Проклятье Честности

1 В Петербурге шел дождь. Канал Грибоедова рябил от капель, фонари расплывались в воде золотыми пятнами, а Женя, промокший и уставший, шел рядом с Феликсом по гранитной набережной с таким выражением лица, словно всерьёз раздумывал: не столкнуть ли своего напарника в воду. — Я всё ещё считаю, что ты мог предупредить меня насчёт того падающего шкафа, — сообщил он, перепрыгивая через лужу. — Я предупреждал, — возмутился Феликс, поправляя ворот пальто. — Я крикнул: «Женя, осторожно!» — За полсекунды до того, как он на меня рухнул. — Но технически же предупредил. До этого я сам не видел, соррян. Хотя да, он упал из-за моего энергетического шара... Рыбкин выглядел возмутительно свежим для человека, который последние три дня гонялся по всему Питеру за мерзким колдуном-артефактором. Светлые волосы влажно блестели после дождя, на скулах лежали холодные блики фонарей, а золотая серьга в виде поднятого вверх пальца слегка покачивалась при ходьбе. Женя раздражённо отвёл взгляд. Раздражённо — не только потому, что ему, как обычно, досталось на миссии, но и потому что смотреть на Феликса всегда было опасно для душевного равновесия. Сердце начинало сбоить. Чтобы отвлечься от розовых мечтаний, Женя вызвал в памяти лицо сегодняшнего преступника-колдуна — до крайности неприятное. Перед тем, как Феликс впечатал его в стену связывающим заклинанием, он успел осыпать их ворохом фиолетовых искр. «Да чтоб вам друг друга пережевать!», — ухмыльнулся он тогда. Но никаких вспышек боли и других проблем не последовало. — По-моему, его заклинание не сработало, — сказал Женя, поднимаясь по ступеням парадной уже домой. — Да, я тоже так думаю, — беспечно согласился Феликс. — Он был выжат как лимон. В таком состоянии колдовать сложно. Квартира встретила их теплом. За окнами шумел дождь; дом казался удивительно тихим, почти сонным. Феликс сбросил обувь и, не глядя, швырнул ключи на комод. — Я сейчас умру от голода, — сообщил он. — Если через десять минут не съем что-нибудь сладкое, начну есть мебель. — Начни с журнального столика, — буркнул Женя, стягивая мокрый пиджак. — Он мне никогда не нравился. Феликс фыркнул и скрылся на кухне, откуда сразу же донёсся звон посуды. Женя медленно провёл ладонью по волосам. Потом тоже пошёл на кухню и застал Феликса стоящим у холодильника. Тот покосился на соседа и вдруг сказал: — Ты очень красивый, когда злишься или уставший. Всегда красивый, но так — особенно. Появляется какая-то с ума сводящая перчинка. Женя замер. Феликс — тоже. — …Что? — осторожно переспросил Фортунов. На лице Рыбкина появилось крайне озадаченное выражение. — Я не собирался говорить это вслух. — Ещё бы... Прозвучало жутко. — Да нет, вообще-то прозвучало вполне честно, — машинально возразил Феликс и тут же нахмурился ещё сильнее. — Ой. Женя почувствовал, как по позвоночнику пробежали мурашки. — Что значит «ой»? Феликс медленно перевёл взгляд на него. Потом обречённо прикрыл глаза ладонью. — Ну конечно. Конечно, это именно оно. — Рыбкин. — Кажется, нас всё-таки задело тем проклятием... Это так называемоеПроклятие Честности. — Звучит плохо. — Так и есть, — мрачно подтвердил Феликс. — Если коротко: рядом друг с другом мы теперь не можем врать. Вообще. Ни словами, ни эмоциями, ни даже интонацией. Женя уставился на него, потом нервно рассмеялся. — Подожди. То есть ты сейчас действительно хотел сказать, что я… — Очень красивый, когда бесишься? Да. — Господи. — Не спорю. Феликс достал из холодильника коробку с тирамису и с видом смертника поставил её на стол. — Хорошая новость: проклятие временное. — А плохая? — Надо выдержать аж несколько часов. Женя медленно опустился на стул. Феликс сел напротив него и вдруг очень искренне произнёс: — Я уже заранее боюсь того, что мы сейчас друг другу наговорим. И прозвучало это настолько растерянно и нежно, что сердце Жени предательски дрогнуло. 2 Феликс ел тирамису медленно, даже с некоторым изяществом, словно серебряная ложка в его руках была не столовым прибором, а частью тщательно поставленного спектакля. Тёплый свет ложился на его волосы так мягко, что они казались золотыми. Дождь за окнами всё ещё шуршал по крышам, и от этого звука квартира будто отрезалась от остального мира, превращаясь в тесное пространство, где существовали только они двое. Женя сидел, подпирая ладонью висок, и чувствовал себя человеком, которого ведут к расстрелу под красивую музыку. — Ну, — произнёс он наконец, стараясь, чтобы голос звучал сухо и спокойно, — может, если мы просто помолчим, всё будет нормально. — Не будет, — немедленно отозвался Феликс. — Я уже минут десять думаю о том, что у тебя очень красивые губы. Женя прикрыл глаза. — Рыбкин. — Я предупреждал, что будет плохо. — Ох. Феликс усмехнулся, и в его усмешке не было обычной лёгкости. Кажется, он сам не понимал, куда девать собственные чувства теперь, когда между ними исчезла спасительная возможность прятаться за шутками. Его рыбка-татуировка медленно выплыла из-под ворота футболки, устроилась у ключицы и уставилась на Женю с таким любопытством, что тот едва не застонал. — Перестань на меня смотреть, — мрачно сказал он. — Не могу. — Почему? Феликс помолчал. — Потому что мне радостно смотреть на тебя. Эти слова звучали интимнее, чем любое другое признание. Женя почувствовал, как внутри что-то обрушилось, и отвёл взгляд к окну, где по стеклу медленно стекали дождевые капли. — Это ненормально, — тихо произнёс он. — Что именно? — То, как ты ко мне относишься. — Жень. — Нет, серьёзно. Ты всегда заботишься оьо мне, поддерживаешь меня, всегда знаешь, как развеселить меня, защищаешь меня и уделяешь внимание... Ты смотришь на меня так, словно я… Он осёкся. — Словно ты что? — почти шёпотом спросил Феликс. Женя коротко рассмеялся. Проклятие не оставляло путей к отступлению. — Словно я кто-то очень важный для тебя, — выдохнул он. Феликс помолчал, а потом тихо сказал: — Так и есть. В комнате стало невозможно тихо. Женя медленно поднял взгляд и встретился с его глазами: невозможными, ярко-синими, до боли нечеловеческими. И внезапно понял страшную вещь. Он действительно был очень, ОЧЕНЬ дорог Феликсу. А Феликс был так же дорог ему. Внутри у Фортунова что-то заныло. — О боже, — очень тихо сказал Женя. — Я, кажется, хочу тебя поцеловать. Рыбкин судорожно выдохнул и прикрыл лицо ладонью, словно эти слова физически ранили его. — Ты сейчас убьёшь меня, Фортунов. — Это взаимно. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, а потом Феликс медленно опустил руку и хрипло произнёс: — Женя, блин. Раз уж ты начал, продолжай!.. Потому что теперь, если ты этого не сделаешь, я сам тебя поцелую. Женя почувствовал, как сердце сорвалось куда-то вниз, и, уже не сомневаясь, встал из-за стола и подошёл к Феликсу. 3 Поцелуй получился не нежным — по крайней мере, в том безопасном, целомудренном смысле, в каком Женя обычно представлял себе нежность. В нём сразу же прорвалось слишком много сдерживаемого голода, слишком много месяцев, проведённых рядом друг с другом в опасной близости, слишком много случайных прикосновений, взглядов, которые теперь, лишившись привычных замков, обрушились лавиной. Женя сам не понял, как так вышло, что он настолько жадно целует Феликса. Судя по всему, где-то внутри он давно хотел именно так. Феликс ответил сразу же — и, в своей манере, быстро и мощно перехватил инициативу. Его ладонь резко скользнула на затылок Жене, пальцы зарылись во влажные тёмные волосы, удерживая почти властно. От этого движения по позвоночнику Фортунова пробежала горячая дрожь — настолько сильная, что Женя невольно выдохнул что-то бессвязное, тихое. В груди стало тесно; сердце билось быстро и тяжело, словно пыталось проломить рёбра изнутри, а воздух вокруг сделался густым и горячим. Феликс целовался так, что Женя сходил с ума. Красиво, уверенно, до головокружения чувственно — это было сладко-невыносимо, Жене хотел умереть от удовольствия. Рыбкин слегка прикусил его нижнюю губу, и Женя, не удержавшись, тихо застонал, а потом ощутил, как Рыбкин замер на мгновение, будто этот звук окончательно лишил его самообладания. — Боже, — хрипло выдохнул Феликс прямо ему в рот. — Ты даже целуешься так красиво. Это вообще законно? — Замолчи, — прошептал Женя, чувствуя, как горят щёки. — Не могу: проклятье, видишь ли. Но голос у него был совсем не насмешливым. Женя сам не заметил, в какой момент оказался вплотную прижат к кухонному столу; прохладное дерево упиралось в поясницу сквозь тонкую ткань рубашки, а Феликс стоял между его коленей так близко, что от каждого движения их тела задевали друг друга. Его пальцы медленно скользнули вниз по шее Жени, задели ключицу, задержались там, и от этого неспешного прикосновения внутри всё скрутилось в тугую спираль. Никто никогда не трогал его так. Будто его хотели не их вежливого ответа на его чувства или не из мимолётного интереса — а по-настоящему. Он был драгоценностью. Он был сокровищем. Женя резко втянул воздух, когда Феликс прижался губами к его шее, прямо под челюстью; поцелуй вышел влажным, долгим, от него буквально подкосились ноги. Рыбкин тихо рассмеялся, почувствовав это, и тут же обхватил его за талию крепче. — Ты понятия не имеешь, как давно я мечтал это сделать, — признался он шёпотом. Женя прикрыл глаза. Проклятие честности было чудовищным... И очень сладким. Ведь он тоже давно обо всем этом мечтал. Он притянул Феликса обратно к себе почти резко, целуя безр всякой осторожности. Их дыхание смешалось; кухня вокруг словно растворилась в золотистом свете ламп, а живая рыбка-татуировка, вынырнувшая Феликсу на шею, возмущённо ткнулась носом Жене в подбородок, явно требуя внимания. — Да она ревнует, — выдохнул Женя между поцелуями. — Наоборот, она поддерживает мои интересы. Феликс снова поцеловал его — еще глубже и настойчивее. И где-то на границе сознания Женя вдруг понял удивительную, почти пугающую вещь: впервые за очень долгое время ему не хотелось убегать. Ни от чужих чувств, ни от собственных, ни от человека, который сейчас держал его так бережно и крепко одновременно. За окнами шумел дождливый Петербург. А внутри квартиры на канале Грибоедова два идиота, которых давно стоило запереть в одной комнате и заставить честно поговорить, наконец перестали притворяться.