The Touch Rule

Лёша Деревяшкин никогда не играл чисто. Это знали все. Судьи знали — и отворачивались. Тренеры знали — и называли это «характером». Болельщики знали — и обожали его за это ещё сильнее. Потому что Лёша был мудаком, но мудаком талантливым, а в студенческом баскетболе талант прощает всё. Толчок локтем — в слепой зоне арбитра. Зацеп рукой — под прикрытием собственного корпуса, когда судья смотрит на кольцо. Удар по пальцам — в рассыпном, когда мяч уже ушёл в аут, и свисток бесполезен. Лёша знал все лазейки. Он изучил правила лучше, чем те, кто их писал, и научился гнуть их, не ломая. — Это не грязь, — сказал он в камеру после очередного матча, криво ухмыляясь. — Это жёсткая защита. Если вы не готовы получать локтями, идите в шахматы. Ему сходило с рук. Потому что помимо грязи у Лёши был талант. Бешеный, природный, нечеловеческий. Он чувствовал мяч так, как другие не чувствуют собственные пальцы. Видел площадку как сверху — все траектории, все открывания, все слабые места врага. Резал защиту как нож масло. Но Саша был единственным, кто не ломался. Никогда. Ни под одним локтем. Ни под одним ударом. Они встретились впервые год назад. Лёша тогда не знал, кто это такой — высокий, бледный, с идеальной стойкой и холодным взглядом, от которого по спине бегут мурашки. Узнал на второй минуте первого матча, когда толкнул его в спину на быстром отрыве. Лёша ожидал, что Саша упадёт. Что разобьёт нос. Что заорёт или хотя бы скривится. Все падают. Все орут. Это баскетбол, а не балет. Саша упал. Перекатился. Встал. И посмотрел на Лёшу так, будто тот был пустым местом. Ни злости. Ни боли. Ничего. — Ты чё, немой? — спросил Лёша, когда они поравнялись. Саша не ответил. Даже не посмотрел. Лёша взбесился. Через минуту снова сфолил — толчок в спину, уже в защите. Саша споткнулся, но удержался на ногах. Пошёл на линию штрафных. Забил оба, даже не моргнув. В тот день Лёша получил технический фол впервые в жизни. Просто потому что не выдержал. За год они встретились четыре раза. Команда Лёши — какой-то техникум с громким названием, команда Саши — статусный университет с бюджетом, как у клубов НБА. Два мира. И каждый раз Лёша играл против Саши с такой злостью, что тренер хватался за сердце. — Ты что с ним не поделил? — спросил как-то одноклубник. — Он тебе девушку увёл? Долг не отдал? — Отвали, — рыкнул Лёша. Но он знал правду. Он сам её боялся. Ему нравилось касаться Саши. Не просто фолить. Касаться. Толкать — и чувствовать под пальцами напряжённые мышцы. Цеплять — и видеть, как Саша морщится, но молчит. Ударять — и знать, что он не упадёт. Никогда. Саша выдерживал. Не ныл. Не жаловался. Просто вставал и шёл дальше. Иногда Лёша ловил себя на мысли, что смотрит на Сашу не как на врага. Запоминает, как двигаются его плечи, как бёдра при посадке в защите, как пальцы — длинные, бледные, без единого тейпа — выпускают мяч. — Стеклянный, — сказал Лёша в камеру после четвёртой встречи, которую снова проиграл. — А стекло надо бить. Иначе разобьётся само. Журналист моргнул, записывая. Лёша развернулся и ушёл в раздевалку. Через неделю его обменяли. — Это пиздец, — сказал Лёша, когда тренер объявил новость. Кабинет пропах потом и старым паркетом. На стенах — грамоты, фотографии команд прошлых лет, тактические схемы на выцветшей бумаге. — Не пиздец, а перестановка, — тренер Палыч не шутил. Был старый, сухой, колючий. — У нас разыгрывающий после травмы. Парадеев завтра приступает. Ты будешь вторым номером. — Я лучше в запас сяду. — Тогда сдавай форму в пятницу. Мне нужна команда, а не два петуха на одной грядке. Лёша сжал челюсть. Но форму не сдал.

***

Первая тренировка была адом. Саша уже сидел на скамейке, перебинтовывая запястье. На нём белая майка, чёрные шорты, дорогие кроссовки. Волосы зачёсаны назад, лицо спокойное, будто ничего не случилось. Будто его не обменяли в команду к человеку, который регулярно бил его лицо локтями. Лёша ненавидел его уже за один этот вид. — Деревяшкин, вставай в защиту против Парадеева! — рявкнул Палыч. Лёша подошёл. Саша даже не посмотрел на него. — Слушай сюда, — прошипел Лёша, пока тренер отвлёкся. — Я тебе пас не дам. Никогда. Понял? Саша повернулся. — Твоя проблема не в технике, — сказал он так тихо, что только Лёша услышал. — В чём же? — Ты боишься касаться. Лёша офигел. А потом просто взбесился. На первой же минуте встречной игры — учебной, ни на что не влияющей — он дождался момента, когда Саша пошёл в проход, и вмазал ему мячом прямо в лицо. Саша отшатнулся. Кровь потекла из носа — яркая, густая, по подбородку, на майку. В зале всё замерло. Саша вытер лицо. Размазал кровь по щеке. Посмотрел на свои пальцы. Потом на Лёшу. Не зло. Не больно. Странно — устало, с каким-то ёбаным сожалением, от которого у Лёши всё внутри перевернулось. — Продолжаем, — сказал Саша тренеру. — Это был фол. Две штрафных. И пошёл к линии. Лёша смотрел, как Саша встаёт к кольцу, как кровь капает на паркет, как он спокойно ловит мяч, как забивает первый… второй… даже не вытирая лицо. «Что ты за херня такая?» — подумал Лёша. И испугался.

***

Месяц они играли как кошка с собакой. Лёша не давал Саше пас. Ни разу. Даже когда Саша был один под кольцом, а защита лежала подбирать. Лёша шёл в проход сам. Терял. Промахивался. Бесился. Иногда так сильно, что хотелось разбить что-нибудь головой. Саша молчал. Ни слова тренеру. Ни крика на скамейке. Просто делал свою работу: бросал со средней, ставил заслоны, подбирал, открывался снова и снова — и каждый раз получал воздух вместо мяча. А иногда Лёша ловил на себе его взгляд. Спокойный, долгий, изучающий. И не мог понять — что в нём? Ненависть? Презрение? Или что-то ещё? К концу месяца он знал о Саше всё. Как он дышит перед броском. Как закусывает губу при неудаче. Как майка прилипает к спине, и лопатки становятся видны через мокрую ткань. Как пальцы — блядь, эти пальцы — держат мяч, выпускают, снова сжимают. Лёша заметил это случайно. А потом уже не мог не замечать. — Деревяшкин, ты еблан? — орал Палыч после очередной атаки, где Лёша открылся под кольцом, Саша ему отдал — чистейший пас, — а Лёша сделал вид, что не заметил, и отдал другому. — Не заметил, — бросал Лёша, отводя взгляд. Но он замечал. Всегда. Знал, где Саша, даже с закрытыми глазами. Чувствовал его присутствие на площадке как собственное сердцебиение. Если бы он отдал тот пас — Саша забил бы. Они выиграли бы. Всё стало бы проще. А он не хотел проще. Он хотел, чтобы Саша страдал. Чтобы Саша на него наорал. Чтобы Саша ударил в ответ. Но Саша молчал. Игра за выход в плей-офф. Принципиальный враг. Зал забит под завязку. Шум стоит такой, что Лёша не слышит собственных мыслей. Хорошо. Первая половина — ад. Лёша берёт два фола за первую четверть. На втором толкает соперника в спину на ровном месте. Судья смотрит на него как на идиота. Лёша сам на себя так смотрит. — Остынь! — орёт Палыч после третьего фола в начале второй четверти. — Сядь! Лёша плюхается на скамейку. Смотрит на площадку. Саша переключается на первого номера. Ведёт, отдаёт, бросает. И у него получается. Без нормального разыгрывающего. Без Лёши. Он двигается так, будто слышит музыку, которую никто другой не слышит. К большому перерыву у Саши три восьмых из-за дуги. Девятнадцать очков. Семь передач. Лёша сидит и сжимает колено так, что пальцы белеют. — Выпусти меня, — говорит он тренеру в раздевалке. — Фолить будешь? — Нет. — Слово? — Слово. Вторая половина. Лёша выходит злым — не суетливо, а холодно, собранно. Он вколачивает мяч в краску, раздаёт локти аккуратно, перехватывает, бежит. Они отыгрываются. Саша открывается. Снова. Снова. Лёша игнорирует. Четвёртый фол. Пятый — за минуту до конца третьей четверти. Удаление. Лёша не верит. Смотрит на судью, на табло, на Сашу. Саша смотрит на него. И Лёша не может прочитать этот взгляд. Ничего. — Иди, — говорит Палыч, не глядя. Лёша идёт на скамейку. Смотрит в пол. Последние минуты. Саша ведёт мяч. Отдаёт новичку, Антону. Антон бросает — мимо. Подбор — снова Антон, идёт в проход. Теряет. Соперник забирает. 70:72. Проигрыш.

***

Раздевалка гудит тишиной. Никто не смотрит друг на друга. Все переодеваются механически, молча. Лёша сидит на скамейке, сжимая мокрое полотенце, и смотрит в одну точку. Всё. Пиздец. Кто-то всхлипывает. В дальнем углу. Антон. Новичок. Закрыл лицо руками, плечи трясутся. Лёша поднимает голову. — Ты, — говорит он тихо. Антон не слышит. — Я к тебе обращаюсь, — Лёша встаёт. Идёт через раздевалку. Игроки расступаются. — Ты почему не отдал? Парадеев был открыт на дуге. — Я… думал, что успею… — Успел? — Лёша наклоняется. Голос тихий, скользкий, опасный. — Из-за тебя мы проебали плей-офф. — Деревяшкин, хватит, — тихо говорит капитан. — Не хватит! Он струсил! Не мог отдать пас, потому что испугался! Думал, сам спасёт! — Я не хотел… — Ты не хотел! А мы проиграли! Понимаешь, что это значит? Скауты на нас уже не посмотрят. Драфта не будет. Будущего — тоже! — Достаточно. Голос Саши. Тихий, ровный, как ледяная гладь. Лёша замирает. Оборачивается. Саша стоит в проходе. Переоделся — джинсы, чёрная футболка, волосы влажные после душа. Лицо спокойное. В глазах — сталь. — Отошёл от него. — Ты защищаешь того, кто проебал матч? — Лёша делает шаг к нему. — Я знаю, — Саша не отступает. — Но ты проиграл этот матч, когда получил удаление. Не он. Ты. В раздевалке тихо. — Ты не дал мне пас.. ни разу за весь матч, — продолжает Саша. — Ни одной передачи. Я был открыт на каждой второй атаке. Ты меня игнорировал. И теперь ты орёшь на парня, который ошибся? Лёша сжимает кулаки. — Ты не умеешь доверять, Деревяшкин. И это твоя проблема. Не его. Лёша смотрит на Сашу. На его бледное лицо, на синяк под глазом — вчерашний, после тренировки. На то, как напряжены его руки. — Пошли все, — устало говорит тренер. — Собрание завтра. Расходитесь. Игроки выходят. Кто-то хлопает Лёшу по плечу. Кто-то — Сашу. Лёша стоит, не двигаясь. Саша уходит последним. У двери останавливается. — Спокойной ночи, — говорит он. Дверь закрывается.

***

Ночью Лёша не спит. Ворочается. Скидывает одеяло. Смотрит в потолок. Пьёт энергетик. Опять смотрит в потолок. В голове один голос: Сашин. Холодный, спокойный, уничтожающий. «Ты не умеешь доверять». В четыре утра Лёша сдаётся. Натягивает джинсы, толстовку, выходит на улицу. Осень, ветер, фонари горят тускло. Ноги сами несут его к общежитию. Он не знал адрес. Просто запомнил однажды — когда Саша обронил в раздевалке, что живёт на «Победы, 17». Запомнил, потому что всё, что касалось Саши, он запоминал с фотографической точностью. Четвёртый этаж. Обычная дверь. Ни коврика, ни таблички. Лёша не звонит. Садится на корточки у стены и ждёт. Тишина. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Лёша сидит, уткнувшись лбом в колени, и не знает, зачем пришёл. Через час дверь открывается. Саша стоит на пороге. В старой футболке и трениках. Волосы растрёпаны. Глаза сонные, но смотрят внимательно — в самую суть. — Ты сколько сидишь? — Не знаю. — Вставай, замёрзнешь. Лёша не встаёт. Саша вздыхает. Отходит от двери. — Заходи. Только разуйся.

***

У Саши чисто. До бешенства чисто. Кроссовки на полке — носки вверх. На столе ноутбук и пустая кружка. Никакого бардака. Лёша чувствует себя ёбаным мамонтом в музее. — Садись, — Саша кивает на диван. Лёша садится на край. Прямо, с прямой спиной, как в кабинете у директора. Ладони на коленях, сжимает так, что костяшки белеют. Саша не садится. Останавливается напротив, прислонившись к подоконнику. Смотрит. — Зачем пришёл? — Не знаю. — Врёшь. — Сам не понимаю. Саша молчит. Ждёт. Лёша сглатывает. В горле пересохло, будто он матч отыграл, а не на лестнице сидел. — Ты сказал сегодня… что я не умею доверять. — Констатировал. — Какая нахер разница? — Сказать можно просто так. Констатировать — значит, есть доказательства. — И какие? — Полсезона без одной передачи. Сегодняшнее удаление. И то, что ты сейчас сидишь на моём диване и не знаешь, как сказать, зачем пришёл. Лёша краснеет. Он не краснел с пятого класса, а сейчас чувствует, как щёки горят. — Я… — голос садится. — Я не умею по-другому. — Что именно — по-другому? — Касаться. Я не умею касаться, чтобы не было больно. Я только бить умею. Саша делает шаг ближе. Останавливается в полуметре. — А сейчас хочешь ударить? Лёша поднимает глаза. — Нет. — А что хочешь? Пауза. Длинная, тягучая. — Я хочу… — голос Лёши ломается. — Я хочу прикоснуться. Нормально. Не бить. Но я не знаю как. Он замолкает. Матерится сквозь зубы. — Блядь. Саша делает последний шаг. Теперь между ними нет расстояния. Лёша чувствует его запах — мыло, чистая футболка, что-то ещё, неуловимое, своё. — Покажи, — говорит Саша тихо. — Чего ты хочешь. Лёша поднимает руку. Пальцы дрожат. Красный тейп облез на костяшках — он давно не менял. Он касается лица Саши. Той самой щеки, по которой сегодня размазал кровь. Проводит от скулы к подбородку. Медленно. Боязливо. Саша закрывает глаза. — Вот так, — шепчет он. — Не бойся. Лёша проводит ещё раз. Пальцами — грубыми, сбитыми, обмотанными красным. Саша наклоняет голову, трётся о ладонь, как кот, и Лёша чувствует, как его сердце пропускает удар. — Саш, — шепчет он. — М. — Я не хочу больше бить. — Я знаю. Лёша наклоняется. У него нет плана. Он просто целует. Это не похоже на баскетбол. Не похоже ни на что. Губы Саши сухие, но мягкие, и они открываются под натиском Лёшиных губ, и Лёша чувствует его дыхание — горячее, прерывистое. Они целуются. Сначала грубо — по привычке. Саша отстраняется. — Не надо так, — говорит он. — Как на площадке. Там ты фолил. Здесь не надо фолов. — А как надо? — Тихо. Медленно. Он берёт лицо Лёши в ладони. Проводит большими пальцами по скулам. Смотрит прямо в глаза — серьёзно, без улыбки. — Ты за два года ни разу не посмотрел на меня после фола. Всегда отводил взгляд. А теперь смотри. Лёша смотрит. Саша целует его сам. Медленно. Со вкусом. Так, что у Лёши темнеет в глазах. Они целуются так долго, что Лёша теряет счёт времени. Где-то за окном светает — или наоборот, темнеет, он не знает. Есть только губы Саши, его язык, его дыхание, его руки на затылке Лёши. Саша отстраняется первым. Смотрит — глаза блестят, зрачки расширены, губы припухли. — Ты когда-нибудь?.. — начинает он. — С парнем? — Лёша усмехается, криво, нервно. — Нет. С тобой — да. — С чего такая уверенность? — Ты первый, кто не уворачивается. Саша смотрит на него секунду. Потом встаёт, тянет за руку. — Идём. — Куда? — Ко мне в спальню. Если ты, конечно, не передумал. Лёша не передумал. Спальня у Саши такая же аккуратная, как и гостиная. Большая кровать, тёмно-синее бельё, на тумбочке — стопка книг и зарядка для телефона. Ничего лишнего. Лёша чувствует себя чужим. Грязным. Неуклюжим. — Снимай, — говорит Саша, кивая на его толстовку. Лёша стягивает её через голову. Потом футболку. Остаётся в одних джинсах. Саша смотрит. Медленно, внимательно — на плечи, на ключицы, на шрам на ребре. — Это откуда? — спрашивает он, проводя пальцем по белой полосе. — Упал. Два года назад. На чужом кольце. — Больно было? — Ага. Но я доиграл. — Знаю. Я смотрел тот матч. Лёша поднимает голову. — Ты смотрел? — Мы тогда ещё не встречались. Я болел за своих. Но заметил тебя. Ты упал, встал и пошёл добивать штрафные. С разбитым ребром. — Ты запомнил? — Я всё про тебя запоминаю, Лёш. Лёша сглатывает. Горло пересыхает. Саша стягивает свою футболку. Лёша видит его тело — бледное, гладкое, с едва заметным рельефом мышц. И синяки. Много синяков — на рёбрах, на плечах, на предплечьях. — Это я? — спрашивает Лёша. — Большинство. — Прости. — Не надо. Я не жалуюсь. Лёша проводит пальцами по самому большому — на левом боку, у самой поясницы. Саша вздрагивает, но не отстраняется. — Я бил тебя, — шепчет Лёша. — А ты позволял. — Я позволял. — Почему? — Потому что это были единственные касания, которые ты умел давать. Я ждал, когда научишься по-другому. Лёша смотрит на него. На синяки. На свои пальцы на Сашиной коже. На красный облезший тейп. — Научи, — говорит он. — Как по-другому. Они ложатся на кровать. Саша сверху, опирается на локти, смотрит вниз. — Руки дай, — говорит он. Лёша протягивает. Саша берёт его запястья, поднимает над головой, прижимает к подушке. Не сильно — так, что Лёша мог бы вырваться, если бы захотел. — Теперь не двигайся. — Почему? — Потому что я хочу коснуться тебя так, как ты никогда не касался меня. И если ты будешь двигаться — испугаешься. А я не хочу, чтобы ты боялся. Лёша замирает. Саша проводит ладонями по его груди. Медленно — от ключиц к животу, от живота к бёдрам. Лёша закрывает глаза. Дышит тяжело, часто. — Смотри на меня, — просит Саша. Лёша открывает глаза. Саша наклоняется и целует его в шею. Не просто — с языком, с прикусом. Лёша чувствует, как кровь приливает к губам, как на коже остаётся след. — Что ты делаешь? — шепчет он. — Засос. Чтобы ты знал: это не фол. Тебе не больно. — Не больно. — Хорошо. Саша спускается ниже. Целует ключицу — долго, вылизывает ямочку, потом снова кусает. Лёша выгибается. — Саш… — Терпи. Ты же умеешь терпеть. Я терпел два года. Лёша замолкает. Саша добирается до его сосков. Проводит языком по одному, потом по второму. Лёша не знал, что это так чувствуется — электрический разряд от соска к паху, член твердеет в джинсах, становится тесно. — Саш, блядь… — Что? — Ещё. Саша улыбается — первый раз за ночь. Не насмешливо, а как-то тепло, по-настоящему. И спускается ниже. Саша расстёгивает его джинсы. Лёша приподнимает бёдра, помогая стянуть — сначала джинсы, потом трусы. Он полностью голый. Саша — ещё нет, только без футболки, в домашних штанах. И Лёша чувствует себя уязвимым, открытым, неправильным. — Не смотри так, — говорит он. — Как? — Как на жертву. — Я смотрю на тебя как на человека, который наконец перестал бить. Не путай. Саша берёт его член в руку. Лёша дёргается — не от боли, от неожиданности. — Тш-ш-ш, — Саша гладит большим пальцем по головке, собирая прозрачную каплю. — Всё хорошо. Он наклоняется. Лёша думает, что сейчас будет минет — но Саша целует его внутреннюю сторону бедра. Близко к паху, но не касаясь. Проводит языком по чувствительной коже. Кусает — не больно, так, чтобы остался след. Лёша стонет. — Нравится? — спрашивает Саша. — Да. Но я хочу… — Что? Лёша ловит его руку. Сжимает пальцы — свои, обмотанные красным тейпом, и Сашины — бледные, чистые. — Пальцы, — говорит он. — Хочу твои пальцы. Во рту. Саша смотрит на него секунду. Потом кивает. — Открой рот. Лёша открывает. Саша вводит два пальца — средний и указательный. Медленно, осторожно. Лёша обхватывает их губами, проводит языком. Саша задерживает дыхание. — Блядь, — шепчет он. — Ты… ты хоть представляешь, как я хотел этого? Лёша не отвечает — не может. Он просто сосёт его пальцы, как учили, не как учили, как чувствует. Слюна течёт по подбородку, и ему плевать. — Ещё, — шепчет Саша. Сам вводит глубже. Лёша давится, но не отстраняется. — Умница, — Саша гладит его по щеке свободной рукой. — Мой хороший. Ты так быстро учишься. Лёша мычит вокруг пальцев. У него уже стоит так, что член касается живота. Саша вынимает пальцы. Тянется к тумбочке, открывает ящик, достаёт баночку лубриканта и презерватив. Лёша смотрит на это и не верит своим глазам. — Ты… у тебя было готово? — голос хриплый. — Я надеялся. Давно. — Что я приду? — Что ты перестанешь бояться. Саша открывает баночку, выдавливает смазку на пальцы. Лёша смотрит на его руки — сейчас они будут внутри него, и это страшно и правильно одновременно. — Расслабься, — говорит Саша. — Как на площадке. Когда я отдаю пас. Ты же ловишь. — Ловлю. — Вот и сейчас поймай. Лёша сгибает ноги в коленях, разводит бёдра. Саша устраивается между ними, смазанные пальцы касаются входа. — Готов? — Да. Просто делай. Саша вводит один палец. Медленно. Лёша дышит — глубоко, прерывисто. Внутри тесно, непривычно, но не больно. — Хорошо? — Не знаю ещё. Двигай. Саша двигает. Медленно, осторожно, наблюдая за лицом Лёши. — Добавляй, — шепчет Лёша. Второй палец входит легче. Саша растягивает, ищет — Лёша не знает что, но чувствует, как внутри что-то откликается, как электрический разряд бьёт от поясницы к паху. — Там… — выдыхает он. — Ещё раз. Саша находит простату. Лёша выгибается дугой, хватает Сашу за плечо, сжимает так, что, наверное, больно. — Да, блядь, да! Ещё! Саша улыбается. Надавливает снова — и Лёша почти кончает, сдерживается в последний момент. — Хватит, — просит он. — Хочу тебя. Не пальцы. Саша натягивает презерватив. Лёша смотрит, как он это делает — спокойно, сосредоточенно, как перед решающим броском. Саша ложится сверху. Лёша чувствует его член у входа — твёрдый, горячий. — Смотри на меня, — говорит Саша. Лёша смотрит. Саша входит. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Лёша сжимает зубы, дышит, вспоминает, как учил дышать тренер — глубоко, ритмично, не паниковать. — Всё, — выдыхает Саша. — Я внутри. Лёша смотрит на него. На блестящие глаза, на закушенную губу, на то, как напряжены его плечи. — Двигайся. Саша двигается. Медленно, глубоко, не выходя до конца. Лёша чувствует каждый миллиметр — как член входит, как растягивает внутри, как Саша чуть меняет угол и попадает прямо в простату. — Ах… — вырывается у Лёши. — Да? — Да. Блядь, да. Быстрее. Саша ускоряется. Ритм становится жёстче, глубже. Кровать скрипит. Лёша стонет — громко, не стесняясь, потому что не может сдерживаться. Саша хватает его за запястья. Прижимает к подушке над головой — одной рукой оба, так что Лёша не может пошевелиться. — Не убирай, — шепчет Лёша. — Держи. — Тебе нравится? — Да. — Когда я тебя держу? Контролирую? — Ах… да… Саша вбивается в него быстрее. Лёша кончит сейчас, ещё немного, ещё чуть-чуть. — Я тоже, — выдыхает Саша. — Внутри? — Да. — Кончай. Саша входит до основания, замирает, сжимает зубы. Лёша чувствует, как пульсирует член внутри, и это последняя капля. Он кончает сам — на свой живот, на Сашину руку, на простыню. Долго. Сильно. С выдохом, похожим на всхлип. Саша падает рядом. Вынимает, снимает презерватив, бросает в сторону. Тянется к Лёше, обнимает — просто обнимает, прижимает к груди. Лёша не помнит, когда его кто-то обнимал в последний раз. Может, никогда. — Ты как? — шепчет Саша. — Пиздец. — Это плохо? — Это хорошо. Блядь, Саш, это так хорошо. Лёша поворачивается, утыкается лицом ему в шею. Запах пота, смазки, секса. И почему-то — дома. — Не уходи, — говорит он. Глупо. Сам не верит, что сказал. — Я никуда не иду, — Саша гладит его по спине. — Я здесь. Я всегда был здесь. Ты просто не смотрел. Лёша закрывает глаза. И впервые за долгое время засыпает без снов.

***

Просыпается он от того, что кто-то гладит его по голове. Саша сидит на краю кровати, уже одетый, с мокрыми волосами. В руках — кружка кофе. — Ты чё не спишь? — бормочет Лёша. — Шесть утра. У нас тренировка через два часа. — Забей. — Не могу. Мы проиграли, помнишь? Лёша садится. Трёт лицо. Всё тело ноет — не больно, приятно. — Ты… не жалеешь? — спрашивает он. — А ты? Лёша думает. — Нет. — Тогда вставай. Кофе пей. На тренировку успеем. Лёша встаёт. Идёт в душ — хозяйский гель, хозяйское полотенце, хозяйская зубная щётка, которую Саша протягивает молча. Они стоят рядом у зеркала — разного роста, разной тяжести, разной жизни. Саша заканчивает первым. Выходит, оставляя дверь открытой, и Лёша слышит, как он звонит тренеру. — Палыч, у нас вторая тренировка будет сегодня. Через час. Да, я и Деревяшкин. Нет, не ссоримся. Разобрались. Лёша смотрит на своё отражение. На красный тейп, который облез окончательно. Сдирает остатки. Пальцы без него кажутся голыми. И почему-то — правильными.

***

Через три недели они выходят на полуфинал. Зал забит. Соперник — тот же, что обыграл их в прошлый раз. Лёша стоит на разминке, смотрит на кольцо. Рядом Саша — молчит, но Лёша чувствует его присутствие. Как тогда, на площадке. Как всегда. — Деревяшкин! — орёт Палыч. — Ты сегодня разыгрывающий? — Нет. Он, — Лёша кивает на Сашу. — Тогда делай, что он скажет. — Сделаю. Первая атака. Саша ведёт мяч, смотрит на защиту. Лёша открывается — резко, коротко, на линии штрафных. Саша отдаёт. Не глядя. Лёша ловит. Бросает. Мяч входит в сетку с сухим щелчком. Лёша смотрит на Сашу. Тот улыбается — краем губ, незаметно для трибун, но Лёша видит. — Ещё? — спрашивает Саша. — Ещё, — отвечает Лёша. И бежит назад в защиту. Игра идёт тяжело. Соперник не сдаётся. Каждая атака — как последняя. Каждый подбор — как битва. Счёт меняется каждую минуту. Сначала отрываются они, потом соперник догоняет. Лёша уже не помнит, когда так выкладывался. Ноги гудят, лёгкие горят, пот заливает глаза. Саша рядом. Всё время рядом. Отдаёт, открывается, кричит — но не ругается, а подсказывает. — Лёша, в краску! — Лёша, заслон справа! — Лёша, бросай! Он бросает. Попадает. Снова. И снова. Последняя минута. Счёт 82:81 в их пользу. Тайм-аут берёт соперник. Палыч собирает их в кружок. — Спокойно, пацаны. Последняя атака. Парадеев, ты ведёшь. Деревяшкин, открываешься под щитом. Если закрыт — сбрасываешь на дугу. Не геройствуй. Лёша кивает. Смотрит на Сашу. Тот — на него. — Отдашь? — спрашивает Лёша. — Если будешь открыт. — А если нет? — Тогда забью сам. Лёша усмехается. — Уверен? — Никогда. Свисток. Последние тридцать секунд. Саша ведёт мяч. Защитник давит — не отдаёт. Лёша ставит заслон, Саша уходит в краску. Их центровой прыгает на блок. Саша не бросает. Финт — и пас назад, Лёше. Лёша на дуге. Открыт. Мяч в руках. Одна секунда, чтобы решить. Смотреть на кольцо — или на Сашу? Он смотрит на Сашу. Тот забит под кольцом, но смотрит на Лёшу. Не на мяч. На Лёшу. Лёша бросает. Мяч летит. Медленно. Слишком медленно. Зал замирает. Мяч входит в сетку. С сухим щелчком. Свисток. Три очка. 85:81. Они победили.

***

Финал отыграли. Кубок взяли. Тренер Палыч плакал в сторонке, но делал вид, что просто сморкался. Команда уехала в бар отмечать — кто-то пил пиво, кто-то танцевал на столах, кто-то уже звонил девушкам. Саша и Лёша остались в раздевалке вдвоём. Не потому что не хотели веселиться. Потому что привыкли быть последними, кто уходит. Потому что тянуло остаться наедине, когда затихает шум, когда можно просто сидеть и молчать. Лёша сидел на скамейке, разматывая красный тейп с пальцев. Пот засох, майка противно липла к спине, но он не спешил в душ. Смотрел на Сашу — тот стоял у шкафчика, переодевался. Медленно, спокойно. Каждое движение выверено. — Ты сегодня двадцать три очка набрал, — сказал Лёша. — Поздравляю. — Ты тоже неплохо. Дабл-дабл в финале — это тебе не хухры-мухры. — Заткнись, — Лёша усмехнулся. — Я серьёзно. Ты тащил. — Мы тащили. Вместе. Саша снял майку. Лёша уставился в пол, потом снова поднял глаза. Не мог отвести взгляд от спины Саши — лопатки, позвоночник, чистая кожа и новые синяки после сегодняшней игры. Чьи-то локти, чьи-то случайные удары. — На следующей неделе товарищеский с соседями, — сказал Лёша, чтобы отвлечься. — Спорим, я забью больше тебя? Саша обернулся. Взгляд колючий, изучающий. — Ты никогда не забивал больше меня. За весь сезон. Даже на тренировках. — Будет первый раз. — И что ты хочешь? Лёша встал. Подошёл ближе. Остановился в шаге, чувствуя запах пота, дезодоранта и чего-то ещё — Сашиного, тёплого. — Если я забью больше — ты мой на всю ночь, — сказал он тихо. — Делаю всё, что захочу. Без вопросов. Саша приподнял бровь. — А если я забью больше? — Тогда я твой на всю ночь. Сделаешь всё, что захочешь. Саша молчал секунду. Потом усмехнулся — не насмешливо, а как-то заинтересованно, опасно. — И что ты хочешь со мной сделать? — спросил он. — Подробности потом. Или не потом — когда выиграю. — А если не выиграешь? — Тогда ты сам всё придумаешь. Но, — Лёша понизил голос, — я знаю, о чём ты думаешь. И я не против. Саша смотрел на него долго. Потом кивнул. — Идёт. Но учти, я не проигрываю. — Увидим.

***

Они встретились через неделю. Товарищеский матч — без скаутов, без прессы, без давления. Но для них двоих он значил больше, чем любой официальный. Потому что ставка была не в таблице. Играли жёстко. Саша с первых минут взял игру на себя — вёл, бросал, отдавал, но сам забивал редко. Предпочитал выводить Лёшу на бросок. Провоцировал. Лёша злился. — Ты не даёшь мне соревноваться! — шипел он в тайм-ауте. — Я даю тебе выиграть, — спокойно ответил Саша. — Забивай, если хочешь. — Ты издеваешься? — Ни капли. Лёша взбесился. Набрал восемнадцать очков за вторую половину. В последней четверти, за три секунды до конца, с линии штрафных — два точных броска. Двадцатое и двадцать первое очко. У Саши было девятнадцать. Лёша выиграл. Они стояли на площадке, руки в боки, тяжело дыша. Саша смотрел на него без злости — скорее с любопытством. — Поздравляю, — сказал он. — Ты первый раз меня обыграл. — Первый, но не последний. — Посмотрим. По дороге домой Лёша молчал. Саша — тоже. Напряжение росло с каждым километром, с каждым поворотом руля. В лифте они не касались друг друга, но воздух между ними густел. Квартира. Закрытая дверь. Тишина. Лёша повернулся к Саше. — Я выиграл. — Выиграл. — Ты мой на всю ночь. — Твой, — Саша смотрел прямо, не моргая. — Делай, что хочешь. Лёша шагнул вперёд.

***

Лёша долго думал об этом. Не о том, чтобы сделать больно. Не о том, чтобы отомстить за все прошлые фолы. О том, чтобы взять контроль — впервые в жизни не через насилие, а через согласие. — Раздевайся, — сказал он. Голос звучал тише, чем хотелось бы. Саша стянул футболку. Потом джинсы. Остался в чёрных боксерах. — Ложись на кровать. На спину. Саша лёг. Руки вытянул вдоль туловища, но Лёша покачал головой. — Над головой. Скрести запястья. Саша поднял руки, скрестил. Лёша достал из тумбочки мягкий шнурок — не грубый, не верёвку, просто тонкую тканевую ленту, которую приготовил заранее. Спрашивать разрешения не стал — не нужно было. Саша смотрел на него и не двигался. Лёша обмотал ленту вокруг Сашиных запястий. Не туго — так, чтобы можно было вырваться, если захочется. Но Саша не дёрнулся. — Слишком слабо, — сказал он. — Я не хочу тебе сделать больно. — Я знаю. Туже. Лёша затянул. Не сильно, но надёжно. Саша дёрнул руки — проверяя. Лента держала. — Теперь ты никуда не денешься, — сказал Лёша. — Я и так никуда не собирался. Лёша сел на кровать сверху. Оседлал бёдра Саши, упёрся ладонями в его грудь. — Я выиграл пари. Помнишь, что ты обещал? — Ты сказал «делай всё, что захочешь». Ничего больше. — Я хочу, чтобы ты ничего не делал. — Лёша наклонился, коснулся губами Сашиной шеи. — Лежи смирно. Не двигайся. Я сам. Саша дышал тяжело — не от страха, от предвкушения. Лёша чувствовал, как бьётся его пульс под губами. Он целовал шею — медленно, с прикусом, оставляя засосы. Спустился к ключицам, к груди. Взял в рот сосок — Саша выгнулся, но руки не дёрнул. — Молодец, — шепнул Лёша. — Послушный. — Ты ещё пожалеешь, что завязал меня, — тихо сказал Саша. — Когда я выиграю в следующий раз. — Это будет не скоро. Лёша спустился ниже. Живот, пупок, дорожка волос. Стянул с Саши боксеры, освобождая член — уже твёрдый, влажный на головке. — Смотри на меня, — сказал Лёша, как когда-то говорил ему Саша. — Не отводи глаз. Саша смотрел. Лёша взял его член в рот. Неумело, но старательно. Он учился — как учился ловить мяч, как учился доверять. Сосредоточенно, с полной самоотдачей. Саша застонал — тихо, сдавленно. — Блядь, Лёша… — Молчи. Ты не двигаешься и не говоришь. Ты мой. Он работал языком, заглатывал глубже, давился, но не останавливался. Слюна текла по подбородку, по яйцам, по простыне. Саша дышал часто, прерывисто, руки дёргались в ленте, но он не пытался освободиться. — Лёша, если ты не остановишься, я сейчас… — Значит, кончай. Саша кончил. Лёша принял почти всё, проглотил, вытер рот тыльной стороной ладони. Саша лежал, тяжело дыша, с припухшими губами, с красными следами от ленты на запястьях. — Теперь моя очередь, — сказал он. — Пари выиграл я. — Пари закончилось. Ты своё получил. Теперь я хочу. Лёша смотрел на него. На связанные руки, на влажные глаза, на размазанный по губам секс. — Развяжи меня, — попросил Саша. Не потребовал. Попросил. Лёша развязал. Саша сел. Потёр запястья — лента не натёрла кожу, но чувствительность вернулась с покалыванием. Посмотрел на Лёшу. — Ложись. — Теперь ты командуешь? — Теперь — я. Лёша лёг на спину. Саша навис сверху, прижимая его плечи к кровати. — Я не буду тебя связывать, — сказал Саша. — Но ты будешь лежать смирно. Потому что я попросил. Лёша кивнул. Саша целовал его так же медленно, как учил. Спустился к паху, взял в рот, довёл до грани и остановился. — Саш, блядь… — Проси. — Пожалуйста. — Чего? — Доведи до конца. Саша довёл. Лёша кончил с выдохом, похожим на всхлип. Они лежали рядом, мокрые, уставшие, живые. — На следующей неделе снова товарищеский, — сказал Лёша. — Я забью больше. — Спорим? — Спорим. Лёша повернулся, зарылся лицом в Сашино плечо. — Если проиграешь, будешь делать всё, что я скажу. — Если выиграю — будешь ты. Лёша усмехнулся. — Договорились. Саша поцеловал его в макушку. — Сладких снов. — Спокойной ночи.