жизни так горько, так безутешно, — уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не слышал. И проклинала всех: мужа, сестру, Богов. А когда Рейнис умерла — рухнула с небес на своей Мераксес, — Висенья не испытала горя. Нет. Вернее, проронила одну‑единственную скупую слезу — и ту скорее из уважения, чем из скорби. Рейнис заслужила то, что заслужила. Её легкомыслие, её безрассудство, её вера в неуязвимость наконец нашли свою цену. Так почему же — теперь, когда её сын вырос и возмужал, — он должен склонять голову перед потомством той, что всегда должна была быть лишь второй? Нет. Справедливости в этом нет. И если Эйгон отказался её восстановить, она восстановит её сама. Любой ценой. Мейгор встаёт и отряхивает свой пропитанный дорожной грязью камзол, не глядя на мать, а потом направляется к выходу из сада. Висенья стоит, поджав губы, и растерянно глядит в спину отпрыска. Растерянность эта длится лишь мгновение. Она стремительно направляется к нему, хватает за руку — пальцы впиваются в плотную ткань рукава, — и сил её, женских, стареющих, далеко не равных его мощи, но он останавливается. Останавливается и медленно оборачивается. — Мейгор, — шёпотом произносит королева, наклоняясь ближе к сыну, — чтобы закрепить свои права, тебе нужен наследник. Сын. На Эйниса надеяться нет смысла — тот даже под пытками не даст тебе развода. Ты знаешь это. И я знаю. Боль мелькает в глазах принца. Черты лица вдруг сглаживаются, смягчаются, словно у обиженного ребёнка, и он опускает фиолетовые глаза на руку матери. Любой мужчина мечтает о сыне. Все это знали — будь то лорд или простолюдин. Но Мейгор, кажется, был готов и на меньшее — хоть на какого‑то ребёнка, хоть на дочь, хоть на слабого, болезненного отпрыска. А если бы это оказался сын — это был бы дар Богов, величайшая милость, ради которой он, возможно, сделал бы всё. Но Боги отвернулись от него. Тринадцать лет. Тринадцать пустых, бесплодных лет. — И что делать, мама? — зло, сквозь стиснутые зубы цедит он. — Решать эту проблему самим, — уверенно произносит она, не отводя взгляда. — Ты не глупый, Мейгор. Ты никогда не был глупцом, в отличие от своего брата. Найди способ избавиться от Серисы, и дело с концом. А потом мы найдём тебе другую жену. Молодую. Плодовитую. Мейгор с силой высвобождает руку из материнской хватки. Ещё несколько долгих, томительных секунд он смотрит на неё в упор. Он ничего не говорит. Ни слова. Ни полслова. Молчание его тяжелее любого ответа. Затем он слегка, едва заметно склоняет голову — скорее знак того, что услышал и принял к сведению. И, не сказав больше ни звука, удаляется прочь.

***

114 год от Завоевания Эйгона

Красный Замок

Утренний свет пробирается сквозь прорези резных ставен, рассекает плотный полумрак и ложится на пол узорной вязью теней. Внезапно раздаётся протяжный, глухой стон, побелевшие пальцы судорожно комкают и тянут на себя влажные льняные простыни, на лбу выступает испарина. Голова бессильно откидывается назад, открывая вздувшиеся жилы на шее, а лицо искажается запредельной мукой. Кажется, что это не кончится никогда. Мерещится, будто она так и останется лежать здесь, стиснутая тяжестью схваток, испустит последний вздох вместе с первым криком дитя, и две жизни разминутся на пороге бытия, так и не встретившись взглядами. Где-то там, за дверью ждут. Она знает, кто. И знает, чего. Смерть роженицы — вещь обыденная. Ушла бы тихо, и Малый совет выдохнул бы с облегчением. Лорды переглянулись бы над столом, поправили мантии и, стараясь не встречаться глазами с королём, заговорили бы о преемственности. Эйгон — наследник. Имя произнесли бы громко, чеканно, и повисла бы та особенная тишина, что приходит вместе с определённостью. Недели траура, и всё возвращается на круги своя. Ни войны, ни споров, ни крови. Рейнира открывает глаза. Взгляд упирается в резной балдахин над головой. Сколько раз она смотрела на него, сколько ночей провела под этим кровом. Мейстер подходит, кладёт прохладную ладонь на её лоб, что-то говорит служанкам, но голос его доносится словно из-под воды. Он тоже ждёт развязки. Все они в этом проклятом замке — терпеливые и встревоженные, заранее прикидывающие, кому и как они станут служить, когда её сердце остановится. Не сегодня. Рейнира не подарит им этой лёгкой победы, не уйдёт бесшумно, уступая место и право первородства. В её жилах течёт кровь, что старше этого замка, старше Железного трона, и она ещё не сказала своего последнего слова. Стон переходит в низкое рычание; служанка в испуге роняет медный таз, вода заливает каменный пол. Детский крик врывается в духоту покоев. Рейнира выдыхает. Руки, только что сжимавшие ткань, разжимаются, падают вдоль тела ладонями вверх. Пальцы ещё подрагивают, но уже не в изнеможении. Глаза полузакрыты, ресницы слиплись от влаги, волосы тяжёлой мокрой копной разметались по подушке, и на бледном лице проступает то выражение опустошённого покоя, какое приходит лишь на исходе великой муки. Мейстер принимает тельце из рук повитухи и на краткий миг замирает, оценивая взглядом то, что явилось на свет. Оно скользкое, маленькое, целиком помещается в его ладонях, кожа, покрытая белой слизью и кровью, отливает синеватой бледностью, веки плотно сомкнуты, а рот широко открыт в непрекращающемся крике. Мейстер выпрямляется. — Девочка, принцесса. Слово доходит не сразу, но когда доходит, оно прорастает в груди щемящим теплом. Девочка. Её девочка. Маленькая. Хрупкая. Живая. Она мечтала о ней с тех самых пор, как вообще научилась мечтать. Рейнира тянет руки и принимает дочь из рук. Ребёнок замолкает. Материнское тепло обволакивает крохотное тельце, и война, которую дитя вело с миром последние минуты, вдруг прекращается. Рейнира смотрит на макушку: кожа там розовеет сквозь влажный пух, и уже видно — копна серебряных волос, мокрых, слипшихся в завитки, но цветом в точности как у короля – отца, как у неё самой, как у всех, в ком текла кровь старой Валирии. Глаза младенца распахнуты, и они тёмные, почти чёрные от расширенных зрачков, однако в дрожащем свете свечей Рейнира ловит в их глубине безошибочный фиолетовый отклик. Девочка драконьей крови. Плоть от плоти. Она наклоняется и целует крохотный лоб. В этот миг всё решено, без колебаний и без советов. Она не станет звать кормилицу. Она сама вскормит дочь грудным молоком, сама будет просыпаться на каждый её плач в ночные часы, сама будет укачивать на руках, пока маленькое тельце не обмякнет в тяжёлом младенческом сне. Она никому её не отдаст, ни на день, ни на час, и будет баловать так, как можно баловать только первенца. У двери раздаётся возня. Рейнира поднимает глаза. Служанка стоит на пороге, переминается с ноги на ногу. Лицо у девушки испуганное, рот приоткрыт, она явно не решается заговорить, но и молчать больше не может. — Король и королева, Ваше Высочество. Брови сходятся над переносицей, и на мгновение она крепче прижимает дитя к груди. Отца она готова встретить с радостью. Но Алисента Хайтауэр… Голос звучит тихо, но ровно: — Пусть войдут. Дверь отворяется, и в покои входит король. Отец тянется к ней, минуя кормилицу, минуя мейстера, и обеими ладонями бережно обхватывает лицо дочери. Он нежно целует её в лоб, прямо под линией спутанных волос, и что-то шепчет одними губами — благословение, молитву, сбивчивые слова облегчения. Рейнира не слышит их, не разбирает. Взгляд её прикован к дверному проёму. Алисента стоит в тени. Она не входит, не делает шага вперёд, а просто смотрит исподлобья, не щурясь, не отводя взгляда. Утренний свет сочится сквозь щели ставен, и зелёный шёлк её платья вбирает его в себя, высекая на лице королевы глубокие, скользящие тени. Свет этот не смягчает черты, а, напротив, вытягивает их, делает резкими, заостряет подбородок и скулы, и оттого лицо Алисенты кажется сейчас ещё более неприятным, чем обычно. Рядом с ней, вцепившись обеими ручонками в зелёный подол платья, стоит Эйгон. Ему три года, но он кажется младше: маленький, нескладный, серебряные волосы топорщатся в разные стороны, словно его только что оторвали от подушки — или, наоборот, давно не причёсывали. Рейнира отводит глаза. Она не хочет их видеть, не то чтобы говорить. Всё её тело, всё её ослабшее существо противится этой сцене. Слишком мало времени прошло, слишком сильно она ещё оголена и беззащитна, чтобы выдерживать эту молчаливую осаду. Король выпрямляется и оборачивается. — Иди сюда, Эйгон. Губы Рейниры кривятся. Не в усмешке, не в злости — в брезгливости, той самой, какую вызывает зрелище чего-то неуместного. Эйгон не должен быть здесь. Не сейчас. Не над её дочерью. Король не замечает. Он подхватывает мальчишку на руки, притягивает его поближе к кровати и подаётся вперёд, наклоняя трёхлетнего принца к лицу новорождённой. — Ну же, Эйгон, посмотри сюда. Принц улыбается, подражая отцу, и тянет пухлый пальчик к младенцу. — Она милая, папа. Он почти касается щеки девочки, но Рейнира мягко и непреклонно отводит его руку своей, перехватывает запястье, накрывает пальцы. Эйгон смотрит на отведённую руку, на пальцы сестры, всё ещё сомкнутые на его запястье, и на лице его проступает непонимание. Он молча опускает руки, прячет их за спину и отступает на полшага, прижимаясь к отцовскому колену. Визерис не замечает этой короткой стычки, не видит ничего, кроме свёртка в руках дочери. Иллюзии, как всегда, согревают его изнутри лучше всякого вина. Он переводит тёплый взгляд на жену, на сына, и в этом взгляде уже зреет что-то торжественное. — Когда-то вы поженитесь, Эйгон. Рука Рейниры, лежавшая поверх покрывала, сжимается в кулак. Она прикусывает губу — не от боли, а чтобы удержать внутри всё то, что рвётся наружу. Ей стоит немалых сил сохранить лицо, не показать ни гнева, ни презрения, пока отец, добрый и слепой, продолжает ткать свои воздушные замки прямо над колыбелью её дочери. Из тени доносится смешок. Алисента стоит всё там же, и смех этот обрывается так же быстро, как возник. За ним следует еле различимый шёпот — то ли молитва, то ли замечание, брошенное в сторону, — разобрать слов не может никто. Наконец Алисента делает шаг. Потом ещё один. Зелёный шёлк скользит по каменным плитам, она подходит к самому ложу и останавливается. Теперь она стоит так близко, что запах её духов — лаванда и что-то терпкое — долетает до Рейниры. Королева опускает глаза на свёрток. — Славная девочка, принцесса, — произносит она сухо. — С валирийскими чертами, как мы все и ждали. Визерис поднимает голову. Его рука, гладившая младенца, замирает в воздухе. Он переводит взгляд на жену медленно, с прищуром, и прежняя беспечность сходит с его лица. — Родители девочки — валирийцы, Алисента, — голос его звучит ниже. — Кого ты ожидала? Королева молчит. Ни одна эмоция не проступает на её лице. Лишь руки снова смыкаются в замок на выступающем животе, и в этом жесте нет ни смирения, ни мольбы — только ожидание. Она ждёт, когда этот спектакль закончится, когда король устанет, когда Рейнира утомится и опустит взгляд. — Ты дала ей имя? Рейнира открывает рот, но Визерис уже не смотрит на неё. Он отпускает Эйгона и тянет руки к свёртку с тем нетерпением, какого Алисента не видела у него давно. Пальцы его подрагивают. Он принимает внучку бережно, но жадно, выпрямляется во весь рост и начинает укачивать. — Я бы хотела назвать её Висенья, отец, — произносит Рейнира, приподнимаясь на подушках. — В честь жены Эйгона Завоевателя. Король не отвечает. Погружённый в свои размышления, он пропускает слова дочери мимо ушей. — Моя маленькая Эймма... — он наклоняется ближе к младенцу, дыхание его касается мягкого темечка. — Ты вырастешь такой же красивой, как твоя бабушка. Алисента переводит ледяной взгляд на мужа. Лицо её искажается: губы сжимаются, ноздри раздуваются, брови сходятся к переносице, и всё вместе складывается в гримасу, которая вбирает в себя всё, что испытывает человек, когда его вдруг, прилюдно и безжалостно, унижают. Рейнира не оспаривает выбор короля. Она не произносит ни слова, не поправляет его, не напоминает о Висенье. Но в груди, глубоко под грудиной, поднимается боль и тоска. Эймма. Имя всплывает перед ней, не спрашивая позволения. Её милая, прекрасная мать, что до последнего вздоха исполняла свой долг перед мужем-королём. Белые простыни, пропитанные алым. Закатное солнце льётся сквозь высокие стрельчатые окна, золотит бледное лицо, путается в мокрых волосах. И тело, измученное бесконечными родами, истекает кровью и испускает последний, сдавленный вздох. Женщина, от которой не осталось ничего, кроме горсти праха. И которая до сих пор живёт в этом замке — в каждом жесте, в каждом взгляде, в каждой неосторожной оговорке отца. Женщина, которую король любил больше всех на свете. Любил так сильно, что, закрывая глаза, видел лишь её лицо, — и всё же позволил умереть на родильном ложе, вспоротой ради наследника, что так и не задышал. Теперь он укачивает внучку и нарекает именем мёртвой жены. Рейнира смотрит на него, и пальцы её, лежащие поверх смятого покрывала, вновь медленно сжимаются в кулак. Она не перечит. Она только слышит, как где-то на границе сознания звучит голос великого мейстера Меллоса, вложившего некогда в её детскую голову ужасающую истину: «Имя предвосхищает всё, дитя. Черты характера, поступки, слова и — да пребудет с нами милость Семерых — саму судьбу».