Скучал

Крыша. Ветер развивает волосы,на которые падают последние лучи уходящего солнца. Тепло. Воздух нагрет этими лучами, но не на долго: стоит им исчезнуть, как вокруг все начинает холодеть. Но не нужно думать о будущем, надо наслаждаться настоящим. Сигарета. Она докурена до фильтра, как и ее обладатель. Вот только чувствовать боли она не может, а он в ней растворился. Это стало обыденностью, но привыкнуть невозможно. На то, что раньше приносило радость, теперь даже взглянуть без толики печали невозможно. Мысли. Они разъедали мозг. Хотелось все бросить, уйти, забыть. Но бросить тех, кого он считает своими близкими он не может. Семья - главное в его жизни. Даже если родством они и не связаны. Они еще маленькие. Они не должны это видеть. Они должны знать, или хотя бы думать, что он сильный, что он стойкий, что он все выдержит. Но такой ли он на самом деле? Домой Юрий попадает когда уже стемнело, а по всей квартире был включен свет. После звука закрывающейся щеколды слышатся мелкие детские шаги, а после тихий девчачий голос. Татищев не разбирает слов, просто обнимает дочурку и сразу же с его плеч спадывает тяжесть. Немного, но от этого лучше. Затем слышны шаги более взрослого ребенка и тогда уже Юра тянется к нему, но вовремя себя отдергивает. Улыбается ему. Проходит дальше в коридор, мимо двери, из которой слвшен звук телевизора. Заворачивает на кухню, раскладывает продукты по полкам. В чашку из под печенья, в котором сейчас уже остались только крошки, Татищев накладывает новое. Сладкое он мало ест, но дети любят его. Сладкое. Даже во время Великой Отечественной войны он пытался раздобыть кусочек сахара для Катеньки и Сереженьки. Старший практически всегда отдавал сахар сестре, либо сохранял, чтобы дать потом. Сейчас же разнообразия навалом. Каждый раз Юра покупал что-то новенькое и всегда брал любимое печенье, которое впервые они попробовали у дяди Кости. Любимое печенье детей. А дети были любимы им. Закончив с печеньем, Татищев скомкал пакет и убрал в ящик, где лежали такие же скомканные пакеты. Их много. Даже не смотря на то, что они просто скомканные пакеты. Они есть у друг друга. А у Юры есть дети. Больше ему никто не нужен. Никто. И как бы сильно сам он не хотел доказать это себе, ночью, уложив детей спать, он достает фотоальбом. В нем находятся совсем старые фотки, где он и еще кто-то. На пленке, которая защищает фотографии от повреждений, есть мелкие царапины и неровности. Там, где находятся лица этих людей. Из-за чего их не разобрать. Но Юра помнит каждую фотографию. Сколько бы он не злился, сколько бы он не ревел, сколько бы эмоций он от этих фотографий не получал, он все равно их любит. Юрий настоящая собака, дворняжка, которую раз погладить - она сразу же привяжется к тебе, будет защищать, оберегать, стараться для тебя, даже если ты предашь его. Положив фотоальбом обратно в ящик, прикрыв другими бумагами, Татищев предпринимает попытку уснуть, которая увенчивается провалом. Мысли в голове крутятся, словно рой пчел. Пчелы. Данис. Пожалуйста, нет, только его сейчас не хватает. Юра надеется, что у брата все хорошо. Юрий смотрит в потолок и пытается сдержать слезы, как и всегда раньше. Но сегодня он думает слишком много, столько нельзя. У всего есть придел. И усталые глаза не выдерживают, выпускают слезу, которая сразу же катится на подушку. Ткань впитывает соленую воду. В чем-то они схожи. Но поглощать воду намного легче, чем все то, что поглащает Юрий. Терпила. И он не хотел, чтобы его дети становились такими же. Он не винил Сережу за его скверный характер, а Катя могла кольнуть языком. Совсем не похожи на "отца". Когда-то, да. Но не сейчас. Спустя час дрожь в руках не унялась, и Татищев, подняв свою тушу, направился к балкону. Дым стирает мысли, хоть и не надолго. Быстро докурив и не став растягивать время, ему итак завтра рано вставать, Юра направился обратно в холодную кровать и, хорошенько закутавшись в одеяле, погрузился в сон. На следующий день оглушающий звук звонка заставляет мужчину встать раньше будильника. Затем стук в дверь и Юра начинает сонно бурчать, не понимая, кто в такую рань приперся. Только находясь в коридоре, он осознал, что в последний раз ему звонили в дверь, вероятно, два года назад. И этот стук. Сильный, размеренный. Он знал единственного человека, который обладал такими же качествами. В коридор вышел и Татищев младший, которого также разбудил звон. Юра направился к двери и открыл ее, не убирая цепочку. В проеме виднелась пошарпанная коричневая кожанка. Подняв взгляд вверх, Юрий сразу же закрыл дверь. На замок. Скатился вниз и закрыл голову руками. Он до того с ума сошел, что ему сейчас мерещится Костя. Слышится голос. Голос, который раньше мог успокоить, заставить смеяться, который всегда был рядом, сейчас звучал по другому. Спокойствия в нем не было, даже по одному слову, что твердил этот голос, было понятно. Он изменился, стал грубее, как бы обладатель не старался сделать его мягче. Вот вышла соседка-бабушка на лестничную клетку и начала бухтеть на голос. Это все в его голове. Сережа подошел к отцу, не зная что делать, и просто сел рядом. Слишком не похоже на него. Это точно сон. Голос бабушки унялся, а вот изначальный - нет. — Пап... — тихий, еще хриплый спросонья голос прозвучал очень близко, — открой... Юра поднял голову. На него смотрел не вчерашний сынулька, который безалаберно относится ко всему, а старший сын, готовый взять все в свои руки и помочь. Который любит. Искренне. Юра подымается. Стук хоть и утих, но ощущение того, что тот человек все еще за дверью - нет. Щеколда щелкает и сразу за ней звенит цепочка. Через щель Юрий смотрел уже вниз, где сидел он. Взгляд анализирует гостя. Все те же крупные руки, из-за объятий котороых наступало спокойствие. Все те же цветные волосы, которые Юра постоянно пытался разделить ровно на пополам. Все те же глаза, не как в последний раз, грубые и пустые, а как давно - нежные, любящие. И Юра не хочет, чтобы обладатель этих глаз смотрел на него, такого жалкого, ноющего и не забывшего. Не хочет показаться слабым. Но Косте можно. Константин встает на ноги, открывает дверь шире и проходит в квартиру, все еще поддерживая зрительный контакт. Щеколда вновь щелкает, будто давая сигнал и слезы вновь текут по щекам, руки обвивают тело, а нос утыкается в плечо. И Юра хнычет. Как ребенок, ободравший коленку. Рыдать навзрыд сил нет. Тяжелые, огрубевшие, но все равно любимые руки ложатся на спину. И от этого становится так хорошо, что Юра снова дышит полной грудью. — Я так скучал...