Диархия

Эйвери снится, что он снова маленький. Светит солнце. Лодочная станция в парке у их старого дома закрыта, желтые пластмассовые лодки-на-прокат с велосипедными педалями качаются на волнах озера. Не знакомый ему смуглый мальчик сидит на серых досках пирса с книжкой. У Эйвери мокрые сандалии и полные карманы плоских камешков.  – Что читаешь?  Мальчик поднимает на него глаза, подслеповато щурясь. У него красивые длинные ресницы.  – "Занимательную Грецию". – Интересно?  – Ага. Ты знал, что в Спарте было два царя?  Эйвери непонятливо моргает, опускаясь рядом. Стягивает сандалии.  – Это как?  – Ну, у них было два царских рода. Потому что у одного царя родились мальчики-близнецы, и потом они оба правили Спартой. И их дети тоже. Вот так.  Эйвери склоняет голову набок, представляя двух одинаковых мальчиков в доспехах с обложки книги. Два трона, две колесницы, два разрисованных щита.  – Классно, – говорит он, – а меня Эйвери зовут.  Незнакомый мальчик откладывает книгу. Вместо закладки у него мятый автобусный билет.  Он смеривает Эйвери взглядом – футболка с Сейлор Мун, которая уже немного ему мала, шорты с оттянутыми карманами, босые загорелые ноги. Эйвери думает, что его сейчас спросят, девочка ли он – так иногда думают из-за имени, и еще потому что недавно ему заплели косы. Бусины стукаются друг об друга когда Эйвери бегает или мотает головой. Но мальчик говорит только: – Я Дерек.  И не улыбается. Серьезный. Эйвери кивает и высыпает на пирс перед ним горку камней: подношение, цветное и блестящее от воды как самоцветы. Дерек выбирает один, красивый и гладкий и черный, с желтыми прожилками, похожими на молнии. Эйвери разбегается по пирсу и бросает – раз, два, три, четыре, пятьшестьсемь, а потом камень втыкается в воду и тонет.  – А я не умею блинчики пускать, – признается Дерек.  – Я тебя научу! Смотри, – Эйвери берет руку Дерека в свои, правильно складывает его пальцы вокруг плоского черного камешка.  У Дерека не получается ни с первого раза, ни со второго, ни с третьего, но потом у него выходит три блинчика сразу, и тогда он обнимает себя за бока и довольно щурится. Солнце бело блестит на воде и греет им макушки. "Занимательная Греция" ждет их на краю пирса, переливаясь облупленной золотой краской.  Больше всего блинчиков все равно выходит у Эйвери, но у Дерека получается пять, а пять – это тоже неплохо. Когда у них кончаются снаряды, Эйвери говорит: – Давай играть в спартанских царей?  – Давай. А как?  – Ну, – Эйвери чешет за ухом, – сначала надо найти мечи.  Дерек кивает, но уже не серьезный – он запыхался от беготни по пирсу, у него растрепалась челка, он улыбается уголками губ, и на щеках у него от улыбки получаются темные ямочки.  – Или копья, – веско добавляет он, – и еще надо щиты.  Эйвери согласно кивает. Его руки пахнут озерной водой и пылью. Дерек убегает искать себе меч – или копье – не дожидаясь, пока Эйвери снова натянет сандалии.  Он просыпается от будильника своего соседа по общаге. Во рту у него противно, в ногах валяется "Органическая химия: учебник для ВУЗов", а его онемевшая рука, свешенная с кровати, все еще пытается ухватиться за сучковатую рукоять спартанского меча.  *** Эйвери снится Дерек. Он больше не маленький – вытянулся, стал узловатый и сгорбленный, вырастил кадык и неровный пух на шее. Он сидит в пустой чердачной комнате; стены сходятся правильным углом над его кроватью. На матрасе нет простыни, на подушке – наволочки. Видно катышки и темные пятна.  – Что читаешь? Это спросил не Эйвери. Он оборачивается, и видит в дверях высокую смуглую женщину – у нее такие же глаза, как у Дерека, и такой же серьезный рот.  – "Занимательную Грецию", – говорит Дерек.  У него неловкий голос: еще не мужской, но уже не мальчишеский, сиплый с непривычки. Его мама вздыхает.  – Тебе она очень нравилась, помнишь? Даже археологом хотел быть.  Дерек пожимает одним плечом. Морщится, как будто от зубной боли.  – Ну. Больше не хочу.  Они немного молчат, а потом говорят одновременно: – Дерек... – Мам... И неловко смеются. Она порывается было войти в комнату, тянет руки к нему, но... Внизу барабанят в дверь. Стекло в чердачном окне дребезжит от грохота. – Ты обещала, что он больше не придет, – шепчет Дерек. – Я сказала, чтобы не приходил... – Роза! Они оба вздрагивают и оглядываются. Дерек открывает окно, хотя мама пытается его остановить, и орет, что вызовет полицию. Его отчим смеется над ним. Эйвери знает откуда-то, каким-то шестым сновидческим чувством, что ему нельзя звонить в полицию. Что его заберут у матери, что они не должны жить вместе, что первый этаж их дома завален грязными мужскими вещами и бутылками, а на диване есть старые пятна крови. И еще, почему-то, он знает, что ни о чем из этого Дерек не напишет в своем вступительном эссе. Дерек свешивается в окно, набирает номер и включает громкую связь. Его голос не дрожит, но все равно звучит по-ребячески звонко. – Здравствуйте, это полиция? Хочу сообщить о домашнем насилии. На другой стороне трубки что-то шипит, потом собранный женский голос отвечает: – Вы сейчас в опасности? – Он на улице, но пытался выломать дверь. Я не знаю. – Назовите адрес. Отчим Дерека орет, что проломит ему голову. Дерек улыбается, почти что мечтательно, и диктует улицу и дом. Слышно, как бьется стекло, треск и шум, бессвязный мат. Ветер. Далекий шорох трассы. Как у соседей бубнит телевизор. Дерек закрывает окно. – Он ушел? – странно-встревоженно спрашивает голос из телефона Дерека. Его мать смотрит на него, прижавшись спиной к стене. Кровь отлила от ее лица, она выглядит восковой, мертвой. – Все хорошо, – говорит Дерек, устало вытирая глаза, – не волнуйся, теть Мел. Спасибо, что подыграла. Дать тебе маму? Роза Хатчинс всхлипывает от облегчения и оседает на пол. Дерек передает телефон в ее дрожащую руку. На секунду Эйвери кажется, что они с Дереком встречаются взглядами.  Он просыпается в библиотеке. Перед ним раскиданы распечатки конспектов, тетради, книги, маркеры и ручки, сбоку стоит пустая банка от энергетика. Закатное солнце льется в высокие окна, пыль вспыхивает желтыми искрами в рыжих лучах. По лицу у Эйвери течет теплое. Он вытирает рот, и видит кровь на рукаве толстовки. – Блин, блин, блин... На него шикают из-за соседнего стола. – У меня кровь из носа пошла, – зачем-то объясняет он. Его клетчатая тетрадь теперь замарана красными разводами. Потом он стоит над раковиной в туалете, сжав края до белых костяшек, пока кровь не перестает. Из зеркала на него смотрит кто-то осунувшийся и бледный, похожий на сомнамбулу.  Эйвери представляет Дерека в открытом гробу, изможденного до впалых глазниц, но накрашенного в похоронном агентстве так, чтоб выглядеть живым, и его маму с сухими красными глазами, и все это зачем-то в маленькой церкви сразу за воротами кампуса. Он бы взял его за руку. Она была бы в розовой пудре, пахнущей орхидеями и формалином.  *** Эйвери заходит в свою комнату в общежитии, бросив "Привет, Алекс!" куда-то в сторону общей кухни. Ну... Не то чтобы кухни – в коридорном закутке у них стоят тумба, холодильник, микроволновка и кофеварка. Каждый раз, уезжая домой на каникулы, Эйвери обещает себе, что купит электрическую плитку – и каждый раз забывает.  Он кидает рюкзак куда-то на постель и начинает стягивать футболку. Дерек, сидящий за ноутбуком на своей стороне комнаты, говорит: – Подал документы на отчисление.  Голубой свет экрана отражается у него в очках, его глаз не видно.  – Почему?  Дерек кривит рот, пожимает одним плечом. Он сдвинул один наушник чтобы лучше слышать Эйвери.  – Мне не нравится программа. Половина предметов бесполезная, другая половина – то, что я и так знаю. Все, что мне интересно, будет курсе на четвертом. Проще самому учебник почитать. Эйвери сворачивает грязную футболку в ком. Отворачивается к стене в мерзкой желтоватой штукатурке.  – Я... Блин. Буду скучать по тебе, чувак. Ко мне сто процентов какого-нибудь неадеквата подселят.  Дерек оглядывает свою постель, заваленную проводами, кусками пластика и алюминия, платами, батарейками и носками. Рядом с кроватью стоят пластиковые бутылки, лежит пустая коробка от пиццы.  – Неадеквата хуже, чем я? – спрашивает он.  Эйвери падает на кровать рядом с ним. Дерек поднимает глаза от экрана. У него красивые ресницы.  – Ты хотя бы в братстве не состоишь.  Дерек морщится.  – Ладно, это правда.  Эйвери кладет руку ему на колено, осторожно обводит ногтем складки ткани. Его запястье трогает горячий воздух от ноубука Дерека.  – Я тебя люблю, – говорит Эйвери.  Дерек смотрит на его руку.  – Через пять лет после выпуска ты встретишь мужчину, которого будут звать Том. Вы разговоритесь про шутеры на работе, он пригласит тебя на кофе. Вы будете часто обедать вместе. Организуете в лаборатории любительскую киберспортивную команду. Еще через два года он сделает тебе предложение. Ты согласишься. Твоим родителям он будет очень нравиться. Вы удочерите двух девочек, сестер, Лили и Мэри. Ты умрешь в восемьдесят три, от осложнений после операции на сердце. На твоем надгробии будет написано "любимый муж и отец". Том переживет тебя на десять лет.  Эйвери вцепляется ногтями в его ногу.  – Что?.. – Ничего, – Дерек улыбается, темные ямочки на его щеках в холодном свете экрана, – забудь.  Эйвери открывает глаза. Его сосед по общаге, Алекс, читает учебник, сложив ноги на стену. На стене висит цветастая таблица Менделеева. Пятка Алекса елозит по ней где-то в районе полония.  – Ал... Алекс, – Эйвери поднимается на дрожащих руках, – я схожу с ума.  Алекс откладывает учебник.  – Пять вещей, которые ты видишь? – говорит он.  Эйвери шумно сглатывает.  – Окей. Ладно. Эм... Кровать. Стол. Компьютер. Кресло. Учебник.  Алекс кивает ему и ободряюще улыбается, не показывая зубов.  *** Эйвери снится церковь у кампуса. Он никогда не ходит в нее, хотя и знает в лицо местного священника – ему лет пятьдесят, он улыбчивый и приветливый со студентами, его руки всегда тревожно двигаются, трогают края одежды или перебирают четки.  В его сне отца Джексона в церкви нет. Воздух теплый и пахнет темным деревом церковных скамей, ладаном, летом, травой и цветами. Под распятьем стоит раскрытый гроб.  Дерек в синем костюме, в очках и начищенных до блеска туфлях. Эйвери не знает, зачем на него надели очки. Его волосы уложили на высокий лоб красивыми черными волнами.  Он влезает сначала на стол, переступает через стенку гроба, неуклюже мнется по бокам от ног Дерека, стараясь не наступить на него, опускается на колени, а потом, наконец, ложится к нему на грудь. Галстук холодный наощупь, смуглая шея гладко выбрита, в ней видно сухожилия и острый кадык. Дерек пахнет формалином и отдушкой.  Эйвери трется щекой о голубой лацкан его пиджака.  *** Иногда ребята с физфака выносят на крышу третьего корпуса телескоп чтобы наблюдать звезды. Однажды Эйвери даже застал с ними метеоритный дождь. Была зима, они все замерзли до полусмерти, но не могли оторваться. Он загадал штук тридцать желаний, и ни одно не исполнилось.  Эйвери всегда было стыдно, что в благодарность он мог показать им разве что луковую шелуху.  – Я не хочу встречать никакого Тома, – говорит Эйвери, – я не выйду замуж, у меня не будет детей. Я сижу на куче таблеток и еле тяну учебу на тройки. Ты сказал мне идти вперед, но у меня нет никакого "вперед". Я не... Я не могу, – он поднимает глаза на Дерека, который весь – терпение, – я ничего не могу. Я не такой, как ты. Рано или поздно, я сломаюсь. Я сдамся. И тебя не будет рядом чтобы не дать мне... Закончить все это.  Этот Дерек – из звезд. Его громадное тело занимает все небо и выткано из цветных туманностей, его руки – холмы и долины и каньоны – из льда и вихрящегося газа, черные волосы увенчаны искревлением света. В одном глазу на лице из ночного неба вращается два зрачка; близнецы-солнца. Самый кончик его мизинца касается Эйвери – от движения рук поднимается ветер.  Эйвери прижимается к его коже, холодной и твердой, и думает, что Дерек мог бы без труда раздавить его между пальцев. Но он бесконечно, бесконечно, бесконечно нежен. Внутри его груди шириной с горизонт падают звезды.  – Ты – лучшее, что со мной случалось, – говорит он.  – Я тебя убил.  Дерек качает головой. Его волосы парят, не поспевая за движением, как будто в воде. Нимб колышется, похожий на солнечное затмение, на северное сияние, на воронку черной дыры.  – Я сам себя убил. К тому же, это было что-то вроде эвтаназии.  Эйвери невесело смеется.  – Может, я тоже хочу что-то вроде эвтаназии. – Тебе станет лучше.  – Я не хочу, чтобы мне было лучше!  Дерек склоняется к нему. Его дыхание, колышащее одежду Эйвери, пахнет снегом и гнилым мясом.  – Чего ты хочешь?  – Хочу, чтоб ты был со мной.  – Ты будешь счастлив без меня.  – Я буду представлять тебя на его месте.  Дерек замирает. Склоняет голову набок.  – Из принципа?  Эйвери скрещивает руки на груди.  – Может, и так.  Дерек смеется. Два зрачка, желтый и красный, солнца Каркозы, гипнотически кружатся в его глазу. Вблизи он больше неба, больше жизни, и он говорит: – Спи.  Эйвери кажется, будто сердце упало ему в живот. Страх. Ему трудно дышать.  – Н-нет, – говорит он.  – Спи, – повторяет Дерек.  – Не смей... Не смей делать то же, что он... Ты... Ты лучше. Дерек снова качает головой, и в обоих его глазах, в закрытом и в раскрытом-солнечном, собирается влага, склеивает ресницы.  – Я не лучше, – шепчет он, – но я стараюсь.  Эйвери цепляется из последних сил за обрывки сна, смутный контур воспоминаний, но... – Спокойной ночи, – говорит Дерек.  Эйвери просыпается на берегу озера от того, что его зовет мама.  В своей комнате в общежитии от хлопка двери.  В библиотеке от того, что включились лампы.  В церкви с красным следом от лавки на щеке. Свернувщимся под треножником телескопа на крыше третьего корпуса. Он просыпается.