Все как у людей

– Не волнуйся, – говорит Эйвери.  – Я н-не волнуюсь.  Дерек поправляет рукава рубашки, лацканы пиджака. В петличке у него красная роза с мягкими бархатными лепестками. Сегодня хороший день, так что он опирается только на трость. Сегодня должен быть хороший день. Он поспал в машине у матери и надеется, что теперь сможет дойди до алтаря и отстоять речь, и не упасть в конце к Эйвери на руки. Дерек знает, что не должен, но он хочет обычные фотографии со свадьбы. Он душит у себя в голове мысль о том что нужно "хоть что-то сделать правильно". Он все сделал правильно. Он спас всех. И – он хочет фотографию, на которой стоит рядом с Эйвери без ходунков. Эйвери заправляет прядь волос ему за ухо.  – Ты т-тоже. Не волнуйся, – просит его Дерек.  Эйвери улыбается.  – Я на нейролептиках, чувак. Мне нормально. – Когда мы п-поженимся, ты в-все еще будешь звать меня "чуваком"? – Ага.  Дерек улыбается, но его улыбка тут же гаснет. На свадьбе немногие друзья Эйвери, которые постепенно, нехотя становятся друзьями и Дерека. Родители Эйвери. Мама Дерека, его тетя Мелисса. Пара бывших однокурсников, с которыми Дерек до сих пор иногда разговаривает.  Они, наверное, удивились, что он их позвал.  Ему хочется сжаться в комок и чтобы... Чтобы на него не смотрели. Ему хочется домой.  Но фотографию со свадьбы и не расстраивать Эйвери ему хочется больше.  Странно, как все поменялось. В самом начале Дерек был для Эйвери скалой, готов был умереть за него – и был так спокоен. Он помнит, как в последние часы перестал чувствовать свое тело, как будто стал только точкой зрения перед экраном, линзой видеокамеры, и ничего больше. Боль оказалась где-то вне его, осталось одно острое, страшное убеждение, как игла шприца. Он пройдет насквозь и не выйдет с другой стороны.  Он вышел. Выжил. И боль осталась. Теперь у него болит все: от напряжения – руки и ноги, живот от волнения, грудь от недостатка воздуха и того, как жарко в тяжелом блестящем на солнце костюме. Голова у него болит всегда, потому что в тот день что-то непоправимо сломалось в нем. Теперь Дерек всегда и во всем опирается на Эйвери. И это страшно и так быть не должно – все должны были быть живы и, может, не счастливы, но... Должны были помнить его, как он сам помнит изобретятеля пенициллина. С далековатой, грустной благодарностью.  Дерек избавил их всех от одной страшной болезни. Стоит ли это того, чтобы Эйвери завязывал ему шнурки?.. Мама Дерека любит Эйвери, она треплет его по щеке и разглаживает у него на груди прохладный шелковый галстук цвета морской волны. Дерека она нежно целует в лоб.  Мама Эйвери, кажется, любит Дерека. Она смахивает пыль с его плеча, придирчиво оглядывает обоих, и, не найдя что еще поправить, говорит: – Красавцы.  Она, кажется, гордится ими. Эйвери старается не плакать и крепко сжимает руку Дерека в своей.  Отец Эйвери... Он неловко похлопывает Дерека по плечу, как будто не знает, можно ли ему так делать. Дерек одного роста с ним, у Дерека острый большой кадык, темный от щетины подбородок, низкий сиплый голос; но длинные волосы, тонкие пальцы, красивые глаза за стеклами очков, плечи худые. Дерек не знает, от чего отцу Эйвери рядом с ним больше всего неуютно – то, как он говорит? Как ходит? Что он мужчина?  Дерек не знает, какой он, когда Дерека рядом нет. Странно ли ему говорить с Эйвери. Думает ли он, что не может сказать или сделать лишнего потому что его сын – гей? Потому что ему нужны были антидепрессанты с двенадцати лет? Потому что он часто говорит слова, которых его отец не знает? У них получаются хорошие фотографии, трости Дерека не видно за его ногой.  Когда они, оставив родных и друзей отмечать в ресторане, приезжают домой, то Дерека тошнит над унитазом, пока Эйвери держит его волосы. После этого его паническая атака длится еще два часа. Потом он засыпает, до боли в суставах вцепившись в Эйвери, все еще в холодной от пота рубашке и брюках со стрелками.  *** Просыпается он в одних трусах, укрытый простыней. Его кожа стянутая и пахнет влажными салфетками. На тумбе у кровати стоит стакан воды с загустителем и оранжевая баночка обезболивающих. С кухни слышно, как Эйвери смотрит видео на ютубе.  Дерек одевается в футболку и шорты и выходит к нему с пустым стаканом. Прислоняется к стене.  – Я в-все испортил, – говорит он.  Эйвери роется в коробке с хлопьями и достает для Дерека сухую маршмеллоу в виде радуги с облаками. Дерек берет ее ртом из его пальцев, и ждет, пока она растворится у него на языке вкусом сахара. Глотает. – Ты ничего не испортил. – Но?.. – В смысле "но"? Я знаю, что вчера было... Шумно. Очень. Извини за отца. От жары я сам чуть не двинулся. Людей было много, хотя мы пытались не приглашать... В общем, если бы не таблетки, я бы... Не знаю.  – Я костюм испортил.  – Отнесу завтра в химчистку.  Дерек медленно отодвигает стул от стола, пытаясь не уронить, и тяжело садится. – Ты не должен все это для меня делать, ты з-знаешь?  – Я хочу от тебя детей.  – Что? – Что?  Они немного молча смотрят друг на друга. Эйвери вздыхает.  – Я знаю, чувак. Мне не сложно.  – Как т-тебе может быть не... Не сложно. – Мне. Не сложно. Ты спас мне жизнь. Я люблю тебя, – он показывает ему свою руку с кольцом, – ты мой муж. И мой друг. И я хочу быть с тобой. Всегда. Хочу от тебя детей. Мне все равно, что... Мне все равно. Я не могу без своих таблеток, без врача, без семьи, почему я должен ждать, что ты будешь как... Не знаю. Как супергерой какой-нибудь. Ты просто Дерек. Я люблю Дерека, понимаешь? Ему хочется сказать "а я не люблю", но он заставляет себя проглотить горечь. Никому от этого не будет лучше. Эйвери пододвигает к нему пустую глубокую тарелку, молоко и хлопья с непрогрессивным лепреконом.  – А ты знаешь? – осторожно спрашивает Эйвери.  – Знаю ч-что? – Что ты не должен для меня ничего делать. Если я не должен, то и ты не должен, так? Дерека загнали в риторическую ловушку, и он сначала думает об этом со смешной гордостью за Эйвери, а потом со стыдом за себя. Что он может ответить? Он должен... Что, заслужить свое существование? Заслужить заботу? Заслужить Эйвери? Ему становится от себя противно. Но ему плохо и кажется, будто Эйвери даже не хочет его слушать, так что он говорит: – Я н-не хочу детей.  Эйвери поднимает глаза от завтрака. На его лице сменяются несколько сложных эмоций, но в конце он говорит просто: – Хорошо.  – Ты не... Не обижен?  Эйвери мотает головой. Потом, просто чтобы занять чем-то руки, листает свои подписки на ютубе, в задумчивости жуя губу. Дерек дает ему подумать.  – Это не так важно, как ты.  Дерек несколько раз сжимает и разжимает пальцы. Он насыпает себе хлопьев и понимает, что Эйвери дал ему тарелку без ложки. Вместо того чтобы встать, тот отдает ему свою, обтерев ее о подол футболки.  Дерек прикрывает глаза. – Тебе... Тебе не хочется иногда быть как все? Вот так. Вот он и сказал. Все, что он говорил, все что делал вчера и сегодня – все было чтобы сказать это. Эйвери подтягивает колени к груди. – Конечно, хочется. Особенно из-за папы. Он пытается, но. Ты понимаешь.  Дерек молча ест, хотя ему не хочется есть, и ждет, пока Эйвери продолжит. Хлопья немного сложно глотать, но Дереку нравится хруст тонкой сахарной глазури. – Я долго пытался. Очень... Очень долго. А потом Король в Желтом почти убедил меня, что мне лучше себя убить. Или дать ему меня убить. Одно и то же. Потому что, сколько бы я ни пытался, я – ничто. Знаешь, что ты мне сказал? "Ты настоящий". "Ты особенный". "Вспомни, кто ты такой". Какой же Дерек лицемер. Он встает, скрипнув ножками стула. – Я с-сам отнесу костюм.  Эйвери хмурится, но кивает.  – Ладно. Эм... Нужна помощь? Дерек качает головой. У него есть электронное инвалидное кресло – это для плохих дней, как трость – для хороших. Ему кажется, что сегодня плохой день.  *** – Тебе... Было т-трудно? Его мама поднимает джезву с почти убежавшим кофе с огня.  – Что трудно? – Когда ты п-поняла, что я гей.  Она наливает себе в большую молоченую чашку, раздумывая над ответом. В кухне кисло пахнет раздавленным кардамоном.  – Да, – признается она, – я за тебя боялась.  Дерек думает, боится ли за Эйвери его отец. Наверное, очень.  Ему не нужно спрашивать, что она думала, когда узнала про инсульт. Он знает и так. Он сохранил ее сообщение, которое впервые слушал, еле придя в сознание. Она обещала, что приедет за ним, когда Дерека выпишут; говорила, что любит его и чтобы он не переживал о деньгах. Говорила торопливо, хрупким от слез голосом. – Т-ты бы х-хотела, чтобы я остался в колледже? Его мама отхлебывает кофе, прикрывая глаза. На ее черных ресницах и бровях каплями собирается пар.  – Не знаю. Тебе там не нравилось. Наверное, нет.  Дерек выдыхает. Ему хочется спросить еще, но он знает ответы и так. Ты бы хотела, чтобы я не был геем? Нет. Ты бы хотела, чтобы я был здоров? Да. Ты бы хотела, чтоб тебе не было нужно мне помогать?  Не задавай глупых вопросов, Дерек.  *** Когда он возвращается домой, Эйвери играет в майнкрафт на большом экране в гостиной. На фоне играет видео про модификации скейтбордов. Пахнет макаронами с сыром.  Эйвери не замечает его – или притворяется, что не замечает – пока Дерек не запинается ходунками о край ковра. Эйвери поднимает руки, чтобы его поймать, но Дерек успевает схватиться за подлокотник дивана. Они смотрят друг на друга. Из наушников у Эйвери ведущие бубнят что-то про волнистые колеса.  Дереку хочется сказать "извини", но он уже говорил сегодня. Его не считают виноватым. Его любят. От него хотят детей.  Он осторожно забирается на диван, подтягивая ноги на подушки.  – Я п-посмотрю?  – Давай. Я тут пытаюсь воду собрать. Эйвери снимает наушники чтобы сложить голову Дереку на плечо. Он играет в Skyblock. На одной из деревянных платформ вокруг парящего острова идет снег. Дерек трется щекой о кудри Эйвери.  Его кольцо с маленьким квадратным алмазом ловит белый свет от экрана – и преломляет радугой. Кольцо Дерека такое же, только его алмаз стоит на углу, ромбом.  – Дерек.  – М? – Я бы любил тебя, если бы ты был червяком.  Дерек вздыхает ему в макушку. У него не осталось сил смеяться.  – Я х-хотел, чтобы все было по-другому, – говорит он.  Эйвери поднимает на него глаза. На свет они как янтарь, Дерек никак не привыкнет.  – Я тоже, – говорит Эйвери. Дерек знает, что они о разном, но он устал и не хочет спорить. На экране снежная ночь постепенно светлеет. Дерек прислоняется к Эйвери ближе. Когда он снова заговаривает, Дерек чувствует кожей вибрации его голоса.  – Фотографии будут через пару недель. Папа хотел зайти в следующий вторник, он приготовил домашнюю ветчину. Мама спрашивала, как у тебя дела.  – Что ты ей сказал? – Что тебе стало плохо от жары. Дерек осторожно касается волос Эйвери губами и молчит. Да. Ему стало плохо от жары.  На фотографиях у алтаря его нога заслоняет трость, но Эйвери выбирает другую чтобы повесить на стену в гостиной, и Дерек не спорит с ним. На той, другой фотографии, Эйвери что-то шепчет ему на ухо, а Дерек улыбается, и люди на фоне похожи на цветные пятна. Левой рукой Дерек опирается на трость, а за локоть правой его держит Эйвери. Его очки блестят на солнце. В петличках у них розы, красная и белая, воздух пахнет розами; глаза у Эйвери сияют. Они почти выглядят счастливыми.