Гореть звездой

День седьмой. Или восьмой? Юля уже путалась. Цифры на бетонной стене расплывались перед глазами. Она чиркнула куском кирпича крест-накрест, перечеркивая вчерашний день. Крошка осыпалась на пол. В подвале пахло сыростью, плесенью и чем-то затхлым, безнадежным. Семь черточек. Неделя. Неделя, как мир перестал существовать. «Рекомендации МЧС: в первые 7-10 суток не покидать убежище». Она помнила этот механический голос из чудом поймавшего сигнал радиоприемника, который сдох еще три дня назад. Теперь и он молчал. Как и всё вокруг. Тишина давила на барабанные перепонки так, что иногда хотелось закричать, лишь бы услышать хоть что-то, кроме стука собственного сердца. Смысла не было. Никакого. Вообще. Родители? В Мурманске. Связи нет. Живы? Мертвы? Неизвестность - худшая из пыток. Бывшие коллеги? Кто-то, наверное, испарился в первые секунды, кому-то повезло меньше - медленно угасать от лучевой. Близкие люди, смех, планы на лето - всё превратилось в радиоактивный пепел. Припасы закончились вчера. Воды не было уже два дня. Язык шершавый, как наждачка, прилипал к пересохшему нёбу. Губы потрескались. Голова кружилась от голода, перед глазами плыли мутные пятна. Мысли текли вяло, как загустевшая кровь. «Может, ну его?» - подумала она, прислонившись затылком к холодной стене. - «Так и остаться здесь. Умереть от жажды - говорят, не самая мучительная смерть. По крайней мере, не лучевая болезнь. Не рвота, не внутренние ожоги, не разложение заживо». Пистолет у нее был. Старый отцовский ТТ, который он зачем-то оставил ей когда-то, «на всякий случай». Патрон в патроннике. Одно движение - и всё. Ни боли, ни страха, ни этого бесконечного, выжигающего душу одиночества. Где-то там, за бетонными стенами подвала, царил ад, а здесь мог наступить хотя бы покой. Вечный. Она покрутила пистолет в руках. Тяжелый. Холодный. Чужеродный. «Трус-с-сиха», - прошипело что-то внутри. - «Боишься даже умереть». Злость - это хорошо. Злость лучше, чем апатия. Юля рывком поднялась на ноги, пошатнулась, уперлась рукой в стену, оставив на ладони грязный след извести. К черту. К черту всё. Если уж подыхать, то хоть не как загнанная в нору крыса. Наверху - радиация, разруха, смерть. Но там - небо. Там - воздух. Там - последний шанс увидеть то, во что превратился мир, прежде чем уйти из него навсегда. Она накинула на плечи какую-то грязную куртку, натянула на голову капюшон и, не давая себе времени передумать, отодвинула тяжелый металлический засов. Дверь со скрежетом, от которого заложило уши, приоткрылась. Свет. Серый, мутный, просачивающийся сквозь плотную пелену туч - но свет. После недели кромешной тьмы подвала он показался ослепительным. Юля зажмурилась, прикрыла лицо рукой. Воздух… он пах. Пах гарью, пылью, чем-то едким, химическим, но в нем была жизнь. Дышать им было страшно и упоительно одновременно. Она выбралась наружу. Москва лежала в руинах. Картина, которую не мог бы вообразить ни один, даже самый извращенный разум. Остовы зданий, горы битого кирпича и бетона, перекрученный, оплавленный металл. Серый пепел толстым слоем укрывал улицы, оседал на коже, хрустел на зубах. Деревья - черные, скрюченные, словно молящие небо о пощаде скелеты. Ни птиц, ни шума машин, ни гула мегаполиса. Только ветер, завывающий в провалах оконных проемов. Мертвая тишина. Тишина огромного кладбища, которым стал город. Юля побрела, сама не зная куда. Ноги сами несли ее к разрушенному супермаркету «Магнит», вывеска которого, покореженная, но все еще узнаваемая, валялась на земле. Может, там что-то уцелело? Хотя какая разница. Идти было трудно. Слабость высасывала силы, каждый шаг давался с усилием. Она споткнулась о какой-то обломок, упала, больно ударившись коленом. Поднялась, тяжело дыша. А потом подняла взгляд и замерла. Возле остова «Магнита» кто-то стоял. Человеческая фигура. Силуэт. Ну вот и всё. Началось. «Галлюцинация, - констатировала Юля почти спокойно. - Неделя без общения, шок, голод, обезвоживание. Мозг перегрелся. Выдает картинки. Логично. Очень даже предсказуемо». Она читала об этом. Одиночество сводит с ума, мозг начинает создавать фантомов, чтобы защититься от пустоты. Приятный глюк, да. Даже слишком приятный. Высокий, немного ссутуленный. В грязной, запыленной одежде, которая когда-то была, видимо, нормальным костюмом. Заросший щетиной. Темные волосы, голубые глаза. Глаза, которые она узнала бы из тысячи. Костя. Лисицын. Конечно. Кого же еще мог нарисовать ее умирающий разум, как не его? Того, с кем они расстались так глупо год назад из-за гордости, недомолвок, какой-то ерунды. Того, о ком она думала в самые страшные часы в подвале. Того, чье лицо было последним, что она представляла перед сном. Самая желанная и самая болезненная галлюцинация. Она замерла, боясь спугнуть видение. Он тоже замер. Смотрел на нее - не мигая, не шевелясь. Ветер трепал его грязные волосы, и это движение было таким реальным, что сердце в груди Юли пропустило удар. Молчание затягивалось. Секунды превращались в вечность. - Юля… - его голос прозвучал глухо, хрипло, надтреснуто. Словно он тоже неделю молчал. Галлюцинации не говорят. Галлюцинации не называют тебя по имени таким голосом. Галлюцинации не смотрят на тебя с такой смесью шока, неверия и боли. Она сделала шаг. Еще один. Потом побежала, спотыкаясь, хватая ртом обжигающий воздух, не чувствуя ног. Он двинулся ей навстречу - и когда ее ладони уперлись в его грудь, когда она ощутила твердость тела под слоями грязной одежды, когда его руки сомкнулись у нее на спине, прижимая к себе, она поняла - настоящий. Живой. Теплый. Родной. Они стояли так долго. Посреди мертвой Москвы, под свинцовым небом, покрытые радиоактивной пылью. Два живых человека в мире, который закончился. - Я думала, всё, - прошептала она куда-то ему в плечо. - Думала, нет смысла. - Я тоже, - его голос дрогнул. - Тоже так думал. Стоило прожить еще один день. Оказывается, стоило. В его подвал она перебралась тем же вечером. Свой, старый, пропитанный запахом отчаяния и смерти, она покинула без сожаления. Костя помог собрать то немногое, что у нее было, и когда они спускались по обшарпанным ступеням уже в его укрытие, она сказала, пытаясь улыбнуться разбитыми губами: - Пора воссоединиться. - Опять, - добавил он, и в его голосе послышалось что-то похожее на иронию. - Снова, - поправила она. Металлическая дверь захлопнулась, отрезая их от ядовитого внешнего мира. Здесь было темно, тесно, но пахло иначе - не смертью, а выживанием. Какими-то консервами, старыми одеялами, сухим деревом. И Костей. Юля не думала о радиационной пыли, которая тонким, невидимым слоем осела на их одежде и коже. Какая, к черту, радиация, когда в нескольких сантиметрах бьется сердце, которое она считала потерянным навсегда? Она подошла вплотную и, положив ладони на его заросшие щеки, заставила посмотреть ей в глаза. Голубые. Бездонные. Уставшие до предела, с красными прожилками лопнувших от недосыпа капилляров. Но такие родные, что у нее перехватило дыхание. Поцелуй получился жадным, отчаянным, соленым от непролитых слез. В нем было всё: прощение, боль, тоска длиною в год, страх последней недели и робкая, едва зародившаяся надежда, которую страшно было спугнуть. Кто бы мог подумать, что именно конец света расставит всё по местам? Не было бы счастья, да несчастье помогло. Старая поговорка обрела новый, горький смысл. День девятый после ядерного апокалипсиса встретил их новой реальностью, к которой оба еще не привыкли. Просыпаться вдвоем, делить скудный паек, прислушиваться к дыханию друг друга - к этому нужно было привыкать. Юля сидела на импровизированном топчане из каких-то досок и старых матрасов, когда, наклонившись за банкой тушенки, заметила в полутьме знакомый силуэт. Гитара. Старенькая шестиструнная, с потертым корпусом и парой царапин, прислоненная к стене, как самый обычный предмет. Здесь, среди коробок с консервами, фонариков и прочего скарба, она выглядела инородно. Словно гость из прошлой, нормальной жизни. - И часто пользуешься? - спросила Юля, кивая на инструмент. Костя проследил за ее взглядом, вздохнул. - По вечерам, чтоб отогнать всякие мысли… Нехорошие. Нашел как-то, пока бродил в поисках жрачки хоть какой-то. Видать, из музыкального магазина неподалеку вынесло. Или кто-то бросил. Он дотянулся, взял гитару, провел пальцами по струнам. Звук получился глуховатый, но чистый. Костя поморщился, подстроил колок. - Сыграть? Она молча кивнула. Он начал играть. Знакомая с первых нот мелодия, простой, берущий за душу перебор. А потом тихо, негромко, но удивительно красиво для этого мрачного подвала запел. Голос его, сначала неуверенный, окреп, заполнил собой пространство. «Песен еще ненаписанных сколько? Скажи, кукушка, пропой…» Песня, старая и любимая, здесь и сейчас звучала совсем иначе, чем раньше, из колонок или на концертах. Теперь каждое слово отзывалось в душе оголенным нервом. «В городе мне жить или на выселках, камнем лежать или гореть звездой…» Камнем лежать - это как те безымянные мертвецы под завалами. Гореть звездой - это как жить, даже когда мир вокруг умер. Выбор, который они оба сделали, выйдя из своих убежищ. «Солнце мое, взгляни на меня. Моя ладонь превратилась в кулак…» Юля невольно сжала пальцы в кулак. Да, именно так. Ладонь превращается в кулак, когда больше не за что держаться, но остается за что бороться. «И если есть порох - дай огня». Костя пел, закрыв глаза, и его лицо в скупом свете тусклой лампы казалось почти умиротворенным. Песня лилась сквозь бетонные стены, сквозь смертоносный слой земли над головой, сквозь радиацию и пепел, туда, где, возможно, еще мерцало какое-то будущее. «Кто пойдет по следу одинокому? Сильные да смелые головы сложили в поле в бою». «Сильные и смелые сложили головы, - подумала Юля, - а мы, обычные, испуганные, потерянные, - остались. Зачем? Для чего?» «Где же ты теперь, воля вольная? С кем же ты сейчас ласковый рассвет встречаешь? Ответь». Последние аккорды затихли, повиснув в спертом воздухе. Тишина наступила, но уже другая - не гнетущая, а какая-то звенящая, наполненная чем-то важным, что нельзя облечь в слова. Юля пришла в себя не сразу. Она смотрела на Костю, на его чуть ссутулившиеся плечи, на пальцы, все еще лежащие на струнах, - и в груди разливалось тепло. Не яркое, не жгучее - мягкое, как огонек свечи. Робкое, готовое погаснуть от малейшего сквозняка. Но живое. Она улыбнулась, одними уголками губ, и похлопала в ладоши. Медленно. Всего несколько хлопков. Но Костя открыл глаза, посмотрел на нее - и в его взгляде проскользнуло узнавание. Он чуть кивнул. «Вот так», - сказал он не вслух, одними губами. «Вот так», - повторила она про себя. День девятый. А десятому - быть.