В синеве его глаз

Лето восемнадцатого года запомнилось Петербургу как проклятие. Город на Неве, привыкший к серости, дождям и промозглым ветрам с Финского залива, вдруг превратился в раскалённую сковородку. Температура не опускалась ниже двадцати пяти даже ночью, а в отдельные дни достигала тридцати пяти — абсурд для северной столицы. Воздух стоял липкий, тяжёлый, как перед грозой, но гроза не приходила. Только духота. Только плавящийся асфальт. Только бессонные ночи, когда всё тело покрывается липким потом, а в голову лезут мысли, от которых хочется выть. Ваня проснулся в своей квартире на Петроградской стороне в шесть утра от того, что не мог дышать. Не в переносном смысле — физически. Горло сжалось, будто кто-то сдавил его изнутри холодными пальцами. Он сел на постели, хватая ртом воздух, и закашлялся — сухо, надрывно, до рвотных позывов. Соседняя комната молчала. Слава спал после вчерашней записи, и его сопение доносилось сквозь тонкую стену размеренными руладами. Ваня кое-как успокоил дыхание, поднялся и побрёл в ванную. В полумраке летней ночи — белой ночи, проклятой петербургской белени, когда солнце садится за горизонт всего на пару часов, а потом снова лезет в глаза, — он включил свет. Лампа под потолком моргнула, зажглась, и он увидел в зеркале своё отражение. Бледный. Чёрные круги под глазами, хотя он спал восемь часов. Волосы — тёмные, чуть вьющиеся от природы, — торчали в разные стороны как после драки. Лицо осунулось, острые скулы проступили резче обычного. Он оттянул горло растянутой футболки. Под левой ключицей, чуть выше сердца, красовался цветок. Не гематома, не прыщ, не аллергическая реакция. Цветок. Ваниль? Нет. Василёк. Небольшой, размером с рублёвую монету, но отчётливый: пять лепестков насыщенного синего цвета с неровными, словно надорванными краями, жёлтая сердцевина, тонкий зелёный стебелёк, уходящий в кожу, будто корни врастали в мышцы. Он смотрел на цветок, прорастающий из собственной грудной клетки, и чувствовал, как мир уходит из-под ног. — Ханахаки, — прошептал он одними губами. Слово прозвучало в пустой ванной как приговор. Он знал о болезни. Все знали. Редкое, почти мифическое проклятие неразделённой любви, которое поражает только тех, кто способен на глубокие чувства — ирония судьбы, потому что именно такие люди чаще всего страдают от одиночества. Механизм был изучен ещё в девятнадцатом веке, когда в Вене появились первые задокументированные случаи. Болезнь начинается с цветов на теле — там, где сердце ближе всего к поверхности. Потом цветы прорастают внутрь: в бронхи, в трахею, в лёгкие. Пациент кашляет лепестками, потом бутонами, потом целыми цветами. И однажды просто не может сделать вдох. Лечения нет. Единственное «лекарство» — взаимность. Если объект любви отвечает взаимностью, цветы исчезают. Бесследно. Как будто их никогда и не было. Кожа очищается, дыхание восстанавливается, человек возвращается к жизни. Если нет — он умирает. Ваня медленно прикоснулся пальцами к цветку. Лепестки были мягкими, живыми, чуть влажными на ощупь. Когда он надавил, по телу разлилась тупая боль — не острая, а тянущая, как будто цветок был частью его нервной системы. «Я влюблён», — подумал он. — «В кого-то, кто не любит меня. Иначе цветов бы не было». Он перебрал в голове возможных кандидатов. Девушки? Нет, с женщинами у него были только короткие связи, после расставания с Кариной ни одной серьёзной. Мужчины? Он не отрицал своей бисексуальности, но до сих пор это были просто интрижки, не более. Никто не задерживался в его сердце достаточно долго, чтобы пустить корни. И тут его взгляд упал на зеркало, и в отражении он увидел себя, и в своём взгляде прочитал то, от чего кровь застыла в жилах. Голубые глаза. Васильки — это голубые глаза. Он знал только одного человека с такими глазами. Одного, который заставлял его сердце биться чаще, когда он видел его на фотографиях в интернете. Одного, чьё имя он вставил в «Шиппер-Town» просто для рифмы, но потом переслушивал эту строчку сотни раз. Иван Евстигнеев. Рудбой. Рэпер Охра. — Нет, — сказал Ваня вслух. — Нет, нет, нет, блядь. Он ударил кулаком по раковине, и боль от ушиба на секунду перекрыла боль от цветка. Но лепестки на груди остались. Васильки. Васильки в его коже. Васильки, похожие на глаза Рудбоя. «Пошёл нахуй рэпер Охра, мы с тобой не встречались, сука, даже не знакомы». Строчка, которую он сам написал. Строчка, которой он сам себя похоронил заживо. Ваня посмотрел на цветок ещё раз, потом натянул футболку, чтобы не видеть. Выключил свет. Вернулся в комнату, лёг на кровать, уставился в потолок. Спать он больше не мог.

***

Первые две недели Ваня жил в режиме отрицания. Цветы на теле — он решил, что это просто сыпь. Питерское лето, духота, аллергия на пыльцу. Кашель — просто горло пересыхает от кондиционера в помещениях. Но отрицание работало плохо, потому что цветы множились. Второй появился на спине, между лопаток. Ваня заметил его, когда мылся в душе и случайно провёл рукой по спине — нащупал бугорок, которого раньше не было. Вывернулся перед маленьким зеркалом, которое висело на двери, и увидел ещё один василёк. Третий — на внутренней стороне левого предплечья, там, где обычно бьют вены. Четвёртый — снова на груди, на этот раз прямо под рёбрами, где сердце бьётся с каждым ударом, заставляя лепестки вибрировать. К концу второй недели на теле Вани было уже семь цветов. Некоторые маленькие, размером с ноготь. Один — крупный, почти с грецкий орех, на левой стороне грудной клетки. Самый первый. Он никому не говорил. Слава ничего не замечал. Ваня старался не раздеваться при нём, надевал футболки с длинным рукавом, даже когда дома было плюс тридцать. Карелин ворчал, что он с ума сошёл, но не настаивал. Замай заходил в гости часто — иногда с ночёвкой, иногда просто так, на пару часов. Он был тем человеком, который мог войти в комнату без стука, заварить чай и начать разговор с середины, подхватив тему. Ваня ценил это. Замай не лез в душу. Он просто был рядом. Но однажды вечером — это случилось на восемнадцатый день с момента появления первого цветка — Ваня задержался в ванной дольше обычного. Он стоял над раковиной и кашлял. Кашлял долго, натужно, с хрипом, который пугал даже его самого. Горло раздирало изнутри. Он наклонился ниже и выплюнул в раковину несколько синих лепестков. Три или четыре, влажных, с капельками крови. Он смотрел на них, вцепившись в края раковины так, что побелели костяшки. Потом включил воду и смыл цветы в канализацию. Но вода не уходила. Раковина забилась. — Твою мать, — прошептал Ваня и начал возиться с сифоном, но ничего не получалось. Лепестки застряли где-то глубоко в трубах. Через час вернулся Слава. Он был в хорошем настроении — записал новый трек, купил по дороге пиво и какие-то закуски. С порога крикнул: — Светло, выходи, жрать будем! Ваня вышел из ванной с самым невозмутимым видом, на который был способен. Сел за стол, взял пиво. — Ты что, в ванной час сидел? — спросил Слава, открывая свою банку. — Душ принимал. — Час под душем? Ты там что, мылся или философствовал? — И то, и другое. Слава хмыкнул, но тему закрыл. Они поели, выпили, посмотрели какой-то трешовый ролик на ютубе. Ваня даже засмеялся пару раз — искренне, от души. Потом Карелин пошёл в ванную. И через минуту вернулся — красный, взбешённый, с полотенцем в руках. — Ваня, блядь, что там с раковиной?! — А что? — Вода стоячая! Я не могу зубы почистить! Ты что туда налил? Волосы? Гель? — Не знаю, — Ваня пожал плечами, глядя в телефон. — Может, волосы. — Волосы? — Слава провёл ладонью по лицу. — Ваня, там какие-то зелёные… или синие… куски плавают. Ты че, упоролся? — Наверное. — Блядь. — Слава пнул ногой стену, но без силы, просто от раздражения. — Ладно, я сам прочищу. Но в следующий раз заставил бы тебя. Он ушёл в ванную, до него доносился звук перекрываемой воды, возня, ругань. Через минут десять он вышел, мокрый, с торжествующим видом. — Прочистил. Там правда какой-то мусор был. Хер знает что. Синие куски. — Он помолчал. — Похоже на лепестки цветов, если честно. Ваня не поднял головы от телефона. — Странно. — Ага. — Слава постоял, посмотрел на него. Взгляд его стал задумчивым, но он ничего не сказал. — Я спать. — Спокойной ночи. Слава ушёл в свою комнату. Ваня остался сидеть в темноте кухни, слушая, как за окном воет редкая машина. В Петроградском районе было тихо — тише, чем в центре, но всё равно не спалось. Он поднял руку, закатал рукав футболки. На предплечье, там, где утром был маленький бутон, теперь распустился цветок. Синий. Упрямый. «Он погубит меня», — подумал Ваня. — «И даже не узнает об этом».

***

На третью неделю Слава начал замечать странности. Во-первых, Ваня кашлял. Не так, как кашляют при простуде — не заложенно, не слизисто, — а сухо, натужно, иногда с хрипом, который звучал так, будто в лёгких что-то царапает. Слава слышал этот кашель из своей комнаты, слышал на кухне, слышал, когда они вместе работали над треком. Ваня пытался сдерживаться, закрывал рот рукой, но кашель всё равно прорывался — короткими, болезненными спазмами. — Ты заболел? — спросил Слава однажды, когда Ваня закашлялся в середине записи. — Всё нормально, — ответил тот, отводя взгляд. — Пересыхает горло. — Пей воду. — Пью. Слава не поверил. Во-вторых, Ваня перестал раздеваться в его присутствии. Раньше они могли сидеть в трусах на кухне, потому что дома было невыносимо жарко. Теперь Ваня всегда был в футболке. Даже когда спал. Даже когда шёл в душ, он нёс с собой сменную одежду и закрывал дверь изнутри. — Ты что, стесняешься меня? — подколол его Замай, когда Ваня отказался пойти в бассейн с ними. — В бассейне хлорированная вода, аллергия может быть, — сухо ответил Ваня. — У тебя не было аллергии на эту химозину, если ты об этом. — У меня есть принципы. Замай пожал плечами и отстал. Карелин нет. В-третьих, Ваня стал смотреть на свои руки. Это было едва заметно, но Слава, который знал Светло уже много лет, замечал каждую мелочь. Ваня иногда застывал взглядом на собственном предплечье, на груди, на внутренней стороне локтя. Он смотрел на себя так, будто увидел что-то, чего там быть не должно, и пытался это скрыть. И наконец, в-четвёртых: лепестки в раковине. Слава не идиот. Когда он прочищал трубы в ванной, он видел эти синие клочки. Они пахли цветами. Обычными, живыми цветами. А ещё на них была кровь — совсем чуть-чуть, но была. Слава тогда не сделал выводов. Но запомнил. Ночь, которая всё изменила, случилась в начале июля. Душная, тёмная, даже несмотря на белые ночи — тучи закрыли небо, и Петербург погрузился в серые сумерки. Ваня думал, что спит. Слава не спал — он пил воду на кухне, потому что в горле пересохло от жары. И услышал кашель. Громкий, раздирающий, почти крик. Он пошёл в комнату Вани, открыл дверь без стука. Ваня сидел на кровати, прижав ко рту ладонь. В слабом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь штору, Слава увидел его бледное лицо, растрепанные волосы, расширенные глаза. И — на секунду, когда Ваня убрал руку — маленький синий лепесток на его нижней губе. — Ваня, — сказал Слава. — Что это было? — Ничего. Кошмар приснился. — Нихуя это был не кошмар. Это кашель. Ты выкашлял цветок. Ваня замер. — Не гони, Слав. — Я не гоню. — Слава подошёл ближе, сел на край кровати. — Я видел лепестки в раковине две недели назад. Я видел, как ты смотришь на свои руки. Я слышал, как ты кашляешь по ночам. Это ханахаки? Ваня молчал. Он смотрел в сторону, на стену, покрытую старыми постерами. — Вань, — Слава повысил голос. — Ответь мне. Это ханахаки? — Да, — выдохнул Ваня. Тихо, так, будто само слово причиняло боль. Слава откинулся на спинку кровати. Выдохнул. Потом медленно, очень медленно, сказал: — На кого? — Не важно. — На кого, Ваня? Ваня закрыл глаза. Он мог бы соврать. Мог бы придумать какую-то девушку из прошлого, какую-то безнадёжную влюблённость, которая не имеет отношения к реальной жизни. Но перед ним сидел Слава — человек, который видел его в самые дерьмовые моменты. С которым они вместе стебали этот мир, вместе писали треки, вместе спорили до хрипоты. С которым делили квартиру, еду, деньги и иногда — молчание. — Рудбой, — сказал Ваня. Слава не удивился. Вообще. В его глазах промелькнуло что-то вроде усталого понимания — как у человека, который давно догадался, а теперь получил подтверждение. — Блядь, — сказал он. — Блядь, Ваня. — Я знаю. — «Мы с тобой в одну ладошку не кончали»? — Он самый. — И ты в него влюблён? — Похоже на то. Слава встал, прошёлся по комнате. Остановился у окна. — Цветы — васильки, да? — спросил он, не оборачиваясь. — Васильки. — Глаза. — Как глаза. Слава ударил ладонью по подоконнику. — Гениально, блядь. Просто гениально. Ты заболел смертельной болезнью из-за чувака, который даже толком не знает, кто ты такой. — Знает, — сказал Ваня с несвойственной ему мягкостью. — Он ответил мне в чате. «Фаллен, ты тролль. Фаллен, у тебя всё впереди». — Это не «знает», это «заметил, что ты существуешь». Разница большая. — Я в курсе. Слава повернулся. В полумраке его лицо выглядело жёстким, как камень — как всегда, когда он злился, но не на кого-то, а на обстоятельства. — Взаимность — единственный шанс, — сказал он. — Вам нужно поговорить. Живой разговор. Глаза в глаза. — Он не захочет. — Откуда ты знаешь? — Слав, — Ваня усмехнулся, и в усмешке его было столько горечи, что Карелин на секунду отвёл взгляд. — Мы стоим с разных сторон баррикад. Я для него — очередной злой рэпер из андеграунда, который хочет хайпа. — Познакомься. Ваня покачал головой. — Я не могу просто подойти к нему и сказать: «Привет, у меня на груди растут цветы из-за тебя, и, если ты меня не полюбишь, я умру». Это бред. Это немыслимо. Это — нахрен. — Не надо говорить про цветы. Просто поговори. Узнай его. Дай ему узнать тебя. Может быть... — Что «может быть»? — Может быть, он что-то почувствует. Ваня долго молчал. Потом лёг на подушку, отвернулся к стене. — Давай спать. Завтра разберёмся. Слава постоял ещё минуту, потом вышел, закрыв за собой дверь. Но спать не пошёл. Он достал телефон и написал Замаю: «У Светло ханахаки. Завтра приходи, нужно что-то делать».

***

Замай приехал на следующий день в два часа дня. С тортом. Небольшим, шоколадным, с кремовыми розочками по бокам, который купил в кондитерской на Большом проспекте. Ваня сидел на диване, смотрел какой-то старый чёрно-белый фильм про войну. На экране танки ползли по разбитой дороге, диктор хриплым голосом что-то вещал о наступлении. — Я не собираюсь отмечать свою смерть, — сказал Ваня, даже не обернувшись. — Это не для смерти, — Замай поставил коробку на кухонный стол. — Это для жизни. Ты же не умер пока. — Пока. Он подошёл к дивану, плюхнулся рядом. — Слава рассказал, — сказал Андрей без предисловий. — Ты в курсе, что это серьёзно? — Я в курсе, — Ваня выключил телевизор. — Что ты чувствуешь? Не про цветы. Про него. Ваня помолчал. Он редко говорил о чувствах — это было не в его характере. Он предпочитал злость. Злость была понятной, управляемой, её можно было направить в треки, в слова, в баттлы. А любовь… Любовь была липкой, мокрой, неуклюжей, как этот василёк, который рос под сердцем. — Не знаю, — наконец сказал он. — Я просто смотрю на него и чувствую, что мне больно. Не потому, что он плохой. А потому, что он далёкий. Недосягаемый. Он как… как картинка, которую нельзя потрогать. — Ты его трогал? — Нет. — Ты с ним вообще разговаривал когда-нибудь в реальной жизни? Ваня задумался. На исторической хуйне они стояли напротив друг друга. Потом он хотел подойти к нему после баттла, но разговор не сложился — Рудбой был занят, а Ваня не стал навязываться. И всё. — Нет, — сказал он. — Вот видишь, — Замай хлопнул себя по коленям. — Ты влюблён в образ. В фотографии в инстаграме. В треки, которые он записывает. Это не любовь. Это… как это называется… — Идеализация? — Типа того. Ты придумал себе человека, которого не существует. — Васильки не придумывают, Андрей. Они реальны. Я кашляю лепестками. Моя грудь в цветах. Это не подростковая влюблённость. Это болезнь. Замай замолчал. Он посмотрел на Ваню — на его бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на то, как он сидит ссутулившись, будто защищая цветы на груди от чужого взгляда. — Тогда надо с ним поговорить, — сказал Замай. — Узнать, какой он на самом деле. Может, он окажется полным мудаком, и цветы исчезнут сами собой. — Не исчезают. Если объект не отвечает взаимностью, они не исчезают, даже если ты разлюбишь. Взаимность — единственное лекарство. Можно разлюбить его насильно, можно забыть, можно переключиться на кого-то другого, но цветы останутся до тех пор, пока он не полюбит в ответ. Или пока я не умру. Замай выругался сквозь зубы. — Такого дерьмового заболевания я ещё не видел. Кто эту хуйню придумал? — Биология. Ваня почти улыбнулся. — Слушай, — Замай пересел ближе, положил руку ему на плечо. — В пятницу в «Семнашке» тусовка. Будет окситабор. Фёдоров будет, значит, и Рудбой с ним, они почти неразлучны. Мы пойдём. Ты выпьешь, расслабишься, мы подтолкнём тебя к разговору. И ты просто поговоришь с ним. О музыке, о политике, о погоде нахрен. Не о любви. Просто узнаешь его. А он — тебя. — И что это изменит? — Может быть, ничего. А может быть, всё. Ваня посмотрел на Замая. В его глазах не было жалости — только решимость. Жалость Светло ненавидел. Решимость — уважал. — Ладно, — сказал он. — В пятницу. Но я ничего ему не скажу про цветы. — И не надо. Пусть это будет просто разговор. А там посмотрим. Замай встал, пошёл на кухню, разрезал торт. Принёс два куска — Ване и себе. — Ешь, — сказал он. — Ты слишком худой для человека, который собирается умирать. — Я не собираюсь умирать, — сказал Ваня, принимая тарелку. — Вот и отлично. Значит, торт не последний. Они ели молча. За окном шумел Петербург — дворники гремели железом, где-то лаяла собака, соседи сверху ссорились из-за ремонта. Обычный день. В котором у Светло на теле росли цветы, и он понятия не имел, сколько ему осталось.

***

Всё началось с баттла. Не с любви — с баттла. Август 2017 года. Бар «1703». Баттл между Оксимироном и Гнойным. Событие, которое гремело на всю страну, которое обсуждали в каждой рэп-тусовке, о котором спорили на форумах и в комментариях. Ваня тогда был посвежее, злее и ещё не знал, что такое ханахаки. Он стоял за спиной Славы, в толпе, с прозрачным стаканом пива. Справа от него — Замай, слева — кто-то из знакомых, где-то за спиной Витя. Свет бил в глаза, захватывая объективом то Мирона с его розовой рубашкой, то Славу, который читал так, будто хотел прожечь оппонента взглядом. И за спиной Оксимирона стоял Рудбой. В чёрных очках, из-за которых невозможно было понять, куда он смотрит. Ваня тогда впервые увидел его вживую. Не на экране, не на фотографии. Живого, высокого, с зализанными крашеными волосами. Чёрная футболка, открывающая руки с татуировками. На костяшках — PLAY HARD. Красивый прямой нос, небольшая щетина, которая ему шла. Он просто стоял там, слушал, и казалось, что ему плевать на всё происходящее. Он был тенью. Но тенью красивой, как чёрный лебедь. Ваня посмотрел на него один раз. Потом ещё. Потом перестал считать. В какой-то момент Оксимирон прочитал строчку: «Не случайные половые связи. Фаллэн не в счёт». Ваня услышал своё имя в устах Мирона Фёдорова и почувствовал, как все обернулись в его сторону. Легко, без злобы — просто любопытно. «А, вот он какой, Фаллен». Зал разорвало от шума. Ваня не обратил внимания на этих людей. Он смотрел на Рудбоя. Евстигнеев не изменился в лице. Совсем. Вообще. Ни мышца не дрогнула, ни бровь не поднялась. Он продолжал смотреть сквозь. Очки скрывали его глаза, и Ваня так и не узнал, скользнул ли по нему его взгляд. Остался ли равнодушен. Или может быть, задержался на долю секунды дольше, чем на других. Через пару недель Ваня пересматривал запись этого баттла и прокручивал тот момент снова и снова. «Фаллэн не в счёт». Камера выхватила его лицо из толпы. А потом воспоминания переключились на Рудбоя. И там, в этой толпе, сквозь чёрные очки — Ваня мог поклясться, что увидел, как Рудбой чуть-чуть повернул голову в его сторону. Совсем незаметно. Может быть, просто шея затекла. Но Ваня запомнил. И это запоминание стало первым семенем. Следующие полгода он следил за Рудбоем в интернете. Подписался на его инстаграм с фейка. Смотрел интервью, где Рудбой что-либо рассказывал, смеялся с шоу, где участвовал. Ваня говорил себе, что это просто интерес. Профессиональный интерес. Рудбой — медийная фигура, важный игрок в жанре, за ним стоит следить. Это не влюблённость. Это стратегия. Потом он написал «Шиппер-Town». Строчка «Пошёл нахуй рэпер Охра, мы с тобой не встречались, сука, даже не знакомы» родилась за пять минут. Ваня даже не думал о ней. Просто рифма пришла, и он её записал. Но когда трек вышел, и он увидел в комментариях: «О, Фаллен Охру послал», — внутри что-то кольнуло. Не гордость. Не злорадство. Что-то другое. Желание, чтобы Рудбой увидел эту строчку. Чтобы заметил его. Чтобы ответил. Рудбой ответил. В своём стиле — лениво, с усмешкой: «Фаллен, ты тролль. Фаллен, у тебя всё впереди». Это было в чате стрима, где Ваня предложил сходить в кинчик — просто так, для прикола, чтобы посмотреть реакцию. Реакция оказалась именно такой. «У тебя всё впереди». Ваня перечитал эту фразу раз десять. Пытался расшифровать подтекст. «У тебя всё впереди» — то есть ты молодой, у тебя ещё будет возможность меня задеть? Или ты молодой, не трать время на троллинг, занимайся музыкой? Или — и это было самое болезненное — ты молодец, но не в моем вкусе, у тебя нет шансов? Он решил, что третье. И тогда же, в тот вечер, сидя в своей комнате в Питере, с телефоном в руке, он впервые задумался: «А что, если я действительно хочу, чтобы он на меня посмотрел? Не как на тролля. Как на человека». Это была первая осознанная мысль о влюблённости. Не семя — уже росток. А потом были месяцы наблюдения. Тихие, незаметные, убийственные. Ваня узнал, какой Рудбой любит цвет, что он курит, где чаще всего проводит время. Он узнал его жесты — как он поправляет волосы, когда нервничает, как потирает переносицу, когда устал, как улыбается — искренне, обнажая зубы. Ваня собрал пазл из маленьких фрагментов, и этот пазл оказался человеком, которого он никогда не встречал по-настоящему, но уже любил. Васильки появились через месяц после того, как он окончательно признался себе: «Я влюблён». Поздно. Намного позже того момента, когда надо было что-то делать.

***

К середине июля цветов на теле Вани было уже больше десяти. Они прорастали в самых разных местах: на груди, под сердцем — там, где сердцебиение ощущалось сильнее всего; на спине, между лопаток; на рёбрах, слева; на внутренней стороне бёдер; одно маленькое соцветие даже появилось на шее, ближе к ключице, но Ваня носил футболки с высоким воротом и скрывал. Они болели. Не сильно — ноющая, тянущая боль, как от старой травмы, которая напоминает о себе при каждом движении. Лепестки были мягкими, почти бархатистыми на ощупь, но, если прикоснуться к цветку резко, по телу пробегал электрический разряд. Врачи подтвердили диагноз. — Ханахаки, вторая стадия, — сказала женщина-терапевт с усталым лицом, глядя на снимки его лёгких. — Цветы уже есть в бронхах. Немного, но есть. Если не произойдёт взаимности, через три-четыре месяца вы задохнётесь. — Операция? — спросил Ваня. — Временно. Мы удалим цветы из дыхательных путей, они уйдут на две-три недели, но потом вернутся — и в большем количестве. Организм реагирует на удаление как на внешнюю угрозу и усиливает рост. Это стандартная реакция при ханахаки. Единственное устойчивое решение — психотерапия и работа над взаимностью. Или... — она запнулась. — Или? — Или если объект вашей любви умрёт. Тогда цветы тоже исчезают. Но я не рекомендую. Ваня усмехнулся. — Я не киллер. Не переживайте. — Тогда вам нужно поговорить с этим человеком. — Легко сказать. Он вышел из клиники на раскалённую улицу и долго стоял у входа, глядя, как плавится асфальт. Над головой кружила ворона, каркала что-то хриплое. Лето давило, как пресс. «Расскажи ему, — мысленно обратился Ваня к самому себе. — Скажи: «Эй, Евстигнеев, я люблю тебя. Твои глаза, твои татуировки, твой голос, твои треки, которых так мало. Я люблю тебя, и из-за этого я умираю. Полюби меня в ответ, или я задохнусь твоими цветами». — «Хороший план, — ответил он же себе саркастически. — Он подумает, что ты псих, всё будет окончательно разрушено». Любовь — дерьмо. Особенно та, которая убивает.

***

В пятницу вечером Ваня оделся тщательнее обычного. Джинсы, не самые старые. Свежая футболка — чёрная, с таким расчётом, чтобы скрыть цветы на груди. Сверху — лёгкая рубашка, расстёгнутая, небрежная. Волосы расчесал — чуть-чуть, чтобы не торчали, но и не выглядели прилизанными. Посмотрел в зеркало: тёмные глаза, тёмные волосы, бледная кожа. Сейчас не выспался, но румянец выдавил — алкоголь, не иначе. Слава стоял в дверях, наблюдая. — Ты че красишься? — спросил он с подозрением. — Не крашусь. — А чего тогда так долго? — Хочу произвести положительное впечатление. — На кого? Ваня не ответил. Обувался. Замай уже ждал у выхода, листая ленту в телефоне. Увидел Ваню, присвистнул. — Светло, ты выглядишь как модель для обложки мужского журнала. Осторожнее, а то Рудбой подумает, что ты клеишься. — А я и клеюсь, — спокойно сказал Ваня. — В этом весь смысл. Замай поперхнулся воздухом. Слава усмехнулся. — Прогресс, — сказал он. — Ещё неделю назад ты не хотел с ним разговаривать. — Неделю назад я кашлял меньше. Они вышли на улицу. Петербург дышал жаром, даже в девять вечера температура не опускалась ниже двадцати восьми. По пути к метро Ваня чувствовал, как пот выступает на спине, и молился, чтобы рубашка не промокла насквозь. В баре было людно. «1703» — место, которое знали все, кто хоть как-то связан с рэпом, — гудело, как улей. Запах дешёвого пива, духов, пота и жареных крыльев смешивался в удушливый коктейль. Где-то играла музыка — что-то среднее между трэпом и роком, басы вибрировали в грудной клетке, заставляя цветы пульсировать в такт. Слава и Замай вошли первыми. Ваня за ними. Он сразу начал искать глазами — высокую фигуру, крашеные волосы. И нашёл. Рудбой стоял у барной стойки, облокотившись на неё локтями. Рядом с ним — двое незнакомых парней, возможно, очередные подсосы Оксимирона. Он был в футболке с коротким рукавом, открывающей тату на руках, и в джинсах. Без очков — Ваня снова увидел его глаза. Голубые, яркие, с длинными светлыми ресницами. Он что-то говорил, улыбался — расслабленно, как человек, который чувствует себя в своей тарелке. У Вани перехватило дыхание. Не от кашля — от вида. — Дыши, — прошептал Замай ему в ухо. — Ты для этого пришёл. — Я дышу. — Как-то неуверенно. Ваня сделал глубокий вдох — и чуть не закашлялся. Сдержался. Проглотил лепесток, который поднялся к горлу. Слава направился к барной стойке, перекинулся парой фраз с кем-то из знакомых. Замай остался рядом с Ваней, делая вид, что они просто осматривают зал. — Действуй, — сказал Слава, когда оказался достаточно близко к Рудбою. — Вань, иди сюда, тут такое дело... Ваня подошёл. Сердце колотилось как бешеное. Цветы на груди горели огнём. — Рудбой, — Слава начал разговор как ни в чём не бывало. — Ты же знаком с Фалленом? Или нет? Евстигнеев повернул голову, посмотрел на Ваню. В узнавании не было сомнений — он знал его по лицу, по внешности. Но в глазах не читалось ни удивления, ни радости. Просто нейтральное «да, я видел этого человека». — Фаллен, — произнёс он, и его голос был низким, спокойным. — Конечно, знаю. «Пошёл нахуй рэпер Охра». Внутри у Вани всё сжалось. «Боже, почему я не могу написать ни одной строчки без того, чтобы это не всплывало?». — Стёбная песня, — сказал он, выдавливая улыбку. — Ты же не обиделся? — Обиделся? — Рудбой усмехнулся. Он провёл рукой по щетине — жест, который Ваня видел на видео сотни раз. — Не-а. — Это утешает. — А я и не пытался утешить. Они смотрели друг на друга. Слава и Замай, поняв, что разговор начался, незаметно отступили — не ушли, но отошли на несколько метров, делая вид, что обсуждают что-то важное с другими людьми. — Хочешь пива? — спросил Рудбой, кивая в сторону барной стойки. — Уже есть, — Ваня поднял руку с бутылкой, которую успел схватить по дороге. — Тогда рассказывай. — Рудбой повернулся к нему всем корпусом, облокотился спиной о стойку. — Что нового в мире Антихайпа? Слышал, вы записываете что-то новое. Ваня моргнул. Он не ожидал, что Рудбой следит за их деятельностью. — Да, работаем над альбомом, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Пишем тексты. — Твои строчки неплохие, — заметил Рудбой. — В большинстве треков. Тембр интересный. Ваня почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он слушал. Рудбой слушал их треки. Рудбой запомнил. Рудбой высказал мнение. «Это всё, на что ты способен, Светло? Сходишь с ума от того, что объект твоей любви знает о твоём существовании?» — подумал он с горечью — Спасибо, — сказал он вслух. — Я думал, ты слушаешь только то, что связано с вашей империей. — Не только. — Евстигнеев пожал плечами. — Я слушаю разное. Мне интересно, кто что пишет. — Это комплимент? — Просто констатация факта. Ваня сделал глоток пива. Горло обожгло — не алкоголем, а лепестком, который опять полез наружу. Он сглотнул, подавляя кашель. — Ты в порядке? — спросил Рудбой. — Да, — соврал Ваня. Рудбой хмыкнул, но тему не развил. Они замолчали на несколько секунд, но молчание было не неловким — скорее естественным. В баре играла музыка, вокруг толпились люди, но Ваня слышал только тихое дыхание Рудбоя и биение собственного сердца. — Слушай, — сказал Рудбой, отставляя пустую бутылку. — Я давно не курил. Пойдём выйдем? Тут душно. — Пошли, — сказал Ваня, уже направляясь к выходу. Рудбой усмехнулся и пошёл за ним. На улице было не легче — воздух всё так же стоял липкий и тёплый, но ветерок с Лиговского приносил хотя бы иллюзию прохлады. Рудбой достал пачку, выбил сигарету, протянул Ване. Тот покачал головой — свои были глубже в кармане. — Не в обиду, но ты выглядишь уставшим, — сказал Рудбой, прикуривая. Огонь зажигалки осветил его лицо на секунду — красивое, с лёгкой небритостью, с родинкой под левым глазом, которую Ваня раньше не замечал. — Летом плохо сплю, — отмахнулся Ваня. — Духота. — Ага, — кивнул Рудбой, выпуская дым. — Питер не создан для такой погоды. Город плавится. — Любишь Питер? — Люблю. Несмотря на погоду, на духоту, на эти вечные пробки. Это мой город. — Ты коренной? — Нет, из Пушкина. Ты? — Я? — Ваня затянулся. — Я из Хабаровска. Рудбой кивнул, глядя куда-то в сторону Лиговского, где мчались редкие машины. Где-то смеялась компания, играла гитара. — Знаешь, — сказал Рудбой, — я о тебе странное мнение составил. — Какое? — Я думал, ты будешь невыносимым. Знаешь, эти твои интервью, где ты язвишь, этот троллинг в твиттере… Я думал, в реальности ты такой же агрессивный. — А оказалось? — Оказалось, наоборот — Евстигнеев повернулся к нему, и в его взгляде было что-то новое — не насмешка, не безразличие. Внимание. — Ты пришёл в бар, выпил пива, почти не общался с посторонними, а теперь стоишь здесь и куришь со мной. Где эта знаменитая язвительность Фаллена? — Она включается по запросу, — сказал Ваня. — Хочешь демонстрацию? Рудбой рассмеялся. Искренне, от души. Смех у него был негромкий, чуть хриплый, и Ваня подумал, что это самый красивый звук, который он слышал за последние месяцы. — Вот, — сказал Рудбой, отсмеявшись. — А то я испугался, что ты заболел или что-то случилось. «Ты даже не представляешь, насколько ты прав, — подумал Ваня. — Я заболел. Ты — моя болезнь». — Ладно, — продолжил Рудбой, стряхивая пепел. — Я рад, что мы поговорили. Серьёзно. Ты оказался не таким, как я думал. — Каким же? — Интересным. Ваня почувствовал, как краска приливает к щекам. Он ненавидел, когда краснел, — это был единственный признак слабости, который он не мог контролировать. — Ты тоже, — сказал он. — Оказался не таким. — А кем я был в твоих глазах? — спросил Рудбой с любопытством. — Тенью Оксимирона. Человеком без своей личности. Рудбой не обиделся. Наоборот — кивнул, задумчиво. — Справедливо, — сказал он. — Так многие думают. И отчасти они правы. Я долгое время был рэпером Охрой, был под маской. Но сейчас… я меняюсь. Пишу свои треки. Пытаюсь найти свой путь. — Я бы хотел их услышать. — Может быть, когда-нибудь. Они замолчали. Пауза затянулась. Ваня дышал медленно, стараясь успокоить сердце, которое колотилось так, будто хотело вырваться из грудной клетки. Он смотрел на Рудбоя — на его профиль, освещённый светом фонаря, на татуировки на руках, на пальцы, сжимающие сигарету. Красивый. До невозможности красивый. И такой далёкий. — Вань, — сказал Рудбой, поворачиваясь к нему. — Ты на меня так смотришь, будто я картина в Эрмитаже. — Может быть. Это прозвучало слишком интимно для разговора двух почти незнакомых людей. Ваня сам испугался своих слов. Но Евстигнеев не отшатнулся. Он сделал шаг вперёд, сократив расстояние между ними до минимума. — Ты пьян? — спросил он, заглядывая в глаза. — Немного, — прошептал Ваня. — Я тоже. Они стояли так близко, что Светло чувствовал запах табака от его губ. И тепло его тела. И биение его пульса — или это свой пульс отдавался в ушах. Рудбой поднял руку и коснулся его лица. Кончиками пальцев — прохладными, немного шершавыми. Провёл по щеке, по скуле, по линии подбородка. Аккуратно, будто изучал. — Можно? — спросил он. Ваня не мог говорить. Он кивнул. Рудбой поцеловал его. Поцелуй был не таким, как в фильмах. Не нежным, не медленным, не романтичным. Он был горячим, требовательным, почти жадным — как будто Рудбой давно этого хотел, но только сейчас позволил себе. Ваня вцепился в его руку, в предплечье с татуировками, чувствуя под пальцами мышцы. Их языки встретились, и Ваня услышал собственный стон — тихий, сорвавшийся с губ. В голове у него кружилось всё: алкоголь, жара, цветы, которые горели в груди, и этот поцелуй. Этот чёртов поцелуй, который стоил всех лепестков, которые он выкашлял за последние недели. Рудбой отстранился первым. Тяжело дыша, уткнувшись лбом в лоб Вани. — Поехали ко мне, — сказал он. Это не было вопросом.

***

Такси они поймали почти сразу. Рудбой назвал адрес, и водитель, молодой парень с бритой головой, кивнул, не оборачиваясь. Они сели на заднее сиденье. Сначала сидели раздельно — на расстоянии, сантиметров сорок между ними. Ваня смотрел в окно, на проплывающие мимо улицы. Питер ночью был прекрасным: мосты, Нева, огни. Но он почти не видел города — он чувствовал присутствие Рудбоя рядом, каждое его движение, каждое дыхание. Через пару минут Рудбой положил руку на сиденье между ними. Не специально, может быть, просто удобно устроился. Их мизинцы соприкоснулись, и Ваня вздрогнул. Евстигнеев заметил это, повернул голову, посмотрел на него. В темноте салона его глаза казались почти чёрными, но Ваня знал, что они голубые. И что в них отражается свет уличных фонарей. Рудбой переплёл их пальцы. Спокойно, без лишних слов. Просто взял его за руку и сжал. Ваня смотрел на их соединённые руки — его бледные длинные пальцы и пальцы Рудбоя, более крупные, с татуировками, с чёткими костяшками. Он чувствовал тепло, идущее от чужой ладони, и это тепло разливалось по всей руке, по плечу, по груди, согревая цветы, которые росли под кожей. — Твоя рука дрожит, — заметил Рудбой. — Волнуюсь, — честно ответил Ваня. — Не надо. Я же не кусаюсь. — Откуда мне знать? Рудбой рассмеялся мягко, почти беззвучно. — Ты прав. Откуда. — Он отпустил его руку, но только для того, чтобы обнять за плечи, притянуть к себе. — Вот так лучше? Ваня оказался прижат к боку Рудбоя, его голова касалась его плеча. Он слышал запах его духов — что-то древесное, с нотками табака. Чувствовал твёрдость его тела под тканью футболки. Водитель что-то сказал, но Ваня не разобрал слов — вся его голова была занята Рудбоем. «Он меня обнимает, — думал он. — Он держит меня за руку. Он поцеловал меня. Может быть… может быть, я ему нравлюсь? Может быть, взаимность возможна?» Радость распускалась в груди вместе с цветами. — Много обо мне думаешь сейчас? — Достаточно. Рудбой кивнул. Светофор сменился на зелёный, и такси поехало дальше. Внутри салона играло радио — какая-то медленная песня. Ваня почти не слушал слова. Он слушал, как бьётся сердце Евстигнеева — ровно, спокойно, в отличие от его собственного. «Моё сердце бьётся для него, — подумал он. — А его — для кого? Для Оксимирона? Для музыки? Для кого-то другого?» Он не знал ответа. Но надежда всё равно росла.

***

Квартира Рудбоя оказалась на двадцатом этаже нового жилого комплекса на севере Петербурга. Ваня ожидал увидеть стандартную обстановку холостяка — диван, телевизор, обычную мебель — но вместо этого открыл дверь в пространство, которое было странным образом уютным. Мягкий свет торшера в углу, большой диван серого цвета, стеллажи с книгами и пластинками, на стенах — плакаты и несколько фотографий в чёрных рамках. На журнальном столике стояла кружка с остывшим чаем и лежал блокнот с какими-то записями. — Проходи, — сказал Рудбой, разуваясь. — Не стесняйся. У меня, говорят, уютно. — Я вижу, — Ваня разулся, поставил обувь рядом с кроссовками Рудбоя. Они смотрелись странно — старые кеды Светло и его изящные, дорогие кроссовки, два разных мира. Они прошли в гостиную. Рудбой включил кондиционер — в квартире было прохладно, даже свежо после уличной духоты. Ваня выдохнул с облегчением. — Хочешь что-нибудь? — спросил Рудбой, открывая холодильник на кухне-студии. — Пиво, вино, вода? У меня есть ещё виски, но его я пью редко. — Пиво, — сказал Ваня. — Мы же начали. Рудбой усмехнулся, достал две бутылки, открыл их и протянул одну Ване. Тот сделал глоток — прохладное, горьковатое, хорошо. — Присаживайся, — Рудбой кивнул на диван, а сам сел в кресло напротив. Ваня сел на край дивана. Он чувствовал себя неловко — не потому, что боялся, а потому, что слишком много хотел. Хотел, чтобы Рудбой сел рядом, чтобы снова обнял, чтобы снова поцеловал. Хотел, чтобы этот вечер никогда не заканчивался. Хотел жить. — Ты далеко живёшь от центра? — спросил Рудбой, чтобы заполнить паузу. — На Петроградской. Со Славой снимаем двушку. — Удобно? — Удобно. Слава, конечно, может быть невыносимым, но он хороший. — Замай часто приходит? — Часто. Он везде бывает. Рудбой кивнул, отпил пиво. Они снова замолчали, но молчание было не тяжёлым. Возможно, потому что алкоголь смягчал углы. Возможно, потому что оба понимали, зачем они здесь. — Можно вопрос? — спросил Ваня. — Валяй. — Почему ты остался? В баре, я имею в виду. Ты мог уйти, мог не продолжать разговор. Но ты остался. И позвал к себе. Почему? Рудбой задумался. Он поставил бутылку на стол, провёл рукой по волосам — движением, которое Ваня видел на видео много раз, но сейчас, вживую, оно выглядело иначе. Более нервным, что ли. — Потому что ты мне показался... живым, — сказал Рудбой. — Понимаешь, вокруг меня много людей, которые хотят что-то получить. Знакомство, контакты, хайп. А ты… ты просто стоял и слушал. Не лез с вопросами, не пытался произвести впечатление. Ты был собой. И я это оценил. — Я всегда такой, — сухо сказал Ваня. — Это моя проблема. — Проблема? — Около того. Редко кому нравится мой характер. Рудбой усмехнулся. — Мне нравится. У Вани сердце пропустило удар. — Я не про то, — добавил Рудбой, словно испугавшись своих слов. — Не в романтическом смысле. Нравится, как человек. Ты интересный собеседник. Ты не боишься говорить то, что думаешь. Это редкость. — А в романтическом смысле? — Ваня не знал, зачем спросил. Может быть, алкоголь сделал его смелее. Может быть, цветы в груди требовали ответа. Рудбой внимательно посмотрел на него. Голубые глаза — и правда, васильки — изучали его лицо, его позу, его напряжённые плечи. — В романтическом смысле, — медленно сказал Рудбой, — я ещё не решил. Ты мне нравишься, но я не знаю, насколько сильно. Мы только познакомились, считай. Не хочу спешить. Ваня кивнул. Спешить. У него больше не было времени не спешить. Каждый день цветы прорастали всё глубже, каждый день дышать становилось тяжелее. Но как сказать это? «Эй, я умираю, полюби меня быстрее»? Нет. Он не мог. Не сейчас. — Понимаю, — сказал он. — Не будем спешить. Рудбой встал, подошёл к дивану и сел рядом. Очень близко. Так, что их колени соприкоснулись. — Но один шаг я бы хотел сделать, — сказал он, глядя на Ваню. — Какой? — Поцеловать тебя ещё раз. Ваня не ответил — он сам наклонился вперёд, закрывая расстояние между ними. На этот раз поцелуй был другим. Не жадным, как на крыльце, а медленным, изучающим. Рудбой прижимал его к себе — одной рукой за талию, другой за затылок, перебирая его волосы. Ваня чувствовал его твёрдую грудь через ткань футболок, чувствовал, как сердце Рудбоя бьётся — чаще, чем в такси, но всё ещё спокойно, ровно. Его язык скользнул по губам Вани, мягко, настойчиво, и Ваня открыл рот, впуская его. Вкус пива и табака. Тепло. Безопасность. В какой-то момент Рудбой отстранился, заглянул ему в глаза. — Пойдём, — сказал он. — Не будем сидеть на диване. Он встал, взял Ваню за руку и потянул за собой. В спальню. Комната Рудбоя была похожа на него самого: тёмные тона, минимум мебели, на стенах — ещё несколько постеров и фотографий. Кровать — широкая, с серым постельным бельём, застеленная неряшливо, как будто он не ожидал гостей. В углу стояла гитара. На комоде — стопка книг. Ваня заметил томик Бродского и какой-то детектив на английском. — Ты читаешь Бродского? — спросил он, не зная, зачем. — Иногда, — ответил Рудбой, прикрывая дверь спальни. — А что, не похож? — Похож. Ты вообще производишь впечатление человека, который много читает. — Спасибо. — Рудбой усмехнулся. — А теперь прекрати говорить о книгах. Он подошёл к Ване, положил руки ему на плечи, большими пальцами провёл по ключицам. Ваня вздрогнул — не от холода, от прикосновения. Через тонкую ткань футболки он чувствовал тепло пальцев Рудбоя, и это тепло пробиралось к цветам под кожей, заставляя их пульсировать. — Ты очень напряжён, — заметил Рудбой. — Расслабься. — Я пытаюсь. — Не получается? — Не очень. Рудбой улыбнулся — мягко, почти нежно. Он начал массировать Ване плечи — медленно, глубокими движениями, разминая узлы напряжения. Ваня закрыл глаза, чувствуя, как его тело постепенно отпускает хватку. — Ты не первый раз делаешь массаж? — спросил он, чуть охнув, когда Рудбой надавил на особенно чувствительную точку. — У меня часто затекает шея, особенно в турах, пришлось научиться, — сказал Рудбой. — А теперь сними футболку. Ваня замер. — Нет, — сказал он. Рудбой убрал руки. — Почему? — Потому что я не хочу. — Ваня открыл глаза, посмотрел на него. В его взгляде была решимость — и страх. — Можно оставить? Рудбой внимательно посмотрел на него. Не так, как смотрят на капризного ребёнка, а как на человека, у которого есть свои причины. Он кивнул. — Можно. — Он коснулся лица Вани, провёл пальцем по его губам. — Тогда сними хотя бы рубашку сверху, а футболка пусть остаётся. Ваня послушно снял расстёгнутую рубашку, остался в футболке. Рудбой взял его за руку, подвёл к кровати. Усадил на край, сел рядом. — Знаешь, — сказал он, — я никогда не видел тебя таким. На записях, на видео ты колючий. А здесь ты тихий, мягкий. Непонятно, что реально. — Реально всё, — ответил Ваня. — Я и злой, и тихий. Зависит от обстоятельств. — А в этих обстоятельствах ты какой? — Растерянный. Рудбой наклонился, поцеловал его в висок. Не в губы — в висок, нежно, почти по-матерински. — Не надо растерянности, — прошептал он. — Я не кусаюсь, я уже говорил. Он начал раздевать Светло. Медленно. Сначала стянул джинсы — Ваня помог, приподняв бёдра. Остался в трусах и футболке. Рудбой гладил его ноги, бёдра, живот через ткань футболки. Потом его руки поднялись выше, к груди. Он провёл пальцами по тому месту, где под тканью скрывался самый большой василёк — прямо под сердцем. Ваня вздрогнул, не от боли — от чувствительности. — Тут что-то есть? — спросил Рудбой, чувствуя бугорок. — Пластырь, — быстро ответил Ваня. — Гриша поцарапал. Рудбой не настаивал. Он наклонился и поцеловал Ваню через ткань — в то самое место. Губами прижался к футболке, и Ваня почувствовал тепло, проникающее сквозь тонкий хлопок, и цветок под кожей отозвался болью, но боль была не острой, а какой-то... сладкой. Как будто лепестки раскрывались навстречу этому теплу. — Ты пахнешь цветами, — заметил Рудбой, поднимая голову. — Какой-то сладкий запах. Это парфюм? — Кондиционер для белья, — солгал Ваня. Он не знал, что цветы ханахаки могут пахнуть, когда их касаются. Теперь знал. Они легли на кровать. Рудбой обнимал его, лежа сзади, уткнувшись носом в его затылок, в волосы. Руки его лежали на талии Вани, большие, тёплые. Он целовал его шею сзади — маленькими, лёгкими поцелуями, от которых по позвоночнику бежали мурашки. — Ты очень красивый, — прошептал Рудбой. — Почему ты прячешь своё тело? — Стесняюсь, — сказал Ваня в подушку. — Не надо стесняться. Ты ещё красивее, чем я думал. Ваня закрыл глаза. Слова Рудбоя — «красивый», «красивее, чем я думал» — грели душу, но в то же время жгли. Просто человек говорит другому человеку, что он красив. Это не признание в любови. Это просто... приятность. Но Ваня цеплялся за каждое слово, как утопающий за соломинку. Рудбой перевернул его на спину, навис сверху. Его крашеные волосы упали на лоб, глаза в полутьме казались тёмно-синими, почти чёрными, с расширенными зрачками. Он смотрел на Ваню так, будто хотел запомнить каждую черту его лица. — Можно я сниму с тебя футболку? — спросил он. — Пожалуйста… Ваня сжал зубы. «Нет. Нельзя. Ты увидишь цветы и поймёшь всё. Ты испугаешься. Ты прогонишь меня. Или — что ещё хуже — ты пожалеешь меня, и тогда всё будет ещё больнее». — Нет, — сказал он твёрже, чем чувствовал. — Не стоит. В другой раз. Рудбой не стал спорить. Он просто кивнул, поцеловал Ваню в губы — коротко, ободряюще — и продолжил. Его руки блуждали по телу Вани: по бокам, по животу, по бёдрам. Он ласкал его через ткань, медленно, терпеливо, как будто изучал карту. Каждое прикосновение было взвешенным, осознанным. Никакой спешки, никакой грубости. — Тебе нравится? — шептал он. — Да, — выдыхал Ваня, извиваясь под его руками. Он чувствовал себя странно. Обычно в постели он был более активным, более ведущим. Но с Рудбоем он хотел просто подчиниться. Отдаться. Позволить этому человеку делать с ним что угодно, лишь бы он продолжал его касаться, лишь бы продолжал говорить, лишь бы не останавливался. Когда Рудбой, после подготовки, наконец вошёл, осторожно, медленно, Ваня закусил губу, чтобы не закричать. Не от боли — от того, что цветы под сердцем пульсировали в такт каждому движению, словно лепестки тянулись к источнику тепла где-то глубоко внутри. — Ты как? — спросил Рудбой, замирая. — Хорошо, — прошептал Ваня. — Продолжай. Рудбой двигался медленно, ритмично. Он смотрел Ване в глаза — и в них было что-то, похожее на нежность и любовь. Или Ваня просто хотел видеть нежность. Он не знал. Он уже ничего не знал. Только чувствовал — тепло, проникновение, тяжесть чужого тела на своём, чужое дыхание на своей шее, чужое сердце, которое колотилось гулко и сильно. — Ваня, — прошептал Рудбой, когда они оба кончили. — Ваня, ты классный. Замечательный.

***

Они лежали в темноте. Кондиционер работал, но теперь его жужжание казалось тихим, почти успокаивающим. Рудбой обнимал Ваню со спины, одна его рука лежала на его талии, другая — под головой, на подушке. Их ноги переплелись. — Не думал, что так будет, — сказал Рудбой. Голос его звучал сонно, расслабленно. — Как? — Хорошо. С тобой хорошо. Ваня промолчал. Он лежал, чувствуя тяжесть руки Рудбоя на своём животе, тепло его груди на своей спине. Дышать было трудно — не от кашля, а от того, что внутри бушевали эмоции. — Ты долго не спишь? — спросил Рудбой. — Не знаю. Не спится. — Мне тоже. — Рудбой поцеловал его в плечо. — Хочешь, я расскажу тебе что-нибудь? — Расскажи. Рудбой начал рассказывать о том, как впервые взял в руки камеру, как начал фотографировать, как встретил Оксимирона. Говорил тихо, почти шёпотом, иногда зевал, но не останавливался. Ваня слушал. Ему нравился его голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, спокойный. Этот голос мог убаюкать кого угодно. Но Ваня не засыпал. Он ждал. Ждал, когда Рудбой замолчит и уснёт. Евстигнеев уснул через полчаса. Его дыхание стало ровным, тяжёлым, рука на талии Вани расслабилась, отяжелела. Он спал — глубоко, безмятежно, как человек, который не знает, что творится в душе того, кто лежит рядом. Ваня лежал неподвижно. Он боялся пошевелиться — боялся разбудить, боялся нарушить этот хрупкий момент близости. Но внутри, под цветами, зрело осознание. Кашель подступил внезапно — сухой, колючий спазм, который заставил Ваню сжаться. Он зажал рот рукой, сдерживая звук. Рудбой пошевелился во сне, но не проснулся. Ваня осторожно, медленно выбрался из объятий, сел на край кровати. Ноги дрожали. Он нашёл в темноте джинсы, натянул их. Туалет находился в коридоре. Белая комната, белый кафель, зеркало над раковиной. Ваня включил свет, закрыл дверь, посмотрел на себя в зеркало. Бледное лицо, растрёпанные волосы, тёмные круги под глазами. Засосы на шее — чужие, Рудбоя. Грудь — цветы. Васильки: большие и маленькие, ярко-синие на бледной коже, некоторые с капельками крови, потому что он расцарапал их во время секса. Самый большой бутон — под сердцем, в том месте, куда Рудбой целовал через футболку. Ваня смотрел на цветы и чувствовал, как горло сжимается. Кашель пришёл снова — на этот раз сильный, неудержимый. Он наклонился над раковиной, открыл рот, и из него выпали лепестки. Много лепестков — синих, влажных, с кровью. А потом — бутон. Целый василёк, нетронутый, красивый, размером с напёрсток. Он шлёпнулся на белый кафель, окрашивая его в розовое от крови. Ваня смотрел на цветок. Долго. Не дыша. Взаимности нет. Любви нет. Чувств нет. Он понял это не в тот момент, когда выкашлял василёк. Он понял это раньше — когда Рудбой сказал «ты классный» и уснул, повернувшись к нему. Когда не спросил, почему он не снимает футболку. Когда в его глазах было тепло, но не огонь. — Идиот, — прошептал Ваня своему отражению. — Идиот, идиот, идиот. Он смыл лепестки и цветок в унитаз. Сполоснул раковину. Умылся холодной водой — она обожгла лицо, но не прогнала мысли. Потом надел рубашку, кроссовки. Он хотел уйти сразу. Но ноги привели его обратно в спальню. Рудбой спал, раскинувшись на кровати, крашеные волосы разметались по подушке. Татуировки на руках виднелись из-под одеяла. Он улыбался во сне — чуть-чуть, уголками губ, как будто ему снилось что-то хорошее. Ваня постоял на пороге минуту. Потом тихо сказал: — Спокойной ночи, Ваня. И ушёл.