Невыносимая лёгкость бытия

Аякс должен был уехать во вторник. Кэйа узнал об этом в понедельник вечером, когда рыжий ураган ворвался в квартиру, швырнул на пол спортивную сумку и объявил: — Через четырнадцать часов меня не будет две недели. Целовать будешь сейчас — потом придётся довольствоваться видеозвонками. Кэйа закатил глаза — драматично, с расчётом на зрителя, хотя зритель был всего один, и тот уже принялся стаскивать с него водолазку. — Аякс, у меня завтра важное мероприятие, там будут фотографы, так что будь добр, не оставляй следов… — Тем лучше, — ухмыльнулся Чайлд той самой улыбкой, от которой у бывшей модели когда-то подкосились колени. — Пусть знают, что ты занят. Две недели, повторил про себя Кэйа. Две недели без его назойливого «завтрак — это святое», без вечно пододвинутого стакана свежевыжатого сока, без вздохов, когда вместо ужина на балконе зажигается очередная сигарета. Свобода, подумал Кэйа. И почти поверил в это. Первые три дня он наслаждался. Курил, пил, забывал о еде и чувствовал, как заточенная стрелка весов замирает на идеальной, выверенной годами диет и тренировок отметке. Семьдесят три килограмма чистой эстетики. Бёдра, от которых плакали дизайнеры джинсов. Талия, которой завидовали девушки с обложек. «Аякс не одобряет», — напомнил внутренний голос голосом Розарии, однажды назвавшей его образ жизни «медленным самоубийством ради красивых костей». Но Аякса рядом не было. Не одобрять может только тот, кто присутствует. На четвёртый день Кэйа проснулся в три часа ночи от того, что живот скрутило голодом. Он лежал, смотрел в потолок и чувствовал себя нелепо. В холодильнике обнаружился только огурец и заплесневелый сыр. Зато утром, по пути на примерку, его пальцы сами собой нажали кнопку заказа в новом кафе неподалёку. Круассан с миндалём. Он смотрел на него, как на врага. Потом откусил. Потом заказал второй.  «Это разовый срыв, — сказал он себе, вытирая крошки. — Я просто хочу порадовать его к приезду. Немного прибавить в весе, чтобы не выглядел так, будто встречается со скелетом. Он будет рад». Аякс и правда будет рад. Кэйа знал это. Но знать — одно, а смотреть в зеркало в примерочной при верхнем свете — совсем другое. Там, среди холодных ламп и безжалостных отражающих поверхностей, каждый лишний миллиметр казался ему катастрофой. На пятый день он отказался от сигарет. На шестой — от алкоголя. Чувствовал себя чуть ли не святым. И каждое утро позволял себе немного больше: тосты с авокадо, пасту, пиццу, которую заказывал с таким чувством вины, будто изменял Аяксу прямо у него на глазах. Организм, измученный годами полуголодного существования, взял своё с пугающей быстротой. Через десять дней Кэйа встал на весы. Семьдесят семь килограммов. Четыре килограмма за десять дней. Для обычного человека это почти невозможно. Но Кэйа уже давно не был обычным человеком. Он был тем, кто знал, сколько калорий в одном глотке минеральной воды, и кто падал в обмороки на показах, потому что «живот не должен выдаваться даже когда ты сидишь». — Это катастрофа, — прошептал он, глядя на цифры. Джинсы из последней коллекции Balenciaga, которые сидели как влитые две недели назад, теперь оставляли красные полосы на талии. Кэйа не спал всю ночь. Он перемерял весь гардероб. Четыре раза. На пятый — позвонил Розарии. — Алло, — голос подруги звучал сонно и подозрительно. — Кэйа, сейчас четыре утра. Если ты не при смерти, я прибью тебя сама. — Я разжирел, — выпалил он. — Розария, я чудовищно, невероятно, отвратительно разжирел. Тишина. Потом щелчок зажигалки — Розария закурила, хотя бросила год назад. Жест солидарности. — Ты весишь как курица на гриле, — сказала она наконец. — Или как котёнок. Одно из двух. — Семьдесят семь. — …И это всё? — Что значит «и это всё»? — Кэйа забыл, что в соседней квартире спят люди. — Я не влезаю в брюки! В брюки, Розария! Это последняя коллекция Balenciaga, я ждал их три месяца, они стоили как моя правая почка, и теперь они меня душат! — Может, они просто сели после стирки? — Я их не стирал! Я ношу их только в особых случаях — и в последний раз они сидели идеально! Розария вздохнула — тем протяжным вздохом, который означал, что она сдерживается от фразы вроде «тебе нужен психотерапевт, а не примерочная». — Аякс приезжает послезавтра, — сказала она вместо этого. — Он заметит? — Он не может не заметить! — Кэйа схватился за живот, которого почти не было, но он его чувствовал. Физически. Он выпирал. Он определённо выпирал. — Он увидит меня такого и… Розария, я лучше брошу его по телефону. Прямо сейчас. Чтобы он не видел этого позора. — Ты идиот, — лаконично сообщила подруга. — Я серьёзно! — Кэйа уже открыл чат, пальцы замерли над экраном. — Я сделаю это ради него. Он заслуживает парня, у которого кости можно пересчитать через кожу, а не этого… этого… — Борова с четырьмя лишними килограммами? — подсказала Розария. — Именно! — Ты издеваешься надо мной? — Нет! — Кэйа. Послушай меня. — Её голос стал ледяным, спокойным, и это означало, что сейчас последует правда. — Аякс любил тебя, когда ты весил семьдесят три. Он будет любить тебя, когда ты будешь весить восемьдесят. Он будет любить тебя, если ты вдруг наберёшь сто. Для него ты — то самое нелепое нежное существо, которое он обожает. Ты понял? — Ты не понимаешь, — прошептал Кэйа. — Ты не модель. Тебе не нужно влезать в кутюр. — Слава богу, — сказала Розария и сбросила звонок.

***

Аякс вернулся в пятницу вечером. Кэйа следил за рейсом, за временем посадки, за тем, как самолёт пересекает границы на онлайн-табло. Он планировал встретить его у двери в любимом свитере Аякса — том, который тот называл «мое уютное безобразие». Вместо этого он стоял в коридоре, натянув на себя толстовку с капюшоном, и пытался казаться меньше. Разумеется, это не сработало. — Эй, — Аякс ввалился с двумя сумками, пропахший аэропортом и кофе из автомата, и его лицо расплылось в улыбке, способной растопить всё вокруг. — Я скучал. Он шагнул вперёд, чтобы обнять. Кэйа сделал шаг назад. — Я тоже, — быстро сказал он, отводя взгляд. — Но дорога была долгой. Может, сначала в душ? Аякс замер. Его синие глаза, всегда напоминавшие Кэйе бездну из старых легенд, сузились. — Ты отступаешь, — констатировал он. — Ты никогда не отступаешь от объятий. — Я просто… — Кэйа. В его голосе прозвучало лёгкое предупреждение. Он ещё не понял, что происходит, но уже решил, что ему это не нравится. Вечер превратился в нелепый фарс. Кэйа уворачивался от прикосновений, словно кошка от воды. Сидел на другом конце дивана. Поцеловал Аякса в щёку — быстро, сухо, почти по-дружески. А когда настало время ложиться спать, сказал: — Я сегодня на диване. У тебя рейс был долгий, тебе нужно выспаться, а я ворочаюсь. Аякс посмотрел на него так, что Кэйа едва не признался во всём. Не признался. Только закрылся в вванной и написал Розарии: «Он ненавидит меня. Он ещё не понял, но когда поймёт — будет поздно». Розария не ответила. На следующее утро Аякс припёр его к стене. Буквально — к кухонной. Кэйа пытался сделать кофе, чтобы сбежать на балкон, но Чайлд перехватил его за талию — и вдруг замер. — Ты стал… больше, — сказал он, и в его голосе не было отвращения. Только удивление. И, кажется, живой интерес. Кэйа похолодел. — Это… всё из-за того, что я мало двигался, — выпалил он. — Сидел дома, пока тебя не было. Вода задерживается, мышцы потеряли тонус. Я сейчас же запишусь в зал и… — Кэйа. — Что? Что «Кэйа»? Я знаю, что ты это заметил! Я знаю, что ты думаешь! Думаешь, я не вижу, как ты смотришь? Думаешь, я не понимаю, что ты уже принял решение? — Какое решение? — Аякс выглядел искренне растерянным. Это было так непохоже на его обычную самоуверенность, что Кэйа почти пожалел его. Но паника уже взяла верх. — Что я больше не влезаю в твои стандарты! — выкрикнул он, чувствуя, как горло сжимается. — Что я жирный! Что обниматься со мной — всё равно что обниматься с подушкой! Что ты не захочешь меня таким! Аякс моргнул. Отступил на полшага. И вдруг — расхохотался. Не зло. Он смеялся так, как смеются, когда до человека наконец доходит абсурд всей ситуации. — Ты… — выдохнул он, вытирая глаза, и достал телефон. — Розария написала мне вчера вечером: «Твой идиот собрался бросить тебя. Разберись». Так вот что она имела в виду? Ты решил бросить меня, потому что набрал… сколько? Два кило? — Четыре, — мрачно поправил Кэйа. — О боже. Четыре. — Аякс схватился за сердце. — Катастрофа. Конец света. Что скажут люди? — Не смейся надо мной! — Я не смеюсь. Я восхищаюсь. — Аякс шагнул снова, сокращая расстояние до невозможного. — Ты серьёзно думаешь, что я буду тебя ненавидеть за то, что ты наконец начал есть, пока меня не было? — Это не смешно, Аякс. — Это чёртовски смешно. — Его голос стал тише, опаснее. — Знаешь, что я думаю, когда смотрю на тебя? Кэйа замер. — Что ты всё ещё самый красивый мужчина из всех, кого я видел. Что ты был красивым, когда мы встретились, и будешь красивым, когда состаришься и покроешься морщинами. И что каждый проклятый грамм, который ты набрал — это грамм, который я не смог в тебя вложить, потому что ты голодал у меня перед носом. — Аякс взял его лицо в ладони. — Так что прекрати. Прекрати ненавидеть своё тело за то, что оно наконец позволило себе жить. Кэйа открыл рот. Закрыл. — Но Balenciaga… — К чёрту Balenciaga. — Аякс усмехнулся. — Куплю тебе новые. На размер больше. А эти оставим на память о том времени, когда ты был дураком. — Я не дурак. — Ты — самый талантливый дурак, которого я знаю. И он поцеловал его — жадно, со вкусом долгой разлуки и соли на губах. А когда отстранился ровно настолько, чтобы видеть глаза, прошептал: — А теперь у нас есть неоконченное дело. — Какое? — Я же сказал. Каждый новый сантиметр. Каждый грамм. — Аякс потянул его за руку в сторону спальни, и в его улыбке было нечто первобытное, охотничье. — Будет старательно изучен. А после — не менее старательно облюбован. — Аякс, сейчас утро… — Самое лучшее время для науки. Кэйа позволил утащить себя. Позволил раздеть себя, позволял смотреть, позволял трогать там, где сам не трогал две недели, чувствуя себя неуклюжим и чужим в собственном теле. Но руки Аякса были тёплыми, и губы — настойчивыми, и когда он провёл ладонью по животу, который Кэйа так старательно прятал, и сказал: «Я скучал по этому», — паника отступила. Сменилась чем-то другим. Стыдливым, тёплым, неожиданным. «Может, — подумал Кэйа, когда Аякс принялся доказывать свои намерения со всей доступной ему основательностью, — четыре килограмма — это не так уж и страшно». И когда Чайлд, прерывая поцелуй, шепнул ему на ухо с абсолютной серьёзностью: «Если ты ещё раз подумаешь бросить меня по телефону — я найду тебя, свяжу и буду кормить пиццей, пока ты не поверишь, что я тебя люблю», — Кэйа не выдержал. Он засмеялся. Впервые за две недели — по-настоящему, раскатисто, запрокинув голову. — Ты невыносим, — выдохнул он. — Знаю. — Аякс поцеловал его в уголок рта. — Но ты меня тоже бросить не можешь. Так что придётся терпеть. Розария, когда получила сообщение: «Всё хорошо. Он не убил меня. И даже Balenciaga пообещал новые», — ответила лишь одно: «Я же говорила. Идиот». А через минуту добавила: «Рада за вас. Серьёзно».