Краденое солнце

Чужаки пришли в пустыню. Не те чужаки, которые приезжают на машине, топчут песок, залезают на камни и убираются в тот же день обратно в город. Другие. Опасные. Он сразу это понял, когда следил за ними из-за Среднего Бархана — лучший наблюдательный пункт, лежишь себе в тени, пока они жарятся на солнце, все видишь, а тебя увидеть невозможно, даже если посмотрят прямо на тебя, ты для них — темное пятнышко на песке, камень или морщина на лице пустыни. Он, как и все они, все те, кому принадлежит эта земля, носил одежду цвета песка. Чужаки обычно носили цветное, как ткани на базаре, будто нарочно хотели, чтобы их заметили. Те, что приезжали ненадолго, носили цветное. Эти — белое. Он понял, что эти чужаки не такие, как всегда, не только по их одежде. Они держались совсем не как туристы. Глаза туристов бегали быстро, перескакивали с камня на камень, они показывали на все вокруг руками, они двигались мало, а больше смотрели и переговаривались друг с другом. По песку они шли с опасением, как если бы он мог разверзнуться под ними или как если бы под каждым камнем притаилась змея. Эти умели ходить по песку. Бродяга и сам ходил почти так. Они не были шумными, только деловитыми, как муравьи, они не показывали ни на что руками — они знали, с чем имеют дело. Они не делали фотографий: Бродяга знал, что они приехали не за этим. Они приехали не поглазеть и запомнить, а забрать с собой навсегда. А потом появились лопаты, острые, как оружие — и сомнений не осталось. Потом, конечно же, он побежит в деревню и расскажет всем о том, что видел. Наверное, Бард придумает, как им быть, — не было еще ни разу, чтобы он не справился. Но Бродяга знал, что не будет всецело на него полагаться. Бард — мудрый человек, это бесспорно, но мягкий, как песок у кромки воды. Если и быть песком, то раскаленным песком пустыни, и Бродяга будет им для этих людей. Песок на берегу Ятрау мнется под ногой, принимая удобную для нее форму, а если зачерпнуть его ладонями — поддается, превращаясь в фигуры, которые вылепят пальцы. Песок пустыни, песок песков, не таков. Он тоже мнется, но только чтобы обхватить неосторожно поставленную ногу и увлечь в свои недра. Он рассыпается и смыкается, сверкает на солнце чешуей и кусает, как пламя. А когда нужно, он поднимается в буре, и тогда — молись, если умеешь молиться, плачь, если глаза еще не засыпало тысячами мельчайших песчинок, кричи, если горло еще не наполнилось песком. Бродяга смотрит на собственную тень, которую длинные лучи красного заходящего солнца рисуют на все еще горячем песке, и клянется стать для чужаков, пришедших отобрать у них то, что завещано предками, таким, именно таким песком. И ядовитой змеей, притаившейся в этом песке. *** Солнце жгло неумолимо. Шляпа, конечно, немного спасала, без нее он давно бы уже получил солнечный удар — но и с ней, казалось, был не так уж далек от этого. Волосы — хорошо еще, короткие, а не как у Икара, вообще непонятно, как он терпит, был бы на его месте, откромсал бы все к чертовой матери, — липли ко лбу горячими прядями. Но солнце еще бы ладно, еще туда-сюда. Главное, что Брут ненавидел в пустыне, — это, конечно, песок. Проведи здесь каких-нибудь пару часов — и выгребать его придется отовсюду, даже из таких мест, куда пальцами себе обычно не лезешь. Песок был еще и горячий, как сковородка, просто так рукой не дотронешься. Но самое противное в песке даже не это, все это можно было бы потерпеть, если бы не его основное свойство — засыпать все важное толстенным слоем. Будь они где угодно в другом месте — копать пришлось бы относительно неглубоко. Культурный слой в два тысячелетия, конечно, тоже не шутки, но попробуйте вообще добраться до чего-нибудь стоящего, если перед вами два тысячелетия песчаных заносов! С другой стороны, копать песок — дело благодарное, он хотя бы не твердый. Брут воткнул лопату в ближайший бархан и потер друг об друга горящие ладони. Небо над ними стояло прозрачно-голубое, и в вышине парила какая-то птица — ждала, наверное, когда они тут окончательно окочурятся. Брут мысленно показал ей, какой палец средний. Хотя, если упахиваться, как Икар, — может, она не так уж и неправа. Брут бросил на него скептический взгляд — шляпа сползла на затылок и из-под нее едва виднеются собранные в хвост кудри, те самые, от которых ему должно быть дико жарко, рубашка от пота прилипла к спине, а в руках лопата, и никакого внимания ни к пеклу вокруг, ни к собственной усталости — только вперед, точнее, вниз, глубже в песок. — Что, как думаешь, шеф к нам присоединится? — его вопрос наконец-то заставил Икара выпрямиться, опершись на лопату. Брут мысленно представил себя на его месте, и перед глазами поплыли фантомные круги. — Или он сегодня опять надзиратель на плантации? Еще неделю назад они и представить себе не могли, чтобы Тесей, начальник их экспедиции, отлынивал от работы и не копал вместе со всеми, если надо было копать. Но теперь он безвылазно засел за свою карту, и отдуваться приходилось без него. Кстати о карте: карта — это, собственно, и было то, ради чего они все торчали здесь, жарились на солнце и копали до посинения. С тех пор, как в прошлом году в Александрии нашли “Египтиаку”, охотников трактовать бедного Гекатея Абдерского по-своему развелось великое множество, и Тесей не удержался от того, чтобы поддаться общему порыву. Но только пока романисты и газетчики ухватились за новые мифы и подробности обрядов, его заинтересовала совершенно другая страница — та, где Гекатей туманно рассуждает про какого-то жреца. Глаза его были свет, а хвост пребывал во тьме, и свет сменял тьму, а тьма свет. Свободное солнце, колесница Ра, гуляло по небесному полю в небесных тростниках, но накрыла его туча крокодильей пастью. И когда пришла тьма, поднялся крик по земле: великое горе! Без солнца не видно ни зерна в колосе, ни дороги к дому. И пока не выйдет оно из пасти, не будет покоя тем, кто придет после. Так этот кусок текста начинался. Про жреца шло потом, и то, что звали его Себеком, уже наводило на мысли. А окончательно заставило начать копаться — и копать — то, что датировалось все это дело четырнадцатым веком до нашей эры, правлением Эхнатона. Поскольку скандальней фараона в истории не было, карта, указывающая на тайное захоронение (с сокровищницей, как водится) какого-то жреца его времен, воспринималась как рубрика “интриги и расследования” в светской хронике. Указания грек давал самые четкие, странно даже, что они не наткнулись на месте еще на десять экспедиций: найти дорогу из желтого кирпича, там-то и там-то, идти на северо-запад, вот вам и пирамида. Но после значилось туманное: Ищите солнце у Себека в торце. Паразитная рифма в этой фразе сделала из нее что-то вроде присказки внутри их экспедиции — то и дело кто-нибудь бросал недовольный взгляд на небо и бормотал что-то про солнцЕ. Гекатей утверждал, что сам никакого солнца ни у кого в торце не видел, но, по его скромному разумению, оно представляло собой какой-то священный амулет, который преследуемый противниками Эхнатона жрец проглотил, чтобы не отдавать врагам, и унес с собой в могилу. Версия была слишком уж романтическая, чтобы оказаться правдой, и Тесей просиживал часы и штаны над греческим опусом, надеясь, что его осенит. *** — К вам пресса! Что можете сказать о сегодняшних успехах? В яму к ним спрыгивает Лия — фотокамера наготове, загар ровный, шляпа ковбойская, сапоги высокие со шнуровкой. Инвентарный номер… — Рассказать не могу, могу показать, — Брут строит в камеру рожу. — Сегодня копаем чисто ради фитнеса. Клада не будет, расходимся. Брут прослеживает ее взгляд — Икар так и копает, не обращая на них внимания. — Может, вам сделать перерыв? А то… Она поднимает глаза к небу, и Брут немедленно подхватывает: — СолнцеЕ-то уже в торце! Лия смеется, немного наморщив загорелый нос, и это, пожалуй, красиво. А почему бы и не перерыв, думает Брут. Он не отказался бы от сэндвича, а уж от Лииного общества… — Брут, — вдруг тихо говорит Икар. — Посмотри-ка сюда. Лия вскидывает камеру и добирается до Икара даже раньше Брута. Икар, не оборачиваясь, кладет ей руку на плечо, подталкивая в том направлении, куда смотреть. — По-моему, мы нашли ее, Брут. Дорогу из желтого кирпича. Настоящий Брут привстает на носки, заглядывая через их головы. В яме блестит золотой кирпич. — Это чистое золото? — шепчет Лия. Икар никак не реагирует на то, что только что перепутал ее с Брутом, — кажется, он этого и не замечает. — Точно не сырец. Наверное, сплав, но это неважно. Важно, что дорога существует. Икар оборачивается, и в глазах у него такой восторг, что Брут тоже не сдерживает улыбку. * В первый раз Лия встречает человека в капюшоне у колодца. Колодца здесь два — один старый, пересохший, сложенный из пыльных кирпичей — не таких, как дорога, которую они раскапывают, а обыкновенных. Второй новый, и вода в нем неплохая. Лие, конечно же, к нему. Человек в капюшоне стоит неподвижно и молча, не отходит в сторону даже когда становится совершенно очевидно, что ей нужно будет пройти именно там, где он стоит. Капюшон надвинут на лицо, так что лица не видно, рук не видно тоже — они спрятаны в карманах балахона цвета песка. Цвет для пустыни действительно подходящий, хотя, может быть, наоборот, самый ужасный, какой можно придумать, — смотря какая цель. Человек кажется картонной фигуркой из детской книжки и настолько сливается с фоном, что она могла бы его и не заметить, если бы не тень. А в целом больше всего он похож на призрака, и Лия едва удерживается от того, чтобы толкнуть его рукой — чтобы увидеть, как он зыбко покачнется. К утру развеется, как пить дать. Кстати, насчет этого — надо как-то пройти к колодцу… Лия откашливается. — Простите, не уверена, что вы понимаете по-английски… Я пройду? Повисает молчание, и она думает, что он уже не ответит, но из-под капюшона глухо звучит: — Зачем? Лия раздраженно разводит руками. — Чтобы наполнить флягу водой. Люди иногда хотят пить, знаете ли, особенно в пустыне. — Неужели воды нет на вашей родине и непременно нужно пить здесь? Он произносит это с таким акцентом, что она едва понимает. До этого, по одному слову, было как-то неочевидно, есть ли акцент вообще. На вопрос — который, по сути, не вопрос, а обвинение — она не отвечает, а просто идет напролом, как если бы он и вправду был призраком и она могла бы пройти сквозь него. Обычно после такого люди отходят с пути, хотя бы просто от неожиданности. В ткань песчаного цвета она утыкается неожиданно для себя самой. От странного местного пахнет очень по-египетски — чем-то вроде камфоры или ладана и разогретым песком. А еще он совершенно железно держится на ногах, как вкопанный в песок. От того, что Лия врезается в него, он даже не вздрагивает. — Ой, — говорит Лия. И меняет тактику. Отчего-то ей совсем не страшно — хотя два шанса к пяти, что в кармане у него нож, который через секунду окажется у нее в горле. В голове проносится мысль, что тогда она не успеет даже вскрикнуть — все будет очень быстро, одно точное, выверенное движение, и… Почему-то даже эта мысль ее не пугает, как будто такого быть не может. — Мне очень нужно пройти. Пожалуйста. И вот тогда он делает шаг в сторону. Все время, пока Лия наполняет флягу, он смотрит на нее неотрывно, становится даже… не то чтобы не по себе, а просто немного неуютно. Но Лия ехала в экспедицию не за уютом, и такие мелочи никогда ее не останавливали. — Спасибо, — роняет она зачем-то, оборачиваясь через плечо. Он стоит все там же, все в той же позе, только теперь она замечает под капюшоном его глаза — они горят странным огнем, и Лие мерещится в этом что-то волчье. Он не отвечает, но когда она проходит несколько шагов по песку — высокие сапоги погружаются почти до голени — слышит за спиной негромкое, как шелест ветра: — Я знаю, зачем вы пришли. — Я лично — пофоткать для газеты, — отзывается Лия, не оборачиваясь. — С этим что-то не так? — Нет, вы пришли копать. Но вы уйдете ни с чем. Вам никогда не найти того, что предки сохранили для нас. Лия оборачивается. Возле колодца никого нет. *** — Как такое может быть, я не понимаю! Икар ходит кругами перед палаткой, размахивая руками так, что Лия невольно вспоминает итальянскую экспедицию, с которой ездила раскапывать Хорезм пару лет назад. — Мы двигались вдоль дороги, значит, должны были прийти в ее начало или конец, так? Если этот грек не врет, чтобы прийти в конец, мы должны были все время двигаться на северо-запад. Мы двигались, компасом все умеют пользоваться. И уперлись в пустоту. Здесь должна быть пирамида! Пи-ра-ми-да! Трудно не заметить, да? Если она маленькая и засыпана полностью, то должна все равно хоть на сколько-нибудь торчать над дорогой! Это же Эхнатон или сразу после, между дорогой и пирамидой там десятка лет не прошло. И где? Брут и Тесей сидят на рюкзаках и смотрят на него задумчиво, только попкорна не хватает. Тесей меланхолично поднимает на вытянутой руке выковыренный из дороги золотой кирпич: — Копать или не копать? Вот в чем вопрос. Если закончил монолог Гамлета, иди присядь. Удар же хватит. Икар только отмахивается. Все в экспедиции как-то отчаялись, и Лия понимает, что скоро, наверное, Тесей распорядится сворачиваться и уезжать. Сегодня копает вообще почти только один Икар: копает, стиснув зубы, сжимает лопату и никак не хочет верить, что они не нашли. Но ведь они и вправду не нашли. Что же делать. Она ведь тоже без сенсации — но за Икара почему-то обиднее, чем за себя. Теперь он атакует Брута, пытаясь найти хоть каплю понимания в нем: — Мы же не можем не разобраться? Я понимаю, она бы просто не сохранилась, или мы не смогли бы из-за погоды, или местные бы на ней что-то построили… Но не может же быть совсем ничего?! Я просто… не понимаю! “Не понимаю” таким тоном у Икара означает точку невозврата. Это значит, что задача не имеет ответа, но этот ответ нужно во что бы то ни стало изобрести. — Я соглашусь с Тесеем, извини, — говорит Брут. — Нам надо уезжать отсюда. Останемся в этот раз без Себека. Икар вздыхает и запускает руку в волосы. — И ты, Брут!.. *** К колодцу Лия идет в сумерках, прямо как тогда. Воды ей в этот раз не нужно, но возникло предчувствие — что именно туда и именно сейчас ей непременно нужно пойти. Предчувствиям и интуиции Лия всегда доверяла. Он стоит там, да. Капюшон надвинут на лоб, но не слишком, и Лия видит его лицо. Обыкновенный парень, загорелый до коричневого — но кто из них здесь не успел загореть так же? Разве что только Икар с Брутом — эти двое скорее обгорают, чем загорают, несмотря на все ухищрения с солнцезащитным кремом. — Ты не за водой, — замечает парень. Особенной наблюдательности тут не надо — фляги у нее в руках нет. И Лия решает пойти ва-банк. — Лия, — она протягивает ему руку. — Я журналистка, сопровождаю археологическую экспедицию. Мы не расхитители, мы ученые. И если бы местные жители согласились с нами сотрудничать… Пауза затягивается. Лия не убирает руку, и наконец, когда становится уже почти страшно от направленного на нее внимательного взгляда, руки касаются жесткие огрубевшие от песка пальцы. — Бродяга. *** В третий раз Лия спускается с ним в деревню. Он предлагает сам — просто кивает ей, чтобы она за ним следовала, и идет. В деревне они уже были, в самом начале экспедиции, Лия помнит низкие обмазанные землей домики с плоскими крышами и помнит человека по прозвищу Бард, который здесь главный. К нему Тесей ходил договариваться, что они не будут мешать друг другу, пока экспедиция работает в этих местах и, кажется, преуспел: им не мешали. Но и не помогали. — Лия, значит, — улыбается Бард. — А встретил ты ее где, говоришь? У колодца? Бродяга кивает, а Бард хмыкает в ответ на какие-то собственные мысли. — Ну-ну. И чего же вы, Лия, хотите? Раскопать сокровища наших предков, вывезти в Европу и выставлять в музее? Неужели это место — неподобающий музей для таких экспонатов? Он обводит рукой пустынный пейзаж. По-английски он говорит отлично, лучше Лии уж точно. В ответ на его слова Лия качает головой. Ей вдруг приходит в голову план. — Не забрать. Сфотографировать. Они там, в лагере, может, и забрали бы, но я с ними не заодно. Я сама по себе. Свободная пресса. Говорить “я с ними не заодно” неприятно, и она представляет, как вытянулись бы лица у Икара и Брута, услышь они такое. Но ничего не поделаешь — представительнице экспедиции они никогда не выдали бы свою тайну, а вот независимой журналистке… Которая обещает ничего не трогать… За спиной у Барда появляется еще одна фигура — молодая девушка. Лия видит ее впервые и невольно останавливает на ней взгляд: одета она в просторный балахон, как Бродяга, но в волосах и на шее — перья, бусины, ниточки и веревочки разных цветов, как у заправского хиппи. Девушка смотрит на нее широко распахнутыми глазами, тоже без стеснения ее разглядывая. — Ты пришла за солнцем, да? Да, милая, думает Лия. Я хочу втереться вам в доверие, пробраться в сокровищницу и проложить Икару дорогу. Потому что он достоин появиться на первых полосах всех газет рядом со своей находкой. Потому что тогда я буду стоять рядом с ним в Британском музее и кожей чувствовать его счастье. И ради этого я готова пойти на небольшой обман, милая. Но вслух говорит: — Только чтобы сфотографировать на память. *** Лия выскальзывает из палатки бесшумно, ступает на песок осторожно, чтобы ни один камешек не вылетел из-под ноги и не нарушил чуткий сон ее спутников. Чуткий он, конечно, относительно — после такой работы, как у них, самый нервный человек будет спать как убитый — но перестраховаться никогда не лишнее. Тьма вокруг сперва непроглядная, и она замирает, боясь слишком рано включать фонарик, а без него — наткнуться на змею или забрести не туда. Но ждать долго не приходится: вдали, в сотне шагов от нее, она замечает луч света. Луч поднимается и опускается, описывает круги, гаснет и загорается снова, и Лия понимает без слов тот сигнал, который ей хотят передать. Она снимает с пояса свой фонарик и отвечает таким же ярким лучом. Они движутся молча и представляют собой, наверное, очень странную компанию, жаль даже, что некому увидеть. Хорошее вышло бы фото, думает Лия. Пески, темнота, и бредут друг за другом четыре фигуры: старик в бурнусе, чалме и очках, как у университетского профессора; загадочный (и довольно симпатичный, кстати, этого она не могла не признать) парень, похожий то ли на городского хулигана, то ли на волшебника; странная девушка, порхающая по барханам с такой грацией, как будто идет по ровной мостовой где-нибудь на Оксфорд-стрит; и она сама — нашлась тоже Лара Крофт расхитительница гробниц — с камерой наперевес. Никто не произносит ни слова ни по дороге, ни на месте, когда Бродяга разворачивает едва различимую в темноте веревочную лестницу. Они снова стоят у колодца, и Лия чувствует себя в каком-то мутном сне, в котором этот странный человек раз за разом будет приводить ее сюда, стоять рядом с ней и молчать. А потом Бродяга, который, как она уже успела заметить, исчезал и появлялся тогда, когда ему это было нужно, исчез. И не успела Лия начать озираться, как Бард мягко подтолкнул ее в спину — к старому колодцу. — Перед вами вход в усыпальницу. Жрецы Эхнатона выстроили что-то вроде подземного гаража или, если выражаться аутентичнее, перевернутой пирамиды… Как вы, наверное, себе представляете, жрецам солнечного бога приходилось скрываться от официальной религии при последующих фараонах, и вход пришлось замаскировать… Тут над колодцем показывается взлохмаченная и оскаленная голова Бродяги. — Все-все, замолкаю, — улыбается Бард. — Мы спускаемся за тобой. И не забудьте запечатлеть, Лия. *** В коридоре было сыро, будто они и вправду спустились на дно колодца. Вооружившись фонариками, они двигались вперед по какому-то головокружительному лабиринту, и то тут, то там пятно света выхватывало вставленный в стену или в пол золотой кирпич. Их тени на стене выглядели теперь не просто странно, а довольно пугающе: Лия чуть не отшатнулась, когда ее собственную тень догнал юркий силуэт Музы. Поравнявшись с ней, Муза сказала тихо и очень спокойно: — Ты боишься. Лия даже не стала отрицать. Но и отвечать не стала — было не до того. Тем более, что в следующую секунду в лоб ударило что-то живое и мохнатое, отчаянно машущее крыльями, и Лия пронзительно закричала. Крик отразился от стен узкого коридора и понесся по спирали ходов и подвалов вверх, вверх, наружу… Бродяга оглянулся с таким пылающим взглядом, что она решила, что сейчас он ее убьет. Бард укоризненно шикнул и прижал палец к губам. Муза погладила летучую мышку, сидевшую теперь у нее на плече, и умиленно забормотала что-то тихое по-арабски… А потом они вошли в усыпальницу. Тусклый электрический свет фонарика вырвал из темноты каменные стены, испещренные письменами, пол, на плитах которого мозаикой кое-где были выложены крокодилы, массивный саркофаг — Лия снова вздрогнула, потому что на крышке был нарисован не очередной египтянин с накладной бородкой, а оскаленная крокодилья морда. …а Бродяга с Музой уже откидывали крышку. — Предки сохранили сокровища для нас, — шепотом пояснил Бард, — поэтому нет никакого кощунства в том, чтобы немного их побеспокоить… Бинты на ощупь оказались холодными и влажными, и у Лии в горле что-то непроизвольно сжималось при каждой необходимости их касаться. Хорошо, что в темноте никто не мог заметить, когда она морщилась. Запах тоже стоял специфический и только усиливался по мере того, как они разматывали где-то присохшие, а где-то прилипшие слои бинтов. Пахло благовониями и специями, но не такими, которые продают на базаре, а такими, которые по чистой случайности находишь у себя в буфете в пыльном флаконе. К этому запаху примешивалась сырость, и делалось уж совсем тяжело дышать. “А что ты хотела? — сказала себе Лия. — Сенсации, между прочим, требуют жертв”. Уже минут пять они занимались таким, что Лия и представить себе раньше не могла — распеленывали мумию. Бродяга орудовал ножом, а Муза действовала с такой осторожностью, будто перед ней был не древний труп, а живой раненый, которому она меняла повязку. Бард остался в дверях — караулить. Все-таки было в нем что-то от Тесея, подумала Лия: тоже лучше будет разгадывать высушенный манускрипт, чем копать. Лия разматывала бинты, не забывая на каждом этапе щелкать камерой. Вот снят верхний слой, вот бинтов осталось уже совсем немного, а вот… — А-а-а!.. Это снова кричала она, так уж получилось. Но давайте начистоту, кто бы тут не закричал? Дело в том, что вместо человеческой мумии из саркофага на них смотрела приплюснутая крокодилья морда. *** — Ни с места! Они стояли на пороге все — Икар, Брут, Тесей, кто-то из остальных ребят — их было много. Ну конечно, они услышали ее крик, заметили следы, сложили два и два… — Ты теперь копателям помогаешь? Брут смотрел прямо на нее и явно был неприятно удивлен. Ей хотелось воскликнуть что-то подходящее к ситуации и банальное, вроде “я все объясню!”, но она не успела. В следующую секунду Икар шагнул к открытому саркофагу, и в грудь ему почти уперлось дуло пистолета. Пистолет держал Бродяга. А Лия все это время думала, что у него только нож… Икар отступил и хотел было примирительно поднять руки, но в одной из них обнаружилась лопата. — Не стреляй! — крикнул Бард. Но было уже поздно. Брут и Тесей как по команде тоже ощетинились револьверами, все пришло в движение, кто-то куда-то бежал, кто-то пытался кого-то заслонить… Лия стояла посреди гробницы, переводя взгляд с Икара на Бродягу, потом обратно, потом на жуткого крокодила в гробу… И грянул гром. Лия даже не поняла в темноте, с какой стороны прогремел выстрел и кто стрелял — Брут? Тесей? Точно не Икар — из лопаты бы не получилось, а кроме нее, как Лия успела краем глаза заметить, он с собой ничего не взял. А в следующее мгновение Бард тихо осел на пол. Все замерли. Наверное, если бы сверху сейчас до них докопались еще какие-нибудь археологи, они решили бы, что обнаружили очередную терракотовую армию: неподвижные и молчаливые фигуры людей, застывшие навечно. И посреди этого поистине гробового молчания раздался совершенно спокойный голос Музы: — Нужно быстрее достать амулет. Он поможет. Ах да, вспомнила Лия, амулет. Ну конечно. Древнеегипетская цацка против пулевого ранения. Но к крокодилу бросились все, даже те, кто только что увидел его впервые. Под пальцами хрустели и трескались сухожилия. Кожа чем-то напоминала морскую капусту — и рвалась так же легко. Лия подумала, что это так странно, но вместе с тем так правильно — потрошить крокодила вместе с теми, кто тебе дорог. Наверное, это сближает. Но в животе коброй свернулась тревога и только подняла голову и зашипела, когда меж крокодильих ребер мелькнул острый край золотого полукруга. К нему потянулось сразу множество пальцев — почти до черноты смуглых и просто загорелых, черных от грязи, дрожащих и уверенных. А Лия зачем-то взглянула на крокодилью морду. Себек открыл желтый глаз и подмигнул ей.